Мрачные зарисовки

      Окутанный предрассветным туманом, утонувший в серебряном свечении, сад будто сошел со страниц старой сказки.       Женщина в длинном белом одеянии шла, касаясь пальцами стволов всех деревьев, что попадались ей на пути. Туман клочьями лип к подолу ее платья, и, казалось, она была богиня этой предутренней прохлады, ледяной росы и обложенного серыми тучами неба.       Она шла медленно, словно хотела пропитаться настроением раннего осеннего утра, и длинные, почти до пят волосы облекали ее светлую фигуру темным плащом.       За ней с большой корзиной в руках семенила девочка лет десяти. Она была одета куда скромней: поверх залатанного коричневого платья у нее был повязан грубые холщовый передник, да еще накинут настоящий плащ. Волосы — точно того же темного оттенка, что у женщины в белом — у нее были заплетены в простую косу, едва достававшую до пояса.       Неровный шаг девочки выглядел куда быстрее, чем мягкая поступь женщины, однако она все равно отставала от красавицы на несколько шагов, ведь бережно придерживала свою ношу.       Наконец они очутились на берегу реки. Казалось, меж двух берегов, что поросли изумрудной травой, струилась не вода, а ртуть — столь сильно в этот час серебрилось легкое течение. Женщина сделала знак девочке, и та осторожно опустила на траву свою корзину, после чего бегом скрылась в том же направлении, откуда только что пришла.       Женщина в белом осталась на берегу одна. Она села на землю ровно на том месте, где стояла; пока она пыталась устроиться поудобнее, на секунду приподняла подол платья, обнажив свои босые бледные ступни.       Сквозь тонкую кожу на ее кистях и запястьях просвечивали ниточки вен; казалось, она согнет руку слишком сильно — и та отломится, как у фарфоровой куклы. Пальцы у женщины были белые и длинные, сразу видно — привычные плести обереги и косы. Несколько старых ожогов были свидетельствами того, что она варила зелья и отвары.       Минуту-другую женщина глядела вдаль, потерянно переводила взгляд и все равно видела только туман. Затем она осторожно пододвинула к себе корзину и отогнула край тоненького синего одеяльца, которым та была накрыта сверху. Внутри, как зверек в маленькой теплой норке, спал младенец, а рядом лежало письмо.       Женщина взяла конверт, повертела в руках. Буковками-бусинками на нем было выведено: «Доброму человеку, который решит приютить это дитя».       Весь прошлый вечер она провела, сочиняя это письмо. Она пыталась объяснить, кто ее ребенок и вместе с тем не испугать тех, кто будет это письмо читать, настолько, что они отказались бы спасать дитя.       Пока она марала и рвала лист за листом, младшие сестры — маленькая ведьмочка и обычная, хотя и проницательная девочка — донимали женщину вопросами о том, не собирается ли она утопить ребенка.       Она не собиралась. Но равно женщина в белом знала и то, что дитя ведьмы и колдуна должно быть воспитано не здесь и не так, даже не ею.       Хрупкая, с точеными чертами лица ведьма, выпускница северного университета вопреки всем остереженьям избрала для себя не самого простого парня, а того, что ей понравился. После она горько за это поплатилась, когда выяснила, что он был столько же колдуном, сколько она сама — ведьмой.       Женщина вгляделась в лицо спящей малютки, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на нежность. Затем она вновь прикрыла верх корзины одеяльцем, прошептала какую-то формулу, сделала пасс руками и наконец опустила корзину на воду. Та тут же чуть покачнулась и неспешно поплыла вниз по течению.        Ведьма провожала ее взглядом, пока могла видеть, но лишь только ее дитя окончательно скрылось в сероватой мгле, она отвела глаза. Туман начинал рассеиваться, тяжелые свинцовые тучи светлели, рискуя вскоре совсем разрушиться и украсть магию момента.       Женщина поднялась на ноги, отряхнула свое платье. Как ни странно, на белой ткани не осталось ни мокрых пятен от росы, ни зеленовато-коричневых разводов. Белое одеяние выглядело точно так, как тогда, когда женщина лишь вошла в сад.       Начинался рассвет, и медлить было нельзя.       Ведьма встала спиной к течению, повела руками и переплела пальцы в странном знаке.       В ту же секунду вокруг нее закружились золотые и темно-синие песчинки. Вначале их было немного, но с каждым мгновением становилось все больше и больше. Вихрь закручивался все сильнее, пока наконец золотой с темными проблесками кокон не окутал всю тонкую фигурку ведьмы.       Пляска энергий продолжалась несколько минут, ничем не тревожимая, а потом вдруг произошло сразу два странных события.       Вихрь неожиданно прекратился сам по себе; он исчез, будто его и не было, а песчинки энергий растворились в воздухе; только ведьма казалась теперь куда старше, вены проступили и на ее висках, а глаза запали, словно она не высыпалась много недель.       В ту же секунду снопами темно-синих искр рассыпалось пространство под ближайшим из деревьев. Образовалась черная прореха в пространстве, и из нее вывалился мужчина — путник в запыленной одежде. Он протянул руки к женщине, рванулся вперед, желая подхватить ее тело, хоть грудь ведьмы уже не трепыхалась дыханием. Он хотел, он пытался — но не успел.       Тело женщины в белом одеянии опустилось на воду. Больше ничего сделать не мог даже такой колдун, как он.       Из груди путника вырвался глухой стон, несколько рыжевато-пегих излишне отпущенных прядей упали ему на лицо; белая ткань ведьминого платья пропитывалась водой, и течение понемногу уносило ее вдаль.       Потяжелевшая и оттого посеревшая ткань тянула ведьму вниз, а волосы расплылись вокруг ее головы темным ореолом.       Потом тело ведьмы вдруг начало бледнеть, сквозь него стала просвечивать вода, и в конце концов через несколько минут от женщины в белом одеянии не осталось ничего — она растворилась в предрассветной дымке, стала частью тумана.