the Night of Obsession

Утро начинается не с кофе, а с желания выпить. По крайней мере, для Ли Чжухона. Он открывает глаза, утыкаясь взглядом в бежевый потолок. Солнце ласково греет каждый уголок комнаты, поэтому всё вокруг кажется таким светлым и нереальным, будто Ли в дораме. Так тихо и спокойно, что даже мысль о младшем кажется неподходящей и ужасно неправильной. В их квартире всегда было темно. Не сказать, что не было уюта, просто он был пропитан горьким дымом и нужде друг в друге. Там соню Чангюна по утрам приходилось поднимать по несколько раз, там всегда был включен телевизор и Им что-то всегда напевал себе под нос, пока прибирался. Чжухон часто обращал на это внимание, потому что слух у младшего точно есть. О вокальных данных Ли ничего не мог сказать, но всегда улыбался, ловя себя на мысли, что Им будто мурлычет, и никогда ему не говорил причину улыбки. Чжухон не слышит абсолютно ничего, только гудящие на улице машины и собственное сердцебиение, и вдруг осознаёт это. Это был сон? Рыжий садится на кровати, когда чует странный запах. На самом деле, он ничуть не странный, но его появление здесь Ли объяснить не может, поэтому встаёт и открывает дверь, чтобы сделать шаг за порог комнаты и услышать шипящее на сковороде масло. Он трёт лицо ладонями, думая, что совершенно точно сошёл с ума, и проходит на кухню, следуя за ароматом специй. Брюнет у плиты палочками мешает рис с яйцами и параллельно отодвигает сковороду с кусочками мяса подальше, даже не оглядываясь на старшего. Он за секунды хватает ложку, снова мешает и кладёт одну порцию в небольшую глубокую тарелку. — Доброе утро, Чжухон, — кивает Им в полуобороте, только замечая проснувшегося. — Как спалось? Чангюн от своего занятия не отвлекается, палочками подхватывает несколько кусочков мяса со сковороды и кладёт на подушку из салатовых листов в тарелке. Чжухон только осознаёт, что до сих пор стоит в дверях, и мнётся несколько секунд, а после занимает место за столом. Он взглядом цепляется за спину младшего и думает, что тот немного разошёлся в плечах. Понятия не имеет, каким образом это могло произойти, но себя же подбадривает: с ним вообще много чудес случается. А Им наконец с готовкой заканчивает и разворачивается к старшему, чтобы поставить перед ним тарелку с завтраком и подать пару закусок. Раньше он всегда так делал, но сейчас Ли смотрит недоверчиво. Глюки ведь не готовят настоящую еду? Чангюн садится напротив, почти равнодушно кивая: — Ты можешь со мной не разговаривать, но поесть ты должен, — и складывает руки на груди, откидываясь на спинку. Ли под ожидающий взгляд тянет тарелку на себя и берёт палочки. Чангюн всегда хорошо готовил. Он любил делать это для старшего, поэтому сейчас рыжий не знает чего больше боится: попробовать и понять, что точно сошёл с ума, или разочароваться от осознания, что перед ним всё-таки уже другой человек. Но он пробует и с трудом давит слёзы. У него никогда не получалось так же, сколько бы ни тренировался, именно так мог только Чангюн. Рис тает во рту рыжего, он проглатывает мясо и только после этого поднимает взгляд на автора. — Ну как? Ли вдруг вскидывает брови на секунду, выдавая, что думает о чём-то интересном. Он всё ещё молча берёт палочками один из овощей и невозмутимо протягивает младшему. Им от неожиданности неестественно резко выпрямляется и уже спокойнее наклоняет голову вперёд, чтобы губами обхватить предложенное, всё же стараясь не касаться палочек. Чжухон облизывается, пытаясь