Лебединая песнь

      Коридор застыл в удушающей тишине. Демира смотрела на дверь, не в силах перевести взгляд. Её плечи были напряжены, ладони сжаты в кулаки.       Том не произнёс ни слова. Просто стоял чуть позади. Прошло пять долгих, вязких минут, прежде чем Реддл наконец двинулся с места.       — Идём, — бросил он коротко, не оборачиваясь. — Слизнорт ушел достаточно далеко.       Демира на секунду задержалась, сжав губы, и всё же пошла следом. Они вышли в безлюдный коридор. У студентов уже начался следующий урок и школа была пуста.       На мгновение Демире показалось, что он даст ей дойти в молчании, просто оставит в покое… Но, конечно же, это было наивно.       — Это было как-то слишком, не находишь? — лениво бросил Том, даже не взглянув на нее.       Демира с усилием перевела взгляд на Реддла и как можно безобидней приподняла бровь в немом вопросе.       — Не играй в оскорблённую невинность, — отрезал он сразу, — я оценил твои актерские навыки, но хватит.       Демира нахмурилась, Том продолжал сверлить ее недовольным взглядом, полным раздражения. Девушка сдалась. Она устала от этих противостояний. Она расслабила лицо, впервые за последний час, и мрачно взглянула на Реддла.       — Что именно слишком? – спросила она холодно, – не ты ли хотел что бы я перестала быть «пассивной»? Ты сам сказал, что..       — Она могла погибнуть, — резко перебил Том.       Это прозвучало жёстко. С таким нажимом, будто он действительно… возмущён?       Демира коротко хохотнула. Горько. Почти со злостью.       — А тебя это, конечно, очень волнует, – фыркнула девушка, – если бы погибла – не пришлось бы даже признавать, что ингредиент ей посоветовала я. Просто сказала бы, что не знаю, что она там закинула в котел.       Слова сорвались с губ неожиданно. И в ту же секунду вызвали холодок по спине.       «Что я только что сказала?»       Реддл резко остановился. Развернулся и впился в нее взглядом.       В его глазах не было насмешки. Ни удовольствия, ни раздражения. Только сталь. И полная, пугающая сосредоточенность.       — Нельзя допускать гибели учеников, — отчеканил он серьезно.       Демира застыла. Она даже моргнуть забыла.       — Это ты мне сейчас говоришь? — прошипела она, не скрывая возмущения. — Ты?       — Что тебя удивляет? — его голос стал мягче.       Демира не сразу нашлась с ответом. Она смотрела в эти темные глаза, пытаясь нащупать в них хоть крупицу логики. Справедливости. Или… хоть какого-то чувства.       — Первокурсник-грязнокровка не погиб, – продолжил он, – ты тоже в порядке, когтевранца я даже не тронул.       — Эшби вполне мог погибнуть! — сорвалась Демира. Голос её дрожал не от страха — от ярости.       Том раздражённо качнул головой, словно отмахиваясь от глупости.       — Не мог, — отрезал он, глядя на неё снисходительно. — В этом и разница между нами. Я держу всё под контролем. А ты — поддаёшься эмоциям и делаешь глупости.       Демира уже собираясь выдать всё, что о нём думает, но Реддл резко вскинул руку — не угрожающе, но властно, заставляя замолчать и продолжил.       — Ты отлично отвела от себя подозрения, — продолжил Том. — И да, будь она мертва — на тебя бы никто не подумал. Но ты вообще задумалась, что бы случилось после?       Он сделал шаг ближе. В его голосе зазвенел металл, резкий, как лезвие.       — Тарина — из богатой, чистокровной семьи. Её родители — влиятельные люди. Они подняли бы шум. Скандал. Это могло бы закончиться увольнением Слизнорта. Или полноценным расследованием. Или… — он выдержал паузу, — временным закрытием Хогвартса.       Он видел, как у неё чуть дёрнулась бровь. Как зрачки расширились.       — И что тогда? — мягко продолжил Том. — Ты готова вернуться в Болгарию? К своей семье, которая, кажется, мечтает от тебя избавится? В школу, где даже преподаватели тебя ни во что не ставили. Ко всем милым волшебникам, кто желают тебе смерти из-за отца и брата?       Он склонил голову чуть вбок, внимательно глядя на неё.       — Так стремишься снова остаться одна? Никому не нужной.       Он говорил тихо. Каждое слово вонзалось, как тонкая игла под кожу.       