Мрачные зарисовки

      Его вновь разбудил крик. Кто это кричит каждую ночь, столь отчаянно просит о милосердии?       Он знает лишь то, что это был не он сам, а кто-то другой. Знает… или лишь хочет убедить себя в этом?       Ему ведь не о чем кричать, верно? В отличие от многих, у него есть крыша над головой и работа, на которую нужно идти с утра. Он же не сделал ничего плохого.       Так почему тогда ему в течение вот уже многих месяцев снятся эти сны?       В глубине души он знает, кто в этом виноват. Но он не готов; он не может пойти к ним добровольно, хоть они и ждут его уже много лет.       Его глаза болят от этой темноты, в которую он пялится сотни ночей, будучи не в силах уснуть. Беленый потолок комнаты в ночных потемках кажется бесконечным небом, где нет ни единой звездочки, а одна лишь космическая тьма, и лампочка без абажура видится в ней чем-то вроде затерянного корабля.       Вот так пялиться вверх каждую ночь, медленно сходить с ума, ничуть не лучше, чем отдаться на их волю. Он заставит себя быть готовым, отречься от своей сущности, растоптать свою гордость и прийти к ним, лишь бы только прекратить пытку. Они должны получить свое — и они получат. Завтра, быть может, или через неделю, он поднимется и пойдет к ним. А сегодня он хочет спать: просто лечь и закрыть глаза, только чтобы не было снов. Он ведь не спал много ночей.       Нет ничего хуже, чем видеть то, чему еще предстоит случиться. Горька и тяжела память о том, чего еще не было.       Он видел это мириады раз и еще столько же раз увидит: горящие дома, кричащие люди, взрывы и всполохи пламени над городом. Ад, кромешный ад, но такова судьба людей. Они смеются, пока другие плачут прямо перед ними. Они любуются на свои лица в журналах и на уличных плакатах, но уже на следующий лень эти журналы становятся никому не нужны.       Сегодня он хочет спать, просто провалиться в небытие — и все, хоть на несколько часов уйти из этого мира, сбежать из кошмара.       Нет! Ему хочется дать пощечину самому себе. Он пойдет сегодня. Довольно откладывать, довольно!       Он отрывает голову от неудобной подушки. Холодный пол кусает голые ступни, накативший озноб напоминает о ноябре за окном. Так идти нельзя, он замерзнет по дороге. Он не зажигает электричества, находит одежду наощупь. Какая-то часть его яростно противится принятому решению, но он собирается, невзирая на свои страхи и неготовность полностью отринуть себя.       Вот и истертые джинсы, вот и рубашка. Сложнее всего — зашнуровать ботинки. Замерзшие пальцы не слушаются, отказываются завязывать узелки. Он пытается согреть руки дыханием, и в конце концов ему все же удается обуться. Лишь после этого, уже почти окоченев от холода, он натягивает куртку. Он уже направляется к двери, когда вдруг вспоминает еще кое о чем. Это «кое-что» должно его вести. Дурные мысли ореолом кружат вокруг его головы, пока он выбирает нож из тех, что есть на кухне.       Сначала он собирается провести острием по ладони, но чувствует — это не поможет, не такой жертвы они хотят. Тогда он касается холодной кромкой лезвия чуть выше, там, где мраморно-синими прожилками под бледной тонкой кожей светятся вены, и чуть надавливает, а режет. Он не ощущает боли, однако полоска пореза тут же наполняется кровью. Жертва принесена. Теперь он может идти.       Он выскальзывает из дома — старой многоэтажной коробки из серых панелей — стараясь быть как можно тише, ведь тьма кругом беззвучна. Только луна шепчет, и кровь зовет его. Пусть ночь холодна и всего пару минут назад он дрожал, замерший, но по спине все равно течет ручейками пот. Облизнув губы, он чувствует привкус пота и на языке. Кровь зовет его, кровь ведет к ним.       Раньше он, несмотря на все, еще верил, что в этом мире есть что-то такое, чего не дано предсказать или подстроить даже им.       Любовь.       Он считал, что им не дано предвидеть ее, что любовь свободна даже тогда, когда они, как кукловоды, управляют остальным. Он верил, что даже в самые худшие времена негодяи не доберутся до этого светлого чувства.       Как же он ошибался…       Кровь зовет его, и он идет все быстрее и быстрее; вокруг мелькают лабиринты улиц. Рассыпается каплями-осколками отражение ночи в лужах, когда он наступает в них. Ни в одном, даже самом маленьком оконце не горит свет. Город словно вымер, только шелестят о чем-то деревья в аллеях, пробужденные легким дуновеньем. С неба глядит одноглазая хищница, и холод подбирается все ближе даже к нему. Кровь зовет его, и он сам не знает, куда идет.       Он чувствует, как их становится все больше и больше вокруг. Они тянут к нему свои липкие руки, они присасываются к его коже, ранят его. Хватают его, пытаются задержать в грязной подворотне, закутке между двумя домами, чтоб смерть нашла его именно здесь. В его волосах кровь; она стекает на лоб, мешает ему видеть.       Но он вырывается. Он не готов подчиниться им. Он бежит все дальше и дальше, и каждый новый шаг дается ему легче предыдущего. Он ушел от них, он справился, и он несется вперед — легче тумана, быстрей ветра, тише ливня. Он уходит из этого мира, прощается с чужой ему землей, ведь он справился, он победил!