Мрачные зарисовки

Спекшиеся высохшей слюной рты, измученные жаждой маленький тела… Уна проходит между рядами коек, приглядывается к показателям на табло, фиксирующих активность сердца и мозга каждой из тех, что должны стать идеальными солдатами. На другом конце огромной залы раздается тихий писк. В среднем около двадцати пяти девочек не выдерживают перестройки, а у Уны это уже третья за день. Уна быстро находит нужную койку. Показатели на нуле, кожа на маленьком личике будто воск, а на губах — нежная улыбка, словно дитя видит приятный сон. Что же, лучше так, чем когда умирают в муках, но Уне все равно хочется плакать. Она присаживается на корточки у койки, проводит ладонью по стриженой голове девочки. Закрывает глаза — и проваливается в другую реальность. Теперь она сама маленькая девочка, лежащая на койке. Уна открывает глаза, и ее захлестывает одно чувство — чувство потери. Так странно — она не боится, хотя и не представляет, где находится и как сюда попала. Она пытается вспомнить, чего именно ей не хватает, — и не может. Осторожно поворачивает голову то в одну сторону, то в другую, считает койки вокруг: раз, две, четыре, десять… Почти на каждой — такая же маленькая девочка. Крашеные серые стены, беленый потолок — и больше ничего. Она может сосчитать ближайшие койки и девочек на них, читает горящую надпись «выход» где-то вдалеке, но не помнит даже своего имени… Прибор пищит вновь. Уна распахивает глаза. Быстро отсоединяет проводки, а затем жмет на кнопку вызова персонала на своем поясе. Вскоре появляются две тени в серых комбинезонах. Одна уносит тело девочки, другая — оборудование. Уна не обращает на них внимания, в ее сознании вдруг вспыхивает другая идея. Она вспоминает, что тогда эта койка тоже пустовала, и чувствует — это важно, важней всего остального. Она должна разобраться — и разберется. Однако пока она занята. Уна вновь бредет между рядами коек. Столько погубленных жизней, оторванных от мира душ — и спустя семь лет останется всего два с половиной десятка тех, кто получит возможности, какие и не снились бы им, не выпади им при баллотировке билет, ведущий в этот зал с серыми стенами и ровными рядами жестких коек. В следующие четыре часа умирают еще двое, а затем критическая точка пройдена. Остальные будут жить. Уна уверена в этом, а потому наконец позволяет себе прилечь на одну из опустевших коек. Часы на ее поясе показывают девять вечера, а значит, она была на ногах больше двенадцати часов. Уна не спит. Она знает: спать нельзя, иначе, если кто-то из девочек начнет приходить в себя, беды не миновать, и все же она прикрывает глаза и погружается в легкую дрему, балансирует на тонкой ниточке-грани между сном и реальностью. Ей снится странный сон. Две совершенно одинаковые и очень-очень маленькие — им не дать больше шести лет — светловолосые девочки бегут по цветущему саду, подбегают к деревянному крыльцу. Босые ноги мелькают на ступеньках. Девочка в голубом комбинезончике добегает первой, а ее сестра, в розовом платьице, оказывается рядом через секунду. Внутри дома, за французскими окнами, они видят стройную и светлую фигуру — это мама. Слева слышится какой-то шорох. Уна резко поднимается, едва вырвавшись из липких лап сна. Одна из девочек мечется на койке в полузабытьи, уже почти готовая очнуться. Уна поднимается, заправляет за ухо платиново-светлую прядь. Теперь она почти наверняка знает, что собирается искать, а пока она вновь принимается ходить между рядами коек, ожидая, какая из девочек проснется первой.

***

Через несколько месяцев Уна наконец оказывается там, куда ее тянуло — в архиве Центра подготовки. Ее допустили сюда лишь на час, лишь потому, что она всегда числилась на хорошем счету. Даже теперь, спустя всего ничего после зачисления, ее группа уже лучшая среди всех первогодок. Уна всегда верила, что у нее получится учить девочек… Нужный отдел Уна находит не сразу. Архив поражает ее своими размерами. На самых дальних полках еще пылятся дела первых девочек, что попали в Центр две сотни лет назад, а ближе всего ко входу — стеллаж с делами ее собственной группы, последнего набора. Уна могла бы узнать что угодно о любой из «своих», однако ее интересует вовсе не это, она идет вперед и проходит мимо еще двадцати пяти шкафов. У двадцать седьмого она останавливается. Дела обозначены старыми именами, теми, что девочки носили до Центра. Правда, к чуть скрываемой преступной радости Уны, на большей части папок стоят черные кресты — они значат, что девочка умерла. Не отмеченных печальным знаком папок всего около двадцати, и стоят они отдельно от остальных, на одной полке. Уна просто начинает перебирать их подряд. Первые пятнадцать штук она откладывает, едва открыв — там на фотографиях красуются ее подруги. С некоторыми она служила вместе, с некоторыми ее развела судьба, а одна сейчас здесь же, в Центре. Правда, работает она в больничном крыле, а не ведет собственную группу. На шестнадцатой папке Уне везет. С фотографии, приклеенной к титульнику, на нее смотрит улыбающаяся девочка, с платиновыми волосами, в голубом комбинезончике. Уна без труда узнает себя саму. Да и надпись в графе «Новое имя» гласит: «Уна». Уна садится на пол здесь же и под подергивающимся бледным светом строй электрической лампы на потолке принимается за чтение. Ей интересно будет прочитать, что записано в ее дело на основании ее отчетов, что писали ее учителя, но для начала ей довольно лишь первой страницы. Ее когда-то звали Ника Смит. «Примечания: младшая из сестер близнецов → Вера Смит» Оставив свою папку на полу, Уна возвращается к стеллажу, чтобы найти еще одну — с делом сестры. Через несколько минут она находит и ее, и с фотографии с подписью «Вера Смит» на нее смотрит точно такая же маленькая девочка, какой была она сама, только одетая в пыльно-розовое платье. Тогда, несколько месяцев назад, Уне снилось утро перед баллотировкой. У нее есть еще полчаса, чтобы прочитать обе папки и узнать хоть немного больше о себе и своем ангеле-хранителе — сестре Вере. Уна чувствует: именно сестра защищала ее все эти годы, и теперь она наконец понимает. Уна — это не только «одна». Уна — это еще и «вместе».