Подарок для Деда Мороза!

Нежданов       — Дмитрий, поймите, после вашей травмы такие сны это лучшее, что могло с вами случиться, — уже не молодая, но, по глазам вижу, опытная и довольно умная женщина-психотерапевт в третий раз объясняет мне одно и то же. Перед ней лежат листы с моими амбулаторными выписками, которые я в упор не помню, зато узнаю на них свою подпись, и свежее МРТ, где чёрный по белому написано, что травма была.       — Все это похоже на… — устав доказывать, берусь за голову и ненадолго прикрываю глаза.       — На дурной сон? — помогает мне, я с улыбкой мотаю головой.       — Скорее наоборот. Эмоции только положительные, хоть почти и не помню картинок. Обрывки какие-то, деревянный стол хорошо помню, резной, большой загон… — говорить, что после таких снов, даже обрывочных, у меня встаёт на утро так, что гвозди забивать можно, но некуда, неуместно.       — Может у вас в детстве была ферма или вы жили в Якутии?       — Нет. Я даже в деревне толком не был, на севере и подавно.       — Попробуйте переключиться на работу. Это всегда помогает. Чем быстрее будет восстанавливаться ваш мозг, тем скорее подсознание придет в норму.       — В том то и проблема, доктор, — поднимаю на нее уставший, пустой взгляд, — мне кажется, я не хочу этого забывать.       Она выписывает мне таблетки, а я по плану выкидываю рецепт. Ещё мне успокоительных не хватало. Я ведь спокоен. Всё нормально. Только работа теперь до тошноты, да и рожи все эти, которых словно рентген считываю, в глаза ведь улыбаются, а по сути…       Попробовать забухать? Не хочется. Сложно убедить организм, что ему надо, когда даже сам не понимаю, за что пить: за выздоровление или за упокой. Вообще ничего не хочется. Хотя вру, трахаться просто до трясучки, но перевспоминав всех бывших, не стоит даже на Свята. Это вообще откровенность, наверное, место в голове, которое отвечало за этого человека, как раз и отбило. К счастью. Но где-то уходит, а где-то прибывает. Знать бы ещё куда пришло, да в таком количестве: до сих пор не знаю, что делать и куда бежать. Собственное бессилие выматывает похлеще суточной работы, от денег нет никакого удовлетворения, уже вечерами сижу игрушки мастерю, подсунула же соседка свой старый скворечник починить, вот теперь развлекаюсь, чиню всей округе, заодно разукрашиваю. И везде олени. Просто навязчивая идея — завести оленя.       Сны больше не приносят покоя, одно беспокойство и тревогу. Что-то грядёт, и я не знаю что. Это тот случай, когда пора подкладывать соломку, но ты как бы уверен, что олени её сожрут, и кому-то будет больно всё равно. Атмосфера нагнетается. И когда дохожу до точки кипения — от непонимания и злости уже нет спасения, и будто во мне для чего-то хорошего вообще не осталось места, и осталось сделать всего шаг к пропасти…       Смотрю в окно, решая то ли отвлечься, то ли сигануть с третьего этажа офиса, чувствую, как челюсть опускается вниз, и как ни стараюсь, не могу захлопнуть рот… Олени. Всё, блядь, докатился! Теперь я вижу галлюцинации! А что если всё это время я был в дурке и сбежал?.. А что если я сейчас в дурке?! Вот открою глаза, взгляну на мир, а вокруг от мира только белые стены и бинты, которыми руки и ноги привязаны? Страх сковал похлеще удавки, пальцы задрожали.       Решаю, что всё — хватит. Или я сейчас же во всём разберусь или добровольно сдамся мозгоправам.       С грохотом ставлю кружку на стол, срываюсь вниз по лестнице, распихивая идущих навстречу. Потом извинюсь, наверное.       Влетаю лицом в летний вечер, тёплый воздух после кондиционера кажется жалящим, вязну в нём, словно в киселе, и даже бежать становится труднее, а может ноги уже не несут. Но добежав до площадки, не вижу никого. Мой вопль: «Да твою-то мать!» — слышали даже в соседнем лесу, там, ну поворот налево, потом прямо по тропинке… Почему именно там?.. Какой еще тропинке?!       