сообразить, почему так поступил, и снова ковыряется в тарелке, пытаясь не торопиться. — Восхитительно, — заключает Им, проглатывая и следя за реакцией опустившего голову парня. Тот еле заметно кивает, продолжая завтрак, а брюнет не может сдержать улыбку, — вообще ничего не чувствую. Он снова улыбается от растерянно-удивлённого взгляда старшего, а Чжухон ловит себя на том, что широкая улыбка снова кажется ему безумно привлекательной, поэтому медлит, витая в своих мыслях. Он мнётся и наконец подаёт голос, хоть и неуверенно: — Спасибо. — Не за что. Я немного отвык за это время, — Чангюн так по-родному знакомо кивает, а Ли оглядывает его снова. Солнце наконец приветствует его собеседника, теплые лучи охватывают плечи и локоны, что Им понимает только по тени на столе. Живой он бы точно почувствовал припекающие пятна на спине. Он снова усмехается, уже чуть более криво. — За какое, кстати, время? — Три года, — Ли беспокойно поглядывает на младшего, прожигает взглядом свою толстовку на чужом теле. Брюнет снова кивает и тянется к лежащему на столе телефону старшего. Тот дёргается, но парень только смотрит на дату и вскидывает брови. — Не трогай моё. — Хорошо, — Чангюн даже не напрягается, моментально блокирует экран и отодвигается немного от стола, привлекая внимание рыжего и ловко стягивая с себя его кофту. Под ней оказывается чёрная футболка, а Чжухон вдруг чувствует себя виновато. Чангюн просто делает то, что привык, но на недовольства старшего не обижается, молча подчиняясь. — Завтра ровно три года, — поясняет Ли. Им удивлённо хмурится, не зная, что сказать, но рыжий перебивает. — Как это? — Что «это»? — уточняет младший, руками перебирая собственные волосы, которые почему-то путаются сильно. — Что с тобой было эти три года? Как и почему снова здесь? Расскажи хоть что-нибудь, я ничего не понимаю, — Ли заканчивает с завтраком и отодвигает тарелку. Он видит, как Чангюн на автомате порывается встать убрать на столе, но молча касается его руки, прося сосредоточиться на нём. У Има кожа до странного холодная, а у Ли от этого мурашки. Он снова может коснуться его. — Ничего со мной не было. Помню, как меня вывели на сцену, как надели петлю, а тебя всё не было и не было. Я так хотел тебя увидеть напоследок и так не хотел, чтоб ты меня видел, — Чангюн рассказывает неторопливо, а рыжий губы облизывает, стараясь проглотить ком в горле. — А когда наконец увидел, она затянулась. Ещё несколько секунд я пытался вдохнуть, сказать что-нибудь. А потом всё, в глазах помутнело. Как будто уснул. Щёлчок — и я на полу проснулся. Смотрю, что комната чужая, встаю, а ты на кровати спишь. Чуть не кончил от радости, — невесело усмехается Им, стараясь не смотреть на старшего, которого точно за живое задел. Или стараясь скрыть ложь — он никогда не умел ему врать. — Не знал, что думать. Но сразу почувствовал, что что-то не так. Будто в другой вселенной. В окне другой вид, чужая квартира, вещей моих совсем нет, ещё и дышу как-то странно. Вообще воздуха не чувствую. Ты ещё рыжий. К зеркалу подошёл, а там вот. Синяки по всему телу и шрамы эти на шее. Будить тебя не решился, чтоб не напугать. — Чтоб я сам проснулся и от страха умер, да? — сквозь подступающие слёзы хмыкает Ли, пытаясь встретиться взглядом с младшим. — Ну не умер же, — Чангюн инициативу старшего сблизиться поддерживает, поднимая глаза на него. Им замолкает, анализируя эмоции рыжего и разглядывая его лицо. Тот повзрослел, набрал еле ощутимо, линия его