У Демиры перехватило дыхание. Внутри что-то сорвалось с цепи — вспышка гнева, обида, почти физическая боль. Волна эмоций вспыхнула жаром, поднялась к горлу и застелила глаза — всё вокруг стало мутным, словно она смотрела на мир через заляпанное стекло.       — А в чём разница? — выдохнула она, голос дрожал от напряжения. — Кому я здесь нужна? Тебе?       Последние слова сорвались с её губ нервным смешком — коротким, резким, почти истеричным.       — Да, — спокойно сказал он, словно обсуждал расписание занятий. — Не будь ты мне нужна, я бы уже сидел у Диппета и рассказывал, как ты довела Тарину до взрыва. Или, например, связался с Калфином и лично привел бы ему тебя, чтобы ты больше не путалась под ногами.       Он сделал шаг вперёд. Спокойно. Без спешки. Остановился совсем близко.       — Но я этого не делаю, так?       Он медленно поднял руку и, с пугающей деликатностью, заправил ее выбившуюся прядь волос за ухо. Его пальцы коснулись кожи — легко, почти ласково. Демира едва заметно вздрогнула.       — Я сказал, что ты можешь мне доверять, — его голос стал ещё тише. — И я держу своё слово.       Демира судорожно втянула воздух, сдерживая дрожь. В её глазах застыла вселенская усталость. Не было сил злиться, спорить, кричать. Всё внутри ломалось. Хотелось сдаться. Просто... отпустить.       Том, конечно, легко уловил все ее эмоции. Его губы едва заметно дёрнулись в улыбке.       — Может, ты не поверишь, — вкрадчиво начал он, — но я вовсе не получаю удовольствия доводя тебя. Видеть твою улыбку куда приятнее.       Демира едва не усмехнулась, но подавила это. Мышцы лица дёрнулись.       «Ложь.»       Он снова поднял руку и, подцепив пальцем подбородок, аккуратно, без принуждения, поднял ее лицо. Заглянув в глаза.       — Ты можешь делать что хочешь, — мягко продолжил он, — не нравится кто-то, хочешь отомстить, причинить вред – хорошо. Приди ко мне. Мы решим это вместе. Я никому больше не даю подобных вольностей. Но ты можешь.       Её сердце билось, как бешеное. Темнота в его зрачках засасывала, манила. Она будто смотрела в колодец, не зная, есть ли там дно. Дыхание перехватило. В один момент почему-то захотелось засмеяться, заплакать, закричать. Все разом.              Она отчетливо ощущала, что тонула. В нём. В себе.       — Всё может стать проще, — он наклонился ближе, их лица разделяли считанные сантиметры. — Только ответь мне на один вопрос, Демира.       Её имя прозвучало необычно. Чуждо. Так, словно он впервые произносил его по-настоящему.       Она резко выдохнула. Взгляд невольно метнулся к его губам. Всего на секунду, но он, конечно заметил.       — Какой? — хрипло, почти беззвучно спросила Демира.       Уголки его губ изогнулись в хищной, самодовольной улыбке. Его вторая рука лёгким движением скользнула к её талии. Он легко сжал пальцы. Осторожно, но уверенно.       — Почему ты напала на Тарину?       Она вздрогнула. Почти дёрнулась назад, но его руки сразу сжались крепче, не позволяя отстраниться. Не сжимая до боли — но держа. Просто контролируя.       Девушка замерла. Как марионетка. Послушная. Безвольная. Он тут же погладил ее щеку большим пальцем, точно награждая за покорность.       — Я хочу, чтобы ты сказала, — мягко, почти заботливо повторил он.       Демира зажмурилась на мгновение, сжала челюсти, её дыхание сбилось окончательно.       — Потому что меня бесило то, что она была рядом с тобой, — выплюнула девушка.       Он продолжал смотреть ей в глаза. Пальцы всё так же скользили по её щеке. Легко. Ужасно приятно. Невыносимо. Хотелось прижаться ближе. Но Демира оставалась неподвижна.       Губы Демиры дёрнулись, скривились от острого внутреннего отвращения.       — Бесило, что ты с ней гуляешь, — продолжила она, чуть громче, — что прикасаешься к ней, что она считает себя особенной из-за этого.       Глаза Тома горели чем-то странным. Удовольствием, властью.       — Почему же это тебя так бесило? — голос его стал ещё ниже.       Демира шумно вдохнула.       — Потому что ты должен делать это со мной, — выдохнула она, — не с ней.       Реддл тихо рассмеялся.       — Правда? — он приподнял бровь. — Выходит, я тебе нужен?       — Нужен, — сорвалось с её губ прежде, чем она успела подумать.       