Встряхиваю головой, мигрень прошла, да и в целом состояние отличное! Может все шарики на место за ролики встали? Это типа стрессовая ситуация всё вернула на места?.. Но глядя на растерянные, да что уж там, охреневшие рожи коллег, уверенность моя поубавилась. Следуя за мигрирующими зеваками, заруливаю за угол. Состояние тихого шока длится минут пять. Ей богу, не меньше, я просто стоял столбом, пока рассматривал, как перед моей машиной выстроились по парам олени. Северные олени… По парам… Вот лучше бы я оказался в дурке! Там хоть понятно, что делать, бейся себе головой об мягкие стены и таблетки ешь, а тут что?! Стратос       — В этом году я был плохим мальчиком, — голову не поднимаю, поэтому вижу перед собой только два копыта и часть оленьего пуза. — Воровать людей плохо. Мне дед говорил. А я не слушал, — дотянувшись, чухаю мех, олень ерзает, может ему щекотно. Но он тёплый, а я хочу понять, могу ли чувствовать ещё хоть что-то кроме холода.       Странно, но нет больше желания лезть на стены или мерить шагами комнату, орать на снег или срывать на ком-то злость. Вообще никаких эмоций. Внутри меня чёрная дыра, и она больше не засасывает в себя никого, только меня. Всё хорошее, что было, а было его не много, все эмоции и чувства, она спасает, и я даже знаю как это называется — смерть. Дед не сказал мне правду, видимо, не хотел лишать этого удивительного опыта, возможности не боясь полюбить. Он знал, что будет так. Поэтому и говорил, когда приходит время, и вся энергия растрачена — демон умирает. Промолчал правда, что умирает он от любви, не сумеет в одиночку справляться с чувствами и, дойдя до высшего предела тоски, начинает уничтожать сам себя, потому что поделиться не с кем. Это жестоко. Получается по сути нас и не проклинал никто, только ограничил в передвижениях, а обязанности… да кто его знает, может прадед сам хотел вину так загладить, может хотел сделать кому-то добро… вероятно, отдавая эмоции, можно было прожить дольше, делясь с людьми и забирая у них плохое, благими делами выгадать для себя время, но такой вариант мне не подходит. Устал. Не могу больше.       — Я прогуляюсь пойду… — в последний раз провожу по жестковатой шерсти и твёрдо встаю, но не сделав и шагу, натыкаюсь на тёплый шерстяной бок. — Так надо, — не успокаиваю, нет, просто констатирую факт и, пока ещё есть хоть немного сил, останавливаю для зверя время. Олень остаётся в той же секунде, а своё я перематываю вперёд, удаляясь всё дальше в лес.       Снег сыплется без конца с неба, как будто кому-то даже там он надоел, и его решили весь свалить мне на голову. Троп нет, ни единой тропы, которые знал все по пальцам и даже во сне мог бы нарисовать карту точной местности. Ну и чёрт с ними!       Ноги в кроссовках вязнут в сугробах почти по колено, пробираться настоящая пытка, но когда тебе некуда торопиться и обратно идти нет нужды, то путь в один конец перестает быть испытанием, становясь спасением, а так двигаться уже легче.       Очередным порывом ветра едва не сбивает с ног, ухватившись за пушистую ветку ели, устоял на ногах. Боли от засаженных в ладони заноз — нет. Холода в ногах — тоже. Даже в остывающем от таких скотских температур теле нет холода. Ничего нет.       Я уже перешёл черту, за которую заступать не должен. Тулуп сжёг, как лягушечью кожу, а посох вообще не нашёл, так же как и остальных оленей. Был бы рад, если бы они просто ушли, а то подохнут с голоду. Хотя вру, не рад, мне всё равно.       Краем уха сквозь крик зимы слышу шорох, почти неуловимый, он сильнее любых чувств, это вшитый столетиями в подсознание инстинкт самосохранения. Кровь густеет от ужаса, перестают шевелиться ноги, как вкопанный, замираю посреди опушки. Голова покорно опущена вниз, руки сжаты в кулаки, но страх слишком велик, чтобы оставаться безучастным, поэтому взгляд мечется по теням деревьев, стараясь увидеть своего врага.       Медленное движение справа, почти ленивое, вальяжное. Вырвавшаяся из туч луна ненадолго освещает холм, давая рассмотреть скалящуюся морду существа, отдаленно напоминающего волка, задние лапы которого стекаются в один чёрный сгусток и зловещей мантией тянутся за ним по белоснежному, переливающемуся серебром снегу, не оставляя следов.       