челюсти немного сгладилась, а под глазами исчезли преследовавшие его последние годы синяки. Зато какой-то тянущейся печалью разошлась по его телу сконцентрированная ранее в омутах чёрных глаз злость. Раньше Ли всегда был напряжён, будто старался удержаться на рассыпающейся под ногами землёй, заводился легко и легко отходил. А сейчас в его глазах осел пепел прошлого. Наверное, здесь Чжухону не о чем так печься, никто не звонит с регулярными проблемами, никому не нужно покупать сигареты через день. Это, кстати, было одной из причин, почему Чангюн бросил. Последний год он не курил. Ли и до этого давал ему деньги, но школьнику брать было стыдно, да и продать ему всё равно не могли. Просить он тоже не стал, но Чжухон вдруг стал держать несколько пачек на подоконнике. Каждый раз, когда Чангюн ночевал у него, а под утро собирался в школу, Ли давал ему по пачке, стоя в коридоре, и каждый раз просил, чтоб тот потерпел. Когда они уехали, Им уже не курил, но одна пачка всё равно всегда лежала на подоконнике. На всякий случай. — Ты куришь? — Нет, — Ли несвоевременность вопроса игнорирует, а брюнет тянется к двум лежащим у окна упаковкам. Чангюн ловко вскрывает обе по очереди. Одна, чёрная, знакомо шершавая, а внутри абсолютно целая. Вторая, белая с красными горизонтальными полосами, ещё в упаковочной плёнке, хоть и небрежно порванной. Им недосчитывает пару сигарет и закрывает пачку. — Моя девушка курит, — поясняет рыжий. Чангюн замирает на пару мгновений, выбрасывает коробочку из рук и по привычке втягивает носом кислород, хотя сам ничего не чувствует, ни движения воздуха, ни расправившись в груди лёгких. Он моргает пару раз, растерянно хмыкнув. Ясно. — А зачем ей две пачки? — он к старшему оборачивается, пальцами стучит по столу. — Чёрная моя. Она знает, что её нельзя трогать, — почти спокойно выдаёт Ли, зная, что Чангюн знает. Им кивает. — Прости. — За что? — За то, что тебе пришлось пережить. Чжухон не отвечает. Он не может сказать, что младшему не за что извиняться, но и требовать от него чего-то тоже нет смысла. Поэтому только кивает, пытаясь одолеть неожиданно повисшую неловкость. Им бы сейчас обсуждать мелочи по типу разбитой тарелки или покупки новой одежды, хотя серьёзные темы всё равно надо будет обсудить рано или поздно. — Тебе идёт, — снова подаёт голос Им, когда пауза затягивается. Он уже смелее оглядывает отросшие волосы цвета свежего апельсина и разлитого по небу заката. Чангюн улыбается: он, может, и умер, а внутренний поэт, которого он, между прочим, все 18 лет жизни пытался в себе убить, до сих пор жив. Чжухону совершенно не нравится, как стучит у него сердце от этой улыбки. Не от грустного оскала, которым награждал его последние часы Им, а от искренней клыкастой улыбки. — Спасибо, — а у самого в груди всё сжимается от черных ласковых глаз. Он не уверен, любит ли его ещё Чангюн, но сама мысль об этом вдруг выбивает его из колеи. Перед ним парень всей его жизни, которого он потерял, а потом пытался сделать вид, что ничего не было. Не было обещания и не было чувств. Им хочет сказать что-то ещё, но комнату заполняет неприятная трель звонка. Ли не торопится оторвать взгляда от младшего, но замечает, что тот оглядывается на телефон, где «Чеён» на экране. Рыжий нажимает на зелёную кнопку и прикладывает телефон к уху, из которого раздаётся женский голос. Чангюн не может разобрать, что она говорит, но парень напротив кивает через пару мгновений, кидает короткое «хорошо, скоро буду». Он