Он прищурился, на лице — откровенное наслаждение.       — Умница, — прошептал он, и в следующую секунду накрыл её губы поцелуем — горячим, требовательным, жадным.       Девушка ответила без колебаний. Её руки сами обвились вокруг его шеи, словно искали в нём опору. Губы с жадностью слились с его, неровно, порывисто, будто она пыталась стереть этим поцелуем всю боль, страх, вину. Пальцы здоровой руки вцепились в ткань мантии на его плече, сжались так, словно она хотела вдавить его в себя, растворить в себе.       Том сделал несколько уверенных шагов вперёд, притягивая её ближе, подталкивая Демиру к стене. Когда спина ударилась о холодные камни, он усилил натиск, стал агрессивнее — как будто теперь, когда она больше не могла отступить, можно было позволить себе всё.       Рука на талии сжалась крепче, до боли, почти до синяков. Потом скользнула ниже, на бедро, прижимая её к себе так тесно, что между ними не осталось воздуха. Затем вновь поднялась, оглаживая тело с нажимом, подчеркивая право собственности.       Губы терзали её — требовательно, грубо, но с какой-то болезненной нежностью, вызывая тихие, сбивчивые вдохи.       Где-то внизу, завязывался тугой узел желания. Она скользнула ладонью вверх, зарываясь в его вьющиеся волосы, сжала мягкие локоны, слегка потянула, вызывая хриплый, едва слышный вздох Реддла.       Он оторвался от её губ на короткий миг. Их взгляды встретились — её глаза были затуманены, в них читалась смесь растерянности, жара, желания. Его — удивительно ясные.              Спокойные. Лишь где-то глубоко плескался жадный, голодный блеск.       Пальцы, что до этого касались её подбородка, скользнули к затылку. Он взял её за волосы. Аккуратно, без боли, но настойчиво потянул вниз. Она подчинилась, открывая шею.       Реддл коротко усмехнулся и впился поцелуем в чувствительную кожу. Его губы прошлись вдоль тонкой артерии, язык ласково провёл по коже, и от этого прикосновения всё внутри Демиры затрепетало. С её губ сорвался тихий, жалобный стон.       Улыбка мелькнула на его лице.       «Мерлин, мы же в коридоре. Посреди школы…» — как раскалённая игла, в голову впилась мысль.       Собрав остатки здравого смысла, Демира подняла обожжённую руку и аккуратно, тыльной стороной ладони упёрлась в его плечо, пытаясь отстраниться. Неуверенно, нерешительно. Как будто сама не знала — хочет ли остановить его.       Реддл не сдвинулся. Напротив — он поднялся губами выше, оставив лёгкий, едва ощутимый укус на подбородке, и вновь накрыл её губы поцелуем. Вторая рука перехватила её запястье, которое всё ещё слабо упиралось в его плечо, и подняла его над головой, прижав к камню.       Губы вновь захватили её. Яростно, властно, выбивая остатки сопротивления и здравого смысла. Рука, что лежала на талии, скользнула под мантию, сжала кожу сквозь тонкую ткань блузки. Это касание вызвало табун мурашек, что пробежал по позвоночнику.       И она сдалась.       Её тело ослабло, прильнуло к нему, так, словно больше не существовало силы, способной сопротивляться. Том почувствовал это и его хватка на запястье ослабла. Ладонь скользнула выше. Он собирался переплести их пальцы, закрепить её покорность.       Реддл коснулся внутренней стороны её руки и вдруг наткнулся на свежий, влажный ожог.       Демира резко дёрнулась, зашипела от боли, инстинктивно отпрянула.       Он немного отстранился. Его взгляд изменился. Том медленно опустил её руку вниз, разглядывая воспаленную кожу.       — Что это? — голос его был хрипловат. Сдержанный, но в нём слышалась едва уловимая дрожь желания.       — Обожглась о котёл, — так же хрипло отозвалась она, не в силах говорить нормально.       Реддл поднял бровь. Его взгляд соскользнул с ожога на её лицо, пронизывая насквозь.       — Случайно, — поспешно добавила она.       Он смотрел пристально. Слишком долго.       — Случайно так не обожжёшься, — тихо, но твёрдо произнёс он, проводя большим пальцем по ожогу.       Демира снова зашипела от боли и слабо дёрнулась. Он сразу убрал палец. Не отступил, не отстранился — всё ещё стоял слишком близко. Так близко, что она чувствовала жар его тела сквозь ткань школьной формы.       — Не стоит идти с такой странной раной к мадам Страут, — его голос вернулся к прежнему — ровному, холодному. Как будто ничего не было. Словно минуту назад он не прижимал её к стене, не целовал ее жадно и яростно.       Он развернулся, всё ещё держа её за запястье, и коротко бросил:       — Идём. Посмотрю, осталось ли у меня заживляющее зелье.       И, не дожидаясь её согласия, просто повёл за собой, волоча вперёд по коридору, словно марионетку на ниточке. Его шаги были быстрые, твёрдые. Уверенные.       Демира безвольно плелась за ним, не сопротивляясь. Мозг отказывался включаться. Всё тело будто вибрировало от недавно пережитого.       До гостиной добрались быстро.Там было пусто, все студенты исправно сидели на занятиях. Только они вдвоём и гул подземных коридоров. Том распахнул дверь в свою комнату, привычным жестом зажигая свечи. Не останавливаясь ни на секунду, он втянул её внутрь. Одним движением Том запер дверь, раздался мягкий щелчок — и они остались наедине в тишине, сквозь которую слышно было только дыхание.       Он, не глядя на неё, направился к столу. Начал быстро перебирать ящики, в поисках нужного зелья.       Демира осталась стоять посреди комнаты на секунду потерянная, взвинченная. Потом, пошатываясь, села на край его кровати. Аккуратно, почти извиняясь. Дыхание выравнивалось, но в висках всё ещё стучало. Пульс был слишком быстрым. Тело — слишком чувствительным.       В голове мелькнула шальная мысль:       «А теперь мы одни, в комнате и здесь никто точно не помешает»       Глоток воздуха оказался слишком тяжёлым. Она быстро опустила голову, уставившись в пол. Щёки пылали. В голове невольно пронесся калейдоскоп далеко не самых приличных сцен.              Поцелуи, вздохи, стоны...       Пальцы сжались на ткани мантии, ногти впились в колено сквозь одежду.       «Прекрати.»       Она приложила все усилия, чтобы прогнать сладкую, мучительную дрожь. Чтобы вернуть себе хоть какую-то ясность ума.       Но это не помогало. Всё в ней — всё, что она пыталась держать под контролем, — трещало, гудело, звенело.       Том, наконец, нашёл нужное зелье и, не спеша, развернулся к ней. Он протянул девушке небольшую колбу, и свет свечей отразился на гладком стекле.       — Последнее, — заметил он как бы между прочим.       Демира подняла взгляд и медленно, с лёгкой тенью недоверия в глазах, взяла зелье. Пальцы коснулись его руки — на секунду, но этого хватило, чтобы в теле промчался слабый разряд.       — Спасибо, — тихо сказала она, опуская глаза. Голос её был хриплым, срывающимся, будто она не разговаривала уже целую вечность.       Осторожно вынув пробку, наклонила колбу над рукой. Жидкость закапала на свежий ожог, и почти сразу же из раны вырвался шипящий звук — зелье вспенилось, забурлило, залечивая ткань.       Боль ударила с новой силой. Демира стиснула зубы, но короткий, сдавленный стон всё же вырвался из её горла. Она не позволила себе остановиться — продолжала капать зелье, пока жидкость не окутала ожог тонкой светящейся вуалью.       Том молча наблюдал за ней, устроившись в своём привычном кресле в углу. Одна нога закинута на другую, руки сцеплены, спина прямая.       Когда Демира закончила, её рука дрожала. В уголках глаз собрались слёзы. Она молчала, тяжело дыша, вглядываясь в руку, где кожа уже начинала затягиваться.       — Не делай так больше, — наконец произнёс он. Голос был тихим, ровным, почти усталым. Взгляд при этом устремлён в стену. — Это глупо и бессмысленно. Хочешь выплеснуть эмоции — есть множество способов сделать это по-другому.       — Это забота или приказ? — пробормотала она с кривой, почти безжизненной усмешкой.       — И то и то, — не моргнув ответил он.       Она фыркнула. Горько, отстранённо.       «Так теперь я живу?»              «Ты сама этого хотела.»       Том наклонился вперёд, медленно, чуть прищурив глаза. В его движении была хищная грация, спокойная и уверенная. Он какое-то время молчал, изучая её.       — Почему тебе так сложно делать то, что я говорю? — спросил он наконец. Голос был задумчивый, почти ленивый, но внимательный.       