Медленно сглатываю собравшуюся слюну, но как ни стараюсь, ком в горле всё равно остаётся. Истеричное желание отступить, давлю в зародыше. Бежать уже бессмысленно. Да и некуда. А доставлять этим тварям удовольствие поиграть в догонялки — ниже моего достоинства.       — Ну, и чего тянем?.. — спрашиваю в излюбленной для себя хамоватой манере. Фоном в голову лезут мысли, что можно было временами вести себя приличнее, а не быть таким редкостным придурком. Глядишь, и Димка бы вернулся, хотя как бы он вернулся, если он меня уже забыл. А я хочу, чтобы он помнил. Хотя бы просто ощущение меня, не то, что с нами было, не чувства даже, а просто меня, что я такой в его жизни был.       — Ну же?! — крик свой не узнаю, звучит слишком плаксиво, от собственной слабости тошноты прибавилось, и нестерпимо сильно сдавило в груди. Наверное, это желудок, сомневаюсь, что сердце у меня есть. — Вы же так долго этого хотели! — тени вокруг начинают двигаться быстрее, рассекая лунный свет, гасят его своим количеством, создавая даже при свете — ночь. Глаза зажмуриваю и открываю снова, и ничего, только тяжёлое, обжигающее дыхание совсем рядом, оно то скользит лезвием по лицу, то лижет окоченевшие руки, отступает и напирает снова. И я устал ждать боли, поэтому с криком кидаюсь вперёд сам…       К моему ужасу боль не последовала, я врезался во что-то мягкое и от удара в бедро упал на спину, а вот крик раненого животного ещё долго звоном гремел в голове.       За секунды всё исчезло. Поляна осталась пустой, не считая меня и этого дурацкого оленя, который слушаться не хочет совершенно.       — Ты мне самоубийство испоганил, засранец! — заорал со злости, стараясь делать вид, что лужица крови на снегу под его лапой меня вообще не касается. А оно касалось. Да так, что сам не ожидал. На глаза навернулись слёзы. И жалости. И злости. Олень положил голову на снег и отвернулся. Кажется, сегодня не мой день.       — Какого хрена?! — на эмоциях выдаю туда, где тени всё ещё бродят, только теперь подступить боятся. Чем ближе приближаюсь к раненому животному, тем чётче осознание… А нет смысла меня больше убивать. Цель существования этих существ — держать взаперти меня. Меня, демона-недоучку взявшего себе силу, с которой не справился. А сейчас… Прислушался к себе. Ни единой капли магии во мне не осталось. И сдохну я сам тут от обморожения, так что незачем об меня клыки марать. Может, конечно, они вообще вегетарианцы и жрать демонов им невкусно, просто цель у них такая… Что если этот мир в принципе не такой, каким я его себе придумал? Если он лучше, чем я видел? И люди тоже умеют любить? И даже демонов? И демоны. И даже оленей… Кстати, про оленей. Сползаю к нему в снег, приваливаюсь к часто вздымающемуся боку.       — Ну и какого Оскара ты притворяешься?! — олень злостно дёрнул ухом. — Цапнули-то разочек, не оторвали же ногу, и крови там, как из носа, вечно с тобой что-то не так, хорош притворяться, я сам обос… испугался очень! — последнее уже ему кричал, чисто на эмоциях, которых, кстати, стало слишком много. Они полезли даже из глаз, а, может это просто снег на лице растаял. Я не стану плакать из-за дурной оленины…       — Слушай, — начинаю серьёзно, утерев рожу от воды, а оленю наспех перемотав ляжку своим шарфом, не потерянным только чудом. Красноносый бяшка заинтересованно поднял голову. Я же говорю, он странный. Оленю уже интересно, и он готов на новые подвиги! — А если силы у меня нет, то у кого она теперь есть?.. — молчит. И слава Всем. — А я теперь в люди могу? — молчит. — А если кого-то найти надо, смогу? — молчит. — А ты мне, типа, сейчас жизнь спас? — всё верно: хлопает глазищами, носом шмыгает и молчит. — Ну, спасибо. Хотя я бы и сам спр… Гад! — выплёвываю сквозь зубы ругательство, когда меня кусают за плечо, да так, что отмороженные орехи звенеть начинают.       