встаёт, снова избегая внимательного взгляда, и скрывается в своей спальне. Брюнет хмыкает и поднимается, чтобы убраться. — Надолго? — Чжухон обувается, когда в коридоре появляется младший, расслабленно прислонившийся к косяку в дверях гостиной. — Не знаю, наверное, — Ли выпрямляется, хватает куртку, уже хватается за ручку входной двери, когда слышит ещё одну просьбу. — Не забудь застегнуться, на улице холодно, — Им кидает это по привычке, спокойно оглядывая замершего старшего. — Когда я вернусь… ты ещё будешь здесь? — брюнет не может разобрать интонацию, но, похоже, это заслуга Ли, успешно скрывшего своё раздражение или волнение. — Как хочешь. Чжухон не отвечает, уходит, не запирая за собой дверь. Чангюн чуть позже задумчиво открывает её, оглядывает светлый подъезд, но за пределы квартиры не выходит, напряжённо вздохнув. В голове крутится въевшаяся за столько времени картина. Значит, уже три года. Ровно три года назад испуганный до смерти Чангюн вдруг звонко вздохнул и подскочил на кровати. Растерянно осмотрелся, неторопливо поднимаясь на ноги и тихо спрашивая у себя, не в аду ли он. Потому что за первые 16 лет жизни изрядно пожелтевшие обои поднадоели, а кровать скрипела уже столько, сколько Им себя помнит. Он выходит из комнаты, его почти тошнит от выкрученного на телевизоре звука и сковывающего по рукам и ногам страха. Он успел забыть это место, ведь доверил перевоз его вещей своему парню и так и не появился в этому доме после… после… На диване сидел его отец, бездумно переключая еле работающие каналы. Чангюн замирает, испуганным котёнком смотрит на огромного пса. Из кухни слышит болтовню матери и невольно хмурится, делая несколько шагов по её направлению. Мама действительно оказывается на кухне, она мешает суп и разговаривает с кем-то по телефону. Абсолютно обычная, абсолютно живая. Чангюн глазам не верит, мозгу не верит. Он оглядывает себя — форма на нём новая. Не этой школы. Ощупывает — в ухе небольшая серьга, которую ему Минхёк надел. Надел, когда Чангюну было 17. В 17 его здесь уже не было. Им вылетает из квартиры, в коридоре напяливая старые кеды. Мужчина в коридоре подъезда толкает школьника в плечо, не удосужившись подвинуться на лестнице. Тётушка, всегда навещающая соседку Имов, машет Чангюну рукой, замечая его. Но Им выходит на улицу, оборачивается вокруг себя, будто не может понять, что пытается найти. «Хён», — лампочкой загорается в голове осознание, и брюнет срывается на бег, даже не сомневаясь в выбранной дороге. Он за минуты добирается до дома старшего, бьёт по двери, нетерпеливо зовёт парня. Но никто не отвечает, внутри ничего не слышится. Чангюн тогда сам открывает дверь, удивлённо обнаружив, что та не заперта. Но новое открытие ещё сильнее поражает его. В доме не находится ни одной вещи старшего. Совершенно. И, вроде бы, очевидно. Но Чангюн лично закрывал этот дом перед отъездом. В шкафчике должны лежать старые журналы возлюбленного, а на полке забытая Чангюном зарядка. Но этого нет. Им вылетает на улицу, просит у прохожего телефон и по памяти набирает номер. Брюнета трясёт, он прижимает трубку к уху, не в силах перестать метаться из стороны в сторону. В динамике холодное «набранный номер не существует». У Чангюн точно сдаёт крыша. Как это — не существует? Им просыпается в скрипучей кровати и встречается взглядом с пожелтевшими обоями. Брюнет подскакивает, выходит в коридор, где звук работающего телевизора заглушает все остальное. Толчок в плечо, помахавшая