Демира сжала челюсти. Слишком многое бурлило внутри. Гнев, стыд, изнеможение. И в этой буре наконец всплыла злость, направленная на всё и сразу.       — Потому что мне противно от самой мысли, что я должна исполнять чьи-то приказы, подчиняться кому-то. – Она говорила резко, с нажимом. Словно выплевывала отраву.       Том вдруг тихо рассмеялся.       — Ты же всё равно подчиняешься, — начал он, и в голосе его скользнула тень насмешки. — Отчиму. Брату. Законам. Школьным правилам. Преподавателям. Обстоятельствам.       Демира смотрела на него молча, но каждое слово впивалось словно острыми зубами в кожу.       — Если подумать, — продолжил он почти ласково, — ты одна из самых несвободных людей, которых я знаю.       Демира застыла. Она не двигалась, но внутри словно что-то сжалось. Её грудь тяжело поднималась.       Том не отрывал от неё взгляда. Он медленно выпрямился и подался вперёд, опираясь локтями на колени. Его глаза блестели. Голос стал ниже, тише.       — Я прошу подчиниться только мне. Только мне, Демира. Это проще, не находишь?       Она втянула воздух через нос, резко, как раненое животное. Она хотела что-то сказать. Возразить, но не нашла слов.       — Для тебя это свобода, — произнёс он мягко.       Том откинулся в кресле, скрестив руки на груди, и не сводил с неё взгляда. Его поза была расслабленной, почти небрежной, но в этой тишине каждый его вдох ощущался как давление.       Демира застыла. Её спина выпрямилась, плечи были напряжены до боли, как будто внутри что-то натянулось до предела. Она не могла оторваться от его взгляда — тяжёлого, холодного, и всё же обволакивающего, как капкан.       Она не знала, что сказать. И это бесило.       Молчание висело между ними вязко, почти физически. Как туман, в котором становится трудно дышать.       — И как ты это видишь? — наконец выдохнула она, заставляя себя усмехнуться, хотя уголки губ едва дрогнули. В её голосе слышалась усталость. — Я буду ходить за тобой тенью? В компании Малфоя, Кэрроу и прочих… нападать на детей по первому твоему приказу?       — Всё куда масштабнее, Демира, — перебил он, ни на секунду не теряя спокойствия. — Мои планы простираются далеко за пределы этой школы.       Она приподняла бровь, скептически, но с затаённым интересом.       — Политика лояльности к маглорожденным и полукровкам ошибочна, — начал Том жёстко, словно произносил речь, выверенную заранее. — Она тянет всё магическое сообщество ко дну.       Он сделал едва заметную паузу, затем с явным отвращением добавил:       — И особенно — это дурацкое стремление скрываться от маглов.       Слово «маглы» он буквально выплюнул, как что-то гнилое.       Демира не ответила. Лицо её оставалось почти бесстрастным, но внутри уже полыхало — то ли тревога, то ли страх, то ли странное, болезненное влечение к его уверенности.       — Волшебники обладают силой, знаниями, — продолжал он, уже с жаром в голосе. — Мы не должны прятаться. Мы должны править. Неужто ты считаешь иначе?       Пальцы Тома чуть сжались на подлокотнике кресла.       — Нет, — тихо ответила Демира. — Мне тоже претит необходимость прятаться. Ставить на один уровень потомков древних чистокровных родов, построивших этот мир, и тех, кто просто случайно оказался здесь… — она покачала головой, — это абсурд.       На секунду она запнулась, но потом продолжила:       — Но я не говорю о геноциде. Должно быть разделение. Классовая система, выстроенная во благо всех слоёв. Чистокровным — ради сохранения рода и защиты магического наследия. Маглорожденным — ради безопасности и мягкого вхождения в новую для них реальность.       Голос её стал холоднее, проникся горечью и отвращением:       — Мне противно оттого, что моя мать предала такой древний и знатный род ради интрижки с никчемным маглорожденным, который в итоге стал никем. Это мерзко. И именно от этого нужно избавить наш мир.       Том чуть наклонился вперёд, глаза блеснули.       — Должна быть чёткая иерархия, — произнёс он, — от маглов до чистокровных. От низшего к высшему.       — И ты хочешь встать на самой вершине этой иерархии? — спросила Демира. Её голос стал ниже.       — Верно.       — Хочешь стать новым Грин-де-Вальдом? — спросила она с горькой усмешкой, не скрывая иронии.       