Игра пианиста

      Хаос, повсюду бушевал хаос. И все эти выкрики, страстные высказывания заглушали всё вокруг. Этого стоило ожидать — был разгар вечера. Некоторые несли несуразный бред, чему поспособствовал алкоголь. Другие же раскрывали все свои помысли и тайны.       — Элизабет! — вдруг кто-то выкрикнул со стороны входа. К девушке, стоявшей рядом с фонтаном, подбежал парень, держа два стакана с неизвестной жидкостью. — Вот, держи, — продолжил он, подав сестре стакан.       — Что это? — спросила Элизабет, понюхав странную жидкость янтарного оттенка — спиртное, неудивительно. Она ещё никогда не пробовала такие крепкие, тем более мужские, по её мнению, напитки. Элизабет всё время наблюдала за отцом, за тем, как он выпивал со своими приятелями. Она часто воображала себе, каково это попробовать столь опьяняющий напиток. Но даже её мать, любившая хорошенько повеселиться, никогда не пробовала эту «смесь». По словам бывшей миссис Голдфишер, запаха столь мерзкого она в жизни не знала.       — Тебе это действительно важно? — поведя бровями, с подозрением спросил Дэниэл. Он часто замечал взгляды сестры на все неизведанные и неиспробованные ею вещи. Элизабет была слишком любопытной. Дэниэл не был сторонником разгульной жизни дам. Он ненавидел женщин с глубоким декольте, невольно притягивающих к себе посторонние взгляды, намекая на готовность поддаться мимолётным увлечениям. Но один глоток алкоголя не мог никому навредить.       Элизабет не ответила. Она лишь вновь понюхала жидкость, а затем, немного задержавшись, поднесла стакан к губам.       — Редкостная гадость! — поморщившись, сказала она. Элизабет не поняла, понравилось ей или нет, но реплику она произнесла быстро, не задумываясь. В любом случае, Дэниэл больше не должен был давать ей это. Элизабет боялась реакции отца. Он не любил, когда женщины пили алкоголь. Генри считал, что это развращает женщин, но при этом добавляет статуса мужчине.       — Виски тебе не нравится, но что насчёт этого пианиста? — спросил Дэниэл, легко улыбнувшись. Дэниэлу он понравился, Эдвард напоминал ему Элизабет. Он был таким же, как и она — снаружи хрупким, но внутри готовым постоять за себя. Но в Эдварде он не видел ту беззаботность, ту радость, что была у сестры. Этим они и различались.       — Об Эдварде? Он талантлив, обаятелен и красив. Не спорю, он мне мил, — ответила Элизабет и улыбнулась. С Дэниэлом она была словно открытой книгой. Элизабет никогда не лгала ему, а он ей. Это было их давним детским договором. Взрослели они, но договор не нарушали. — А что ты думаешь? — её глаза засияли, а она ещё шире улыбнулась.       — Соглашусь с тобой, сестра, — они рассмеялись. Это было их минутой радости . Жаль, что только минутой.       — Дэниэл, Элизабет, что вы здесь делаете? — строго спросил их отец, вышедший в сад. — Почему вы здесь? И где, чёрт побери, этот мистер Мэнсон? — Генри поджал губы, а его серо-голубые глаза широко раскрылись, седые волосы были растрёпанны, а руки сильно его дрожали, чему поспособствовал алкоголь. Он сердито смотрел на детей, сжигая их своим взглядом.       — Он внутри, — ответил Дэниэл. — Мы с Элизабет решили подышать свежим воздухом, — поведя рукой, продолжил он. Дэниэл любил злить отца. Только вид Генри заставлял Дэниэла закатывать глаза. Он был готов сделать всё ради денег и лишней бутылки виски.       Генри не просто не любил своего сына, он его ненавидел. Каждый его промах, неосознанное движение заставляли Генри дрожать от злости. Дэниэл же оставался холоден, эта черта передалась ему с материнской стороны. Фейрберны всегда были холодны со всеми, отстранёнными от окружающего мира. Их решительность, уверенность и холод помогли пройти им в высший свет. Голдфишеры были благородными и великодушными, но храбрости у них явно не хватало. Видимо, Элизабет и Дэниэл были слишком разными по части характера — Элизабет передалась черта Голдфишеров, а Дэниэлу, несомненно, Фейрбернов.        Генри подошёл к сыну. Он был готов ударить его со всей своей силой. И он это сделал. Вот так была сильна его ненависть. Он пал до такого низкого поступка. Никакого благородства и гордость здесь не было. Генри вовсе не ударил своего соперника, одного из своих главных врагов, он ударил своего ребёнка, того, кого с теплом растил все эти годы, но также и того, кто испортился у него на глазах, словно старая кукла.       — Отец! — выкрикнула Элизабет. Дэниэл лишь легонько дернулся. На его губах была кровь. Дэниэл, подняв глаза на отца, улыбнулся ему. Генри доказал, насколько оказался слабым, слишком слабым. Элизабет, широко раскрыв глаза, с ужасом смотрела на отца. Она видела это не в первый раз, но её реакция оставалась прежней. Элизабет вовсе не боялась своей участи, она опасалась за Дэниэла и отца. Элизабет была слишком доброй, можно сказать, наивной. Каждый раз после таких выходок Генри молил о прощении, но вовсе не сына. Дэниэл давно не был ему сыном, он был братом его дочери. Он стыдился Дэниэла. «Красота единственная пригодная в тебе черта!» — говорил он Дэниэлу. Генри молил свою дочь о прощении, говорил, что это его последний жалкий поступок, что такого больше не повторится. Он лгал об этом, каждый раз. Но Элизабет не могла уйти от отца, она верила в него, Дэниэл же не мог её оставить. Все они были связаны.       — Он со своим талантом сделает Голдфишеров самой значительной семьёй. Эдвард отличная партия для Элизабет, — сказал Генри и, взглянув на сына, неприятно поморщился. Их ненависть была взаимна.