ему тётушка. Всё это заставляет Чангюну нахмуриться, выходя из дома. Приходит в голову другая идея — на вокзале ему выдают билет на сегодняшнее число в город, уже знакомый Иму. В поезде тепло и сухо, а трепетное предчувствие убаюкивает. Просыпается брюнет в скрипучей кровати и встречается взглядом с пожелтевшими обоями. Он снова испуганно озирается, но в коридоре всё ещё кричит телевизор. Отца на диване не оказывается, а Чангюн не думает об этом, вылетая в подъезд. Толчок в плечо, помахавшая ему тётушка. Почему снова? Почему он не в поезде? Он снова просит у прохожего телефон, звонит, не слышит ответа. Предпринимает новую попытку уехать, уже не засыпая в пути. Что-то здесь совершенно точно не так. Дорога занимает часов 5, но Им ни капли не устаёт, с вокзала сам бредёт домой, не может справиться с волнением и… Дверь не открывается, а внутри стоит тишина, хотя старший точно уже вернулся с работы. Чангюн не выдерживает, несколько раз из последних сил бьёт по двери, почти плача от бессилия перед происходящим. Из двери напротив вдруг выходит молодая девушка, их соседка. — Что Вы делаете? — Чангюн трёт глаза руками, пытаясь разбудить себя. — Мина, — он знает её имя, знает, с кем она встречается, знает, какое молоко она берёт, потому что они как-то встретились в магазине. — Где мой брат? — Откуда Вы знаете моё имя? — удивлённый тон режет слух. Она что, смеётся? — Я живу здесь уже год, мы год назад познакомились, — у Има терпение последнее кончается, а брюнетка напротив смотрит всё так же непонимающе. — Простите, но я Вас первый раз вижу. А в этой квартире никто уже года три не живёт. Может, Вам нужна помощь? Нужна, определённо. Им не отходит от двери до самой ночи, ожидая старшего или не зная, что дальше делать. В 12 его начинает вырубать. В глазах темнеет, а погружаясь в сон, он уже слышит твердый голос телеведущего. Чангюн уже привычно подскакивает на кровати, вылетает в подъезд, чтобы заметить ещё кое-что неладное, когда доберется до двери подъезда без происшествий. Он оглядывается, тётушка, навещающая соседку, машет ему. Чангюн хмурится, возвращается на лестницу и поднимается домой, никого не встретив на площадке. Он заходит в свою квартиру, зовёт мать, но не слышит ответа. Телевизор шумит, но отец его не смотрит, а как только школьник перешагивает порог кухни, телефон на столе звонит. Почему? Они же должны быть здесь, разве нет? Им ничего не понимает и нервничает сильнее от того, что не может найти возлюбленного. Он вдруг ярче осознаёт потребность в нём. Ему больше никто не нужен. Чангюн мечется, пытаясь сообразить, где родители, где сосед и почему все делают вид, будто Чжухона, прожившего в этом мире свои 20 лет, не существует. На следующий день на улице не оказывается тётушки. Позже — Мина не выходит из дверей, несмотря на шум в подъезде. Через неделю Чангюн никого не встречает, выходя на улицу. Ни единой души. Он бездумно ходит по улицам, чувствуя себя сумасшедшим и действительно сходя с ума. Встречая нового человека, он уже знает — завтра его здесь не будет. Вскоре он перестаёт вставать с кровати. Через два месяца пропадает ведущий новостей — заставка сменяет тишину, предполагаемую под текст. Тогда Чангюн понимает, что исчезновение людей происходит без его участия. Ну, по крайней мере, у него есть достаточно времени ещё, пока не исчезнут все люди или пока он не умрёт. Очнувшись на диване в незнакомой квартире, он пялит взглядом в потолок и пытается уснуть, не веря реальности.