Лицо Тома скривилось в явном отвращении. Он даже слегка дёрнулся, словно от укуса.       — Нет, — отрезал он резко. — Грин-де-Вальд падёт. А я добьюсь своего.       Демира нахмурилась, чувствуя, как в горле встал странный ком.       — Ты правда думаешь, что он проиграет?       — Грин-де-Вальд — романтик, — с пренебрежением фыркнул Реддл. — Он наивен. Думает, что можно править, не испачкав рук. Это… смешно.       — И что в этом плохого?       — Он строит империю из слов, — пояснил Том, глядя в одну точку, будто видел далеко за пределами комнаты, — а не из страха. А проблема в том, что страх — единственная валюта власти.              Слова ударили, как хлыст. Демира внутренне вздрогнула.       Страх…       Но ведь Грин-де-Вальда уже боялись. По крайней мере — у неё на родине.       А Том считает, что этого недостаточно?       «Что же тогда собирается делать он?»       — Тем не менее, сейчас он силён как никогда, — осторожно сказала Демира, пытаясь сохранить нейтральный тон.       Том перевел на нее взгляд и слегка наклонил голову в немой усмешке.       — Ты правда веришь в него?       — Нет, — почти мгновенно ответила она. — Но моя семья — да. И я знаю, о чём говорю.       Он замолчал. На секунду.       — Он хочет убедить мир, что новый порядок принесёт благо, — медленно проговорил Том, словно рассуждая вслух. — Что магглы примут магов как пастырей.       Он усмехнулся, почти пренебрежительно.       — Он уговаривает. А не приказывает.       — И что в этом плохого? — голос Демиры стал тише. Она больше не иронизировала.       — То, что уговаривающий — всегда слабее, — отозвался он, глядя прямо ей в глаза. — Он ждёт одобрения, а не берёт то, что хочет.       Он сделал небольшую паузу, будто давая ей переварить сказанное.       — Пока он строит из себя спасителя, те, кто мог бы просто подчиниться, — сомневаются.       Тон его стал стальным.       — А сомнение — это медленная смерть для любой идеологии.       Демира отвела взгляд и растерянно пробежалась глазами по стенам. Ей вдруг стало очень некомфортно. Она впервые задумалась о том, что и впрямь разговаривает с будущим великим волшебником. Темным магом следующего поколения. Великим тираном.       — Его последователи верят в идею, — голос Тома стал спокойнее. Почти обыденным. — В красивую картинку, которую он нарисовал.       Он смотрел на неё пристально.       — А мне не нужна картинка. Я не собираюсь создавать веру в лучший мир, уговаривать и убеждать.       Он чуть подался вперёд.       — Мне нужна только преданность. Безоговорочная. Личная.       Эти слова вызвали щемящий жар где-то глубоко под ребрами. Они не пугали — они успокаивали. Они звучали… неправильно. Но не потому, что отталкивали — а потому, что манили. Как запретное прикосновение, от которого невозможно отказаться.       На языке был привкус стыда. И одновременно — облегчения. Пугающего, противного, но невероятно сладкого.       Она ненавидела себя за это. Но сердце билось чуть медленнее. Мир вокруг словно стал немного тише.              И ей не хотелось встать. Не хотелось уйти.       Хуже того — не хотелось спорить.       — Где же мне место в твоей иерархии? — глухо поинтересовалась она, не поднимая взгляда. — На что, по-твоему, годятся полукровки? Слуги? Рабы?       Том не колебался ни на секунду.       — Есть исключения, — отозвался он сухо. — Порой даже не чистокровные могут быть достойны большего. Хоть это и редкость.       — Какая гибкая политика, — усмехнулась Демира, скосив на него быстрый, колкий взгляд.       Реддл небрежно дернул плечами.       — Из любых правил есть исключения. Мир не делится на чёрное и белое, — произнёс он уверенно. — Он никогда не следует чётким законам.       Демира смотрела на него в упор. Что-то внутри неё зашевелилось — почти болезненное желание бросить вызов, пусть даже в последний раз. Ощутить себя значимой, особенной. Хоть на миг. Она выпрямилась, медленно скользнула ладонью по колену, собирая хрупкую уверенность. На лице застыла маска спокойстия — привычный щит. Губы дрогнули в легкой улыбке, глаза блеснули дерзостью.       