А на душе всё равно плохо. Вроде от проклятья своего избавился, радоваться надо, а как подумаю, что на кого-то его переложил, аж дурно делается. Внутри начинает разрастаться пустота. Она, словно живая, становится всё больше и больше, и если сначала холодило только в желудке, то теперь давит уже под горлом. Краем глаза замечаю, что тени никуда не ушли, а бродят вокруг. Это напрягает, и если для себя я всё решил и приму свою участь, то оленя жалко.       — Слушай, — животное продолжало смотреть на меня в упор, не сразу даже заметил, что у самого веки закрылись от слабости и этого странного болезненного чувства. Скривившись, пережидаю спазм боли. — А ты идти можешь? — он слегка качает головой. — Вот и я нет. И если бы ты смог меня понести, то я тебя точно нет. — олень ненавязчиво подталкивает меня в плечо и смотрит так… по-доброму, словно просит бросить его. — Придумал тоже, — отмахиваюсь, и, как понимаю быстро, делаю это только в подсознании: рук не чувствую и подняться не могу. Тени обступают, олень начинает паниковать, пытается встать, мечется, и стоны его то ли злости, то ли отчаяния делают только хуже. Я не знаю как помочь. Идиотское желание всех убить и забраться к кому-то на руки накрывает одновременно и добивает нервную систему.       — Какой номер спасателей? — впервые олень глянул на меня, как на идиота. Стоит, рога опустил, глаза выкатил, герой мать его. — А у меня и телефона нет, — губы немеют, говорить сложно, но пиздеж убить ещё сложнее, чем меня, это нервное, типа самозащиты. — Слушай, я тебе врал всю жизнь, — он со страхом посмотрел, прощаясь, видимо вид мой был преотвратный, теперь глаза влажными стали у него. В моей груди замерло сердце, кровь почти не циркулирует, и это не холод, а что-то другое, требующее чтобы его насытили, и я не мог понять, что оно такое. — Ты невкусный. Ползи домой. — улыбка получилась смазанной из-за приступа боли, он длился пару секунд, но за них успел понять — тени оттащили зверя дальше. Его крики, мой собственный стон бессилия, а потом всё резко с ног на голову, будто полярность сменили, и вместо того, чтобы отталкивать этот мир всем своим существом потянулся ко мне. Было нестерпимо и одновременно прекрасно, поочередно сущности стали взмывать вверх, закрывая собой облака, и, устремившись вниз, на скорости врезаться в мою грудь. Раз за разом наполняя меня, они проникали всё глубже, и несмотря на то, что причиняли адские муки, будто с каждым из них по-живому делали разрез на груди, мне становилось легче. Я кричал, а может это был ветер, всё происходило считанные секунды, и прекратилось так же неожиданно, как и вся моя гребаная жизнь! Теряя сознание, вздрогнул от слюнявого шершавого, как наждак, языка по лицу. Гадость редкостная, но порыв ценю, приятно знать, что хоть кому-то да ты нужен. А ещё в агонии показалось видел в небе летающую машину. Темнота наконец стала спасением, и я отключился. Нежданов       Вроде любой здравомыслящий человек при виде несанкционированных оленей на стоянке вызовет полицию для начала, ну или МЧС, но явно не скорую для себя. Кстати, звери ведут себя так, словно по инструкции работают, стоят спокойно, только не предъявляют мне корочки, о имении прав строиться, где заблагорассудиться. Людей на стоянке хватает: курьеров, постоянно подъезжающих заказчиков, да вот только им олени до левой пятки. Словно прозрачные. Или же они их просто не видят?.. Ну не сходят с ума группами — только гриппом болеют. Решаю проверить наверняка, я же за этим сюда пришел!       Подхожу к рогатым, любуюсь: восемь племенных рогатых красавцев, и каждый спокойно даёт себя погладить. В голове стойкое убеждение, что прогонять их нельзя, хотя я вроде и не собирался… Мысли путаются, будто в туман зашёл, вроде земля под ногами твёрдая, а иду на ощупь.       — Заблудились? — вот если олени мне ответят, тогда вопрос решится сам собой. — Или мои, просто я и это забыл?.. — А что, может я не в больнице лежал, а реально занимался фермой… Первая пара дружно кивает, как это делают пони. Вытираю со лба пот. Присмотревшись, нахожу, что на ветках рогов одного из них сидит белка и только пальцем в меня не тычет. Вдох-выдох. — Что мне делать? — идеи закончились, паника вернулась, а ещё нездоровый интерес, побуждающий к абсурдным действиям. Олень бодает дверь машины, возмущение по поводу царапин проглатываю, не время сейчас. — Сесть внутрь? Да не вопрос! — открываю тачку, первое, что вижу на сидении водителя, странный красный тулуп и длинную, точно заледеневшую палку. Падаю поспешно, руки аж чешутся чего-нибудь вытворить. — И это моё? А на ху…зачем? — Молчат. Ну ладно, вдруг ослушаюсь — забодают? Одел тулуп, сел за руль, посох — по диагонали. Глупая улыбка исказила лицо. Нехорошее предчувствие становится хорошим, немного нервным, ведь происходящее реально и эту мысль надо сначала прожить, осуществить и выполнить, а уже потом обдумать. И только в такой последовательности!       В динамике заскрипело, словно настраивали радиоволну, и внезапно странный голос заговорил. — Кто счёт времени ведёт? Начинает Новый год? Счастье в каждый дом несёт Без печалей и забот? Знает точно все желанья. На границе мирозданья Держит меч и мощный щит, Землю от беды хранит? Не удержался и проорал: «Я!». В этот момент я вообще на все согласен. Стало прохладно, а еще немного сыкотно, такое чувство, что душу дьяволу продал, но пофиг — погнали, все лучше чем тухнуть на ненавистной работе, ставшей последнее время клеткой.       Авто задрожало, завибрировало, даже ключа не повернул. Олени жопами ко мне повернулись и прыгнули… Оттолкнулись и вверх… Вверх, бля! И моя машина — следом. Туда же. Глаза мои стали квадратные и с загадочным выражением матерного удивления.       Страха нет — одни эмоции! Разные! Мы же сразу в облака. А тут ям нет, дорога ровная, оленья банда несётся прямо по воздуху, словно по трассе. А я прямо чувствую, что меня очень сильно ждут… зовут, пытаясь проорать плотную пелену времени. Даже обернуться хочется, оглядеться, поискать что-то, но нельзя отпускать руль, вдруг я тут такой не один.       Гул в голове начинает нарастать, и чем громче он становится, тем серьёзнее делается мое лицо. Мы летим в особое место: в нём нет ни временных, ни пространственных границ. Теперь понимаю, что знаю. Эти знания наверное, идут бонусом к тулупу и палке. При слове «палка» у крайнего оленя нервно дергается задняя нога. Хорошо, волшебный посох. И это знаю. А еще что этим самым посохом можно кого-то неплохо приложить!       Мир перестает быть прежним, словно меня намного делается больше и ощущения, которые раньше были только моими — теперь претерпевают изменения. Это потрясающе! Мысли людские, их желания и чаяния не просто так летят по одному адресу с нами. Я провожаю их. Веду за собой, бережно собирая все по крупицам. Нельзя разучиться мечтать и надеяться на чудо — отмирает радость. А без радости нет огня. Поэтому желания стягиваются в одном месте и растут деревьями в небо. Хорошие и добрые превращаются в прекрасные деревья, а подпорченные завистью, жадностью и гневом — в гнутые кривые и коряжистые. На них ни одна уважающая себя белка не поселится, и синяя птица гнезда не совьёт. Но мы все это поправим. Я верю. Этот лес — не гиблое место, а некое хранилище. Время здесь течёт медленно, чтобы все мечты хорошо проросли, чтобы люди в себе разобраться успели, чтобы дурное успело переосмыслиться. Дух Нового Года в этом лесу не просто хранитель, а хозяин. Он должен принимать любые заявки извне, а далее — решать, что делать. Бежит чудесное зверьё из леса — беда в реальном мире. Нужна надежда, нужны чудеса! За работу, волшебный посох и большое сердце. Откуда бы мне знать эти таинства? Люди в рутине будней перестают верить в чудеса, даже в маленькие. Но ждут конца декабря, когда смогут выдохнуть и побыть по-детски беспечными в Новый Год. Прошло столько лет, а я не забыл о своём запальчивом детском желании побыть Дедом Морозом. Вот и доросло моё дерево до небес, коснулось самой упрямой веткой. И задуманное сбылось. А то, что мой лес растёт, так это нормально! Значит, больше людей нуждаются в чудесах. А снежных волков приручу. Нет и не будет заборов в моём доме. В моём доме? В моём лесу?! Машина пару раз задела дном кроны деревьев… Я очнулся, стряхнув с себя морок и трезво взглянул на ситуацию.       Читая мое беспокойство олени внезапно заволновались тоже, сбились с ноги, заспотыкались. Рухнуть в тачке с такой высоты даже крутому чуваку в тулупе и с посохом — чревато! Бяшки остановились, ногами загребают, точно держатся в воздухе, как на воде, и вот-вот готовы нырнуть… в лес. Меня самого потряхивает, вот-вот что-то должно случится. Незапланированное. Или наоборот? Машу оленям: давайте, мол, вниз! Щас папка со всём с налёту разберётся!       Заставь дураков богу молиться! Рванули, аж ветер в рогах засвистел! Замысловато так, по спирали, не сломав ни одной ветки. А я… признаюсь как на духу, чуть не…        Зависли над какой-то поляной, и теперь пробиваемся через снежный вихрь. Видимость ни к чёрту, дворники не справляются, но даже через весь этот ураган хорошо видны алые следы на снегу. Эти пятна кричат о боли, и она неожиданно резко, как инфекция, передаётся мне. Прикусываю губу, стараясь рассмотреть все как следует, чтобы понять, как действовать. А сердце из груди рвётся — не удержать.       На парня в самом эпицентре пиздеца один за другим прыгают волки. Да не просто прыгают, врезают в него, там и исчезают. Зрелище поистине зловещее. Ведь тени, отдалённо напоминающие зверей, натурально скалят зубы и становятся всё темнее. Больше ждать нельзя!       — Держись, сейчас подсоблю! — ору, как потерпевший, а тот не слышит, оседает с коленей, даже облачко уже не выдыхая, падает набок, когда последняя из сущностей врезается в его тело…       Машина рухнула в снег, олени устремились влево, бросив тачку в сугробе. А у меня перед глазами белые снежные мухи перемешались с яркими рубиновыми каплями… снова кровь? Подбегаю к парню, обхватываю руками: ледяной, весь. Неживой. Белое лицо, серые губы, ресницы и волосы в колкой измози, сердце почти не бьётся. Нет, внутри него — ураган. Словно сосуд переполнили болью и ветрами. И он намеренно всё это терпит, копит, бережно прячет в себя. Его чувства сильнее остальных, а ещё… отчего-то важнее прочих, они перекрикивают все остальные, зовут.       Меня накрывает отчаяние. В этом лесу никто не может умереть — это закон! Тогда что происходит с Са… Са… Заворачиваю парня в свой тулуп, поднимаю на руки, матюгнувшись, что не хрупкую барышню нашёл, пихаю в прогретый моим дыханием салон авто, накрываю курткой. Где мои олени? Нахожу группу рогатых сил, замкнувших круг и опустивших морды в снег. Бегу туда! Скорбят над раненым собратом. Ощупываю, осматриваю: красноносый олень смотрит печально. Мне бы тоже не понравилось, если бы меня травмировали.       — Потерпи! — провожу ладонью над ранами, над разорванным боком, животина мычит, словно веду наждачкой. В руку иглы впиваются, когда соединяю края раны. Пот — градом, вокруг — проталина радиусом метров пять, олень встать пытается, кто бы ещё меня поднял.       — Скорее в терем! У меня человек шибко помирает!       В тереме всё по хлопку. Почему я должен отставать от технического прогресса? Вот только кто так умудрился дом засрать?! Но уборка потом… Оглядываюсь, тащу свою находку на разобранную кровать, бережно разворачиваю. Как подарок. Три хлопка, и огонь в печи начинает бесноваться, наполняя комнату теплом до некомфортной духоты. Сбрасываю одежду до трусов. А от парня рядом — холод. Раздеваю его.       — Как тебя в лес-то занесло? — вокруг нас облако пара. Я горячий, а он ледяной, от соприкосновений — баня. Растираю ладонями грудную клетку, щеки, руки от плеч к запястьям…       Мало.       Ложусь сверху. Действую по наитию, не анализирую, просто знаю, что нужно именно так.       И теперь грею собой, а мог бы и в себя засунул. Серые губы размыкаются… с них срывается то ли стон, то ли хрип. Накрываю своим жарким ртом, впиваюсь глубже. Ресницы дрожат. Сиплое дыхание наконец вскрывает горло. Словно выплывая из ледяного сна, мой гость приходит в себя и возвращается.       