***

Чжухон возвращается, когда на часах уже 6 вечера. На улице сравнительно тепло, к чему Ли не может привыкнуть все три года. Понемногу включают на улице огни, небо светлеет, а закат наступает удивительно долго. Он не знает, ждёт ли увидеть дома младшего, но успокоиться не может. Им забрался с ногами на диван, поглядывая в окно и листая каналы. Рыжий садится рядом, вертя в руках свой телефон и чувствуя какое-то разливающееся по телу облегчение. Он не замёрз, но почему-то устал и, похоже, проголодался. Весь день провести с девушкой оказалось достаточно трудно. Та просила съездить с ней к семье уже давно и Чжухон ведь обещал, но всё равно забыл. Поэтому сегодня не был особо готов, не знал, куда себя деть, и не смог даже поесть, казалось бы, со всей душой приготовленный матерью Чеён обед. Та считала Чжухона собственным сыном с момента, когда Ли упомянул, что он круглый сирота. Рыжий был неимоверно благодарен, но именно сегодня давился жареной говядиной, не понимая причины, ведь женщина готовила вкусно и, Ли уверен, именно так ощущается забота матери. Только проскочившая в голове мысль «У Чангюна мясо мягче получается» костью встала поперёк горла, не давая ни вздохнуть, ни проглотить её. Электрический разряд прошёлся по пальцам рыжего, когда он подсознательно сравнил обед с семьёй девушки с тысячами завтраками и ужинами с младшим и совершенно точно проклял себя за это. Потому что белый домик с сочным газоном и двумя очаровательными детьми совершенно точно не входили в его планы на жизнь, а ещё стремительно меркли на фоне воспоминаний их первой с Чангюном годовщины. Он тогда снова поднял глаза на Чеён — милую, ярко улыбающуюся брюнетку, на пару лет уступающую ему в возрасте и никогда при нём не матерившуюся. А перед глазами всё равно стоял Им. Даже не тот, который, возможно, ждёт его дома, а тот, который хмуро толкнул его в школе, при их первой встрече, и скрылся в кабинете. Так разочарован в собственном выборе он давно не был, поэтому только вежливо извинился, уверяя, что не голоден. Рыжий поворачивается к младшему и неосознанно надувает губы, выдавая, что хочет сказать что-то, но Им прерывает, не отрываясь от телевизора: — Голоден? Ли кивает, не задумываясь над ответом, а брюнет откидывает длинную чёлку с глаз, поднимаясь со своего места. Младший изменился. Эмоциональность его внутренняя угасла, а равнодушие, Ли чувствует, не наигранное. Гюн на кухне неторопливо накладывает ужин в тарелку старшему, обдумывая произошедшее сегодня. Стоило ли ему уйти? Почему ни одного язвительного комментария по поводу его нахождения здесь хозяин квартиры не выдал, ведь он ясно дал понять, не закрыв дверь. Им в глаза старшего не смотрит, возвращаясь в гостиную и ставя перед ним тарелку и банку газировки. И снова скрывается на кухне, где свойски вскрывает чёрную упаковку и вытягивает из неё сигарету. Зажигалка на подоконнике голубая — не самый любимый цвет Чангюна, но тот сейчас не привередничает. Он придерживает сигарету руками, поджигая конец, и оглядывает свои чистые ногти. Кончики их, правда, посинели, но всё могло быть и хуже — его, как-никак, убили. Он хочет подойти к старшему и прямо спросить: счастлив ли ты здесь, без меня? «Здесь» и «без меня» Иму неожиданно хочется заменить или объединить. То ли от слащавости и излишней драматичности получившегося выражения, то ли от скребущего изнутри грудь чувства взаимозаменяемости этих частей. Чангюн верил, что часть мира, в которую он мечтал попасть и фактически попал, — сказочное место, где он точно сможет найти счастье. За последние годы к формулировке прибавилось незамысловатое «вдвоём». Только вот Чжухон попал. И одно из условий выпало из его жизни. Смогло ли второе компенсировать потерю? Чангюн затягивается последний раз, так и не чувствуя ни единого вдоха и выдоха. Это больше от привычки успокаивает, ведь он не знает, в состоянии ли его мозг воспринимать импульсы нервной системы, а сердце разгонять по телу полученное в легких вещество. На улице догорает закат, уступая надвигающейся тьме. На часах почти 10 вечера. — Спасибо, — первое, что слышит Им, заходя в гостиную. — Не за что вроде, — неопределённо отвечает брюнет, присаживаясь рядом. Он снова утыкается в телевизор, хотя давно уже не помнит, о чём говорил ведущий какой-то длинной программы. — Чангюн, — рыжий всем корпусом разворачивается к парню, кладя голову на сложенную на спинке дивана руку. — Давай поговорим. — Вчера ты не особо горел желанием, — равнодушно пожимает плечами Им, прежде чем выждать ещё несколько секунд и повернуться в ответ. — Давай. О чём? — Как ты себя чувствуешь? — Ли сверлит его взглядом, осматривает идеально гладкие щёки. Будто младший только что побрился. Те, правда, болезненно бледные, поэтому уступают в привлекательности фиолетово-бурым синякам на приоткрытой шее. — Знаешь же, что никак, — Им внимание в свою сторону игнорирует, бегая взглядом от растрёпанных волос Чжухона до его же чёрных джинс. — Не может же быть совсем никак. Ты же хоть что-нибудь чувствуешь, — Ли прав. Что-нибудь он точно чувствует. Но не то, что может выразить словами. Какая-то необъяснимая тревога и подавленность это, определённо, чувства. А ещё знакомый трепет, когда он смотрит на Ли. А ещё желание снова умереть, когда он понимает, с кем его бывший возлюбленный провёл день. — Отвратительно себя чувствую, — заключает Им. — А ты? — Идентично, — кивает Чжухон, пытаясь поймать взгляд младшего. — Кто ты? — Им Чангюн, 1986-2004, — усмехается брюнет, вызывая в собеседнике одновременно укол злости от невесёлого замечания и прилив невыносимой нежности от родного взгляда и скромной улыбки. — Я не… Дурак, я не об этом. Кто мы теперь друг другу? — Хён, с каких пор мы говорим на такие темы? Помнится, вместо того, чтоб просто предложить мне встречаться, ты швырнул в меня презиком и молча дернул за ремень. — С тех пор, как не знаем твоей видовой принадлежности. — Как грубо. — Чангюн, давай серьёзно. — А что ты от меня ждёшь? — неожиданно спокойно выдаёт Им, наконец заглядывая старшему в глаза. — Ты встречаешься с, я уверен, сногсшибательной красоткой, а я почему-то до сих пор живу в твоём доме. Дорогой, разберись со своей личной жизнью. Я — твой бывший, если соблюдать законы морали. — А если без законов морали? — То я труп-невидимка в твоём доме. Так или иначе, ничего хорошего не выходит, — Ли замолкает, не находя аргументов против. Чангюн зависает на несколько мгновений, опустив взгляд и прокручивая в голове прошедшие три года. А сейчас перед ним сидит тот, кого он не осмелился увидеть даже во снах. Его мечта смотрит с надеждой, совершенно растаявший от забытого чувства, и обдумывает вопросы, которые ещё стесняется задать. Тишина повисает в комнате, а солнце окончательно садится, лишая комнату естественного, да хоть какого-нибудь, освещения, помимо телевизора. Чангюн опускает взгляд, всё ещё не в силах успокоиться. Тревога усиливается, а моральные бои с старшим — слишком для него сейчас. — Переночуй здесь, — просит неожиданно брюнет, поглядывая на часы, где 11 вечера светится на дисплее. Чжухон ещё пару секунд пялится на взволнованного Има и кивает, вставая с дивана. Он молча раскладывает мебель, не задев сидящего на ней брюнета, и ложится прямо так, буркнув ленивое «застелю позже» и подкладывая под голову одну из подушек. Чангюн оглядывает приземлившееся рядом тело и неторопливо, осторожно выпрямляет ноги, придвигаясь ближе и опускаясь на спину. Ему ведь не положено стесняться перед бывшим парнем? Но он всё равно снова оглядывается на часы и только после этого поворачивается к ожидающему этого Ли. Брюнет нервничает сильнее, но всё равно инстинктивно придвигается ближе. Будто так и надо. Рыжий внимательно наблюдает за метаниями Чангюна. Он не знает их причины, но знает, что не хочет, чтоб младший волновался. Это ведь теперь его ответственность, да? Брюнет дёргается, когда его ладонь осторожно сжимают и прикладывают к чужой груди. Им чувствует, как его руке передаются равномерно сильные импульсы. Кончики пальцев его бьёт током от теплой кожи, а Гюн вдруг замирает, пытаясь предотвратить подступающие слёзы, когда понимает, что это биение сердца старшего. Ритм его ускоряется, когда Чангюн встречается с Ли своим темным блестящим даже в темноте взглядом, и Чангюн это чувствует. Чувствует всеми фибрами разорванной в клочья души, на воскрешении которой даже не надеялся. Слёзы всё же копятся во впадинке у уголка глаза, стекают по вискам, а Чжухон не понимает, но по привычке не спрашивает, размазывая их по бледной коже свободной рукой. Брюнет шумно вдыхает, хотя и не имеет потребности в этом, когда старший опускает взгляд на, очевидно, его губы и подаётся вперёд. Им колеблется всего секунду, прежде чем в ответ приподняться, прижаться ближе и принять самый горький поцелуй в его жизни. Губы у старшего мягкие и пухлые, совсем как раньше, и Чангюн впивается в них, пытаясь снова ощутить их тепло. Он жмётся ещё ближе, только сейчас понимая свою потребность в том, чтобы согреться в чужих объятиях. Осознание невозможности этого стучит набатом в голове, будто звонок с урока или крик кукушки в часах, и оставляет новые раны на и без этого покалеченной душе. Но смесь только родившихся в нём чувств и преобладающий в ней страх наконец дают младшему осознать скоротечность времени. Снова погружаться в забытье до чёртиков не хочется, страшно снова чувствовать сжимающуюся на шее петлю и снова на глазах у него. Одна мысль о том, что он снова его покинет, пробирает до холодных ныне костей, и только сейчас Чангюн чувствует себя живым как никогда. На щеках Ли остаются мокрые следы, а Чангюн обхватывает его лицо руками, на секунду разрывает поцелуй, давая захватить побольше воздуха, и ненасытно втягивает старшего в новый, уже более страстный. Он глаз не открывает, но готов поспорить, что губы рыжего уже начали пухнуть, а щёки зарделись, как это было всегда. «Пожалуйста, ещё немного», — думает Им, жмурясь и поглаживая пальцами местечко за ухом, где кожа особенно горячая и проходит линия роста волос. Чангюн не знает, что ощущает возлюбленный, но для него исследующий его рот язык горячий невыносимо, как и мягкая щека, в которую он утыкается носом. Как только младший отстраняется, теплота чужого рта покидает его с последним вздохом, и Чангюн криво улыбается, ощущая себя самым беспомощным на свете. А парень напротив смотрит заворожённо и медленно растягивает губы в улыбке, неверяще анализируя лицо Има. Брюнет большим пальцем вытирает влагу с лица возлюбленного, задерживается на глубоких ямочках и в ответ улыбается уже искренне. Вдруг зрачки его сужаются и он испуганно оглядывается на часы, где 00:03 на дисплее. Он снова смотрит на старшего, уже ласково, и проводит ладонью по бледной щеке, стремительно холодеющей. — Я скучаю, — признаётся Ли, на что Чангюн на секунду прикрывает глаза, понимающе кивая, и обвивает шею старшего руками, прижимает его к себе, перебирая жёсткие волосы на затылке.

***

«Завтра в 10 у меня ;)», — гласит сообщение на экране Чеён, и она сверяется с часами, стучась в дверь квартиры парня. Но ответа не получает ни через минуту, ни через две, ни через десять, поэтому жмёт на ручку и с удивлением отмечает, что дверь не заперта. Врач приехавшей вслед за Чеён скорой в графе «Причина смерти» выводит кривоватое: «Остановка сердца».