Том ответил на её взгляд с тонкой, хищной настороженностью. Он чувствовал перемену, но не спешил разрывать молчание.              — Очень удобно, — сказала она наконец, медленно и отчётливо. — Особенно для того, кто сам полукровка.       Молчание взорвалось невидимой волной. Воздух в комнате будто сгустился, сделался тяжелым, вязким, обжигающим.       На лице Тома промелькнуло нечто редкое — искреннее изумление. Всего на долю секунды. Мгновение — и всё исчезло. Черты снова застыли. Только глаза сузились, а губы сжались в тонкую, жесткую линию.       И всё же — в глазах вспыхнуло пламя. Глухая, хищная ярость.       — Какая ты умница, — процедил он с ядом, — может, заодно объяснишь, почему я не должен прямо сейчас стереть тебе память?       Сердце сжалось, но Демира не дрогнула. Только пальцы незаметно вцепились в край юбки. Изнутри её трясло — холод, адреналин, тошнотворное волнение. Но в то же время она ощущала, как по венам разливается острая эйфория — власть. Хоть и зыбкая. Но настоящая.       — Потому что не так просто стереть воспоминание о том, что произошло давно, — парировала она негромко, не опуская взгляда.       Том склонил голову набок. Его движения стали медленными, угрожающими.       — И насколько же давно? — голос был ледяной.       Демира не дала себе колебаться. Пожала плечами с напускной небрежностью, хотя внутри всё сжималось от напряжения.       — Около месяца, — сказала она.       — И ты никому не рассказала?       — Нет.       — Зачем же тогда сказала мне сейчас?       Она на секунду замерла. Не знала. Не могла объяснить. Просто — вырвалось. Как будто нужно было. Как будто иначе нельзя.       — Потому что преданности не бывает без доверия, — осторожно начала она. Её голос звучал тише, мягче, но в нём была та редкая, хрупкая искренность, которую невозможно подделать. — Если я должна довериться тебе — доверься и ты мне.       Он смотрел на неё слишком долго. Не моргая. То ли разгадывал, то ли решал, что с ней делать.       Демира не двигалась. Напряжение в теле было невыносимым — она чувствовала каждый удар сердца, каждую долю секунды, что тянулась между ними.       Казалось, прошла вечность, прежде чем он заговорил.       — Забавно, — произнёс он наконец, тихо, почти лениво. — Ты жаждешь власти куда сильнее, чем я предполагал. Так хочешь быть значимой...       Он глубоко вдохнул, как преподаватель, размышляющий, стоит ли прощать дерзость ученика.       — Пожалуй, — протянул он, — я могу позволить тебе эту мелочь.       Лёгкая тень улыбки тронула уголок его губ — холодная, почти механическая.              Взгляд скользнул по её лицу, оценивающе, как по шахматной фигуре, чьё место он уже определил.       — Ладно. Храни мой секрет. – сказал он спокойно, – но раз ты говоришь о доверии учти – я не прощу даже мысли о предательстве.       «Он даёт мне играть в доверие. Не потому что верит, а потому что уверен в себе.»       Он знал, как она думает. Знал, как ломать.       И знал, как собирать по кускам.       Она тихо вздохнула, опуская взгляд.       Может, он прав. Может, подчиниться кому-то одному действительно проще, чем бороться со всем миром.       «Но почему именно ему?»       Сердце невольно сжалось, когда перед глазами мелькнула короткая вспышка — его губы на её. Его руки, его дыхание.       Страх, гнев, возбуждение — всё сплелось в один клубок, который она не могла распутать.       «Если это тоже часть игры — почему я всё ещё хочу продолжения?»       Том вырвал ее из раздумий:       — Ты хочешь ещё что-то обсудить?       Она долго смотрела на него. И наконец, тихо, сдавленно спросила:       — Ты целуешь меня потому, что хочешь? Или потому, что это способ… утвердить свою власть?       Том тихо усмехнулся. Взгляд его скользнул по ней с ленивым вниманием.       — Почему ты так категорична? — насмешливо отозвался он. — Либо одно, либо другое. Никаких полутонов.       — В чувствах и не может быть полутонов, — огрызнулась она с внезапной, острой обидой.              — Разумеется, могут, — невозмутимо ответил он. Словно рассуждал о погоде.       «Ответа он не дал,» — с горькой обидой отметила про себя Демира. Эта недосказанность оставила после себя неприятный привкус.       Том вдруг резко поднялся. Его движения были выверенными, грациозными. Он подошёл ближе, подал руку. Движение — странное, почти галантное.       Она замерла, на мгновение не понимая, что происходит, но всё же вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись — тёплые, сухие, твёрдые. Она встала с кровати, не отводя от него взгляда.       — Тебе стоит отдохнуть, — пояснил он.       Что-то болезненное кольнуло внутри. Но Демира сохранила лицо — коротко кивнула и направилась к двери.       Она уже тянулась к ручке, когда его голос, спокойный и властный, вновь разрезал воздух:       — Ах да. Слизнорт устраивает светский приём клуба в честь приближающегося Рождества. Через неделю. Ты пойдёшь со мной.       Демира застыла. Рука зависла над дверной ручкой. Тепло от свечей, мерцающих в комнате, казалось, вдруг стало обжигающим.       Она медленно развернулась и, прищурившись, посмотрела на него, словно стараясь разгадать, что это значит. Нервы были на пределе и от еще одного взмаха этих эмоциональных качелей она словно пошатнулась.       Том вдруг тихо рассмеялся.       — Не ищи скрытых смыслов там, где их нет, — сказал он, закатывая глаза с ленивой усмешкой. — Иди отдыхай. Если к вечеру придёшь в себя — сходим к озеру. Я даже, пожалуй, дам тебе почитать ту книгу из таверны.       Он говорил небрежно, но в голосе было что-то... личное. Почти забота. Или видимость заботы — как к разбитому механизму, который нужно аккуратно привести в порядок.       У Демиры внутри что-то дрогнуло. На секунду её пронзил странный прилив — то ли предвкушения, то ли волнения. Тёплый, хрупкий импульс, который мгновенно был подавлен. Она вновь надела свою маску — сжала губы, коротко вздохнула и кивнула.       — Хорошо, — тихо произнесла она, почти по-деловому. И вышла, не оборачиваясь.       Комната встретила её тишиной.       Она закрыла за собой дверь. Пальцы дрожали едва заметно, но она не придала этому значения. Не включая свет, машинально скинула туфли, расстегнула верхние пуговицы рубашки и, не раздеваясь полностью, опустилась на кровать. Ткань простыней была прохладной, словно чужая. Тело вспоминало другое прикосновение — горячее, властное, вызывающее трепет в груди.       Она закрыла глаза и постаралась сосредоточиться на дыхании. Медленно вдох, медленно выдох. Внутри всё клокотало, но звуков не было. Только мысль, ползущая из темени в голову:       "Что со мной происходит?"       События последних часов проносились в голове вереницей.       Тарина. Взрыв. Страх. Её обгоревшая кожа, её крик. Демира не чувствовала вины. Почти. Только глухое напряжение — от того, что всё могло выйти из-под контроля.       Затем — Том.       Губы. Тепло. Стена, к которой он её прижал. Его голос, опускающийся до шёпота, проникающего под кожу.       Она резко открыла глаза. Потолок был всё тем же, но теперь казался ближе. Словно давил.       — Это не то, — прошептала она. — Я не такая.       Она всегда была сдержанной. Старалась быть. Но сейчас... всё было иначе. Он ставил ловушки из слов, а она шагала в них сама. Сначала с подозрением, потом - с каким-то тупым облегчением. Словно в этой клетке наконец стало тише.       "Я не верю ему. Не могу верить."       Она провела рукой по лицу, по волосам, запустила пальцы в корни, натянула кожу, будто хотела вытрясти из головы его образ.       Бесполезно.       "С ним… правильно."              Эта мысль пронзила острее, чем страх. Она не верила словам, не верила его обещаниям — но в присутствии Тома было ощущение порядка. Словно весь её хаос наконец нашёл свое убежище.       "Глупость."       Она фыркнула, села, прислонилась спиной к изголовью кровати. Потянула плед до груди, обхватила себя руками, будто хотела не дать себе рассыпаться.       "Я не люблю его."       Нет, конечно, нет. Это не любовь. Это зависимость.       Где-то в груди возникла тяжёлая, липкая боль. Она накатила так неожиданно, что у Демиры перехватило дыхание.       "Я вовсе не сдаюсь", — попыталась она убедить себя.       Конечно она не сдавалась.       Она просто шла туда, где её принимают. Даже если это значило идти в пасть зверя.