Выцеловываю… живи, живи… живи… Сашка, дурной, любимый… Мудак, сволочь, хоть бы… как-нибудь… ну я же забыл… а сейчас вспомнил! Всё вспомнил! Всё равно — мудак! Охренеть, рога! Винегрет из мыслей, аж трясёт!       — САШКА-АА-ААА, ТРАХ ТЕБЯ ТИБИДОХ! Оставил всего на пару часов, а ты чего?! Хоть оленей догадался прислать!       — Они… сами… Д-д-д… — меня обхватывают холоднючие руки, у Саши зубы стучат, как кастаньеты, но он улыбается, а я понимаю, что все это время почти не дышал от страха, а сейчас выдохнул, голос его услышав и поверив окончательно, что вот он, со мной, и выдох этот очень уж был похож на болезненный стон.— К-к-как же я п-п-продрог… Дим? Это т-т-ты?       Белка в фартучке притащила мне кружку с каким-то тёплым взваром, выписала люлей сердитым стрёкотом. Сашку поил с рук, тот жадно осушил и ещё попросил, только с коньяком, и без морса, лучше с лимончиком.       — Почему ты ещё в трусах? — следующая предъява меня просто потрясла, и это мужик, у которого едва уши и орехи не отвалились. А он, точно, человек? Времени на разборки хоть отбавляй! Я никуда не тороплюсь — я дома.       — Сашка, а чего в лес ломанулся? Бросить меня хотел? — провожу ему рукой от горла до паха, цепляя соски, растирая… — Тебе же нельзя туда. Барьер, и всё такое.       — От себя убежать хотел. Сам себя же догнал. И объяснил, — глаза Стратоса начинают загораться знакомым огнём, который, знаю, сильнее моего. Но я справлюсь. — Димон, откуда тулуп? Я ж его сжёг! — улыбается — научился, значит!       — Уничтожить артефакт в обычном огне? Ты сказок начитался? — позволяю себя перевернуть на спину.       — Дед Мороз, у меня тут… желание созрело… — облизывает губы, я это настроение уже обхватываю рукой, мой стояк подпирает поджарый Сашкин зад.       — Прямо сейчас записывать или час подождёт? — я готов сейчас на любой поворот Камасутры, лишь бы с этим невозможным.       — Растёт дерево.       — Значит, годом не обойдёмся, время нужно, — рычу хрипловато, булки сжимаю, отвешивая шлепки, — тем более, что хор-р-рошим мальчиком ты быть не собираешься…       — От слова совсем, дедушка! — ржёт и накрывает мои губы. — Только вот в каком статусе я теперь? Хах!       — Олени у меня уже есть… Может, эльф?       — Скажи ещё — Снегурочка… Не может быть внучка старше деда! — обтирается о мой член, неистово, словно свести с ума Нежданова стоит первостепенной задачей. А главное получается.       — Не-е-ет! — с силой перекатываю Стратоса, подминая под себя. — Ты — мой подарок, им и оставайся. Оставайся Сашк?       — А лето наколдуешь? — ёрзает подо мной, да так виртуозно, что в глазах темнеет. — Я пробовал, у меня не получилось.       — Плохо проб…бова… твою ж…       — Плохо? — помогает рукой, начиная вводить член, не спеша, издеваясь, по миллиметру. От такого давления дыхание слетает на раз, пот по вискам, как в первый раз, честное слово, ломает всего. — Мне кажется, тебе хорошо…       — Хорошо, — соглашаюсь, делая пробный толчок, и под его шипение прижимаюсь сильнее. — Так хорошо, что плохо!       — Нежданов? — зовёт негромко, интонацией отвлекая от тупого желания затрахать его до крика. Останавливаюсь. В такой момент иметь его не прилично. Назревает что-то важное. Он хочет сказать… Это так волнительно! Приподнимаюсь на локтях…       — Да?..       — Эм… Ты двигаться будешь, или полежать прилетел?..       Демон. Что с него взять. Будем перевоспитывать. Для начала тяжёлым трудом! Сашка       — Будь проклят тот день, когда я притащил к себе этого человека! — жалуюсь оленёнку (детеныш того красноносого, весь в отца), на пальцах показывая ему, кто тут мудак. Просто из помета этот единственный меня любит. Все остальные за Димкой носятся, разинув рты от интереса. А у того словно шило в жопе, ни минуты на месте усидеть не может. Вот нахрена он им самок привёл?! Жили же чисто мужской бандой.       — Ты что-то сказал? — Димка стоит на крыльце, в распахнутом халате и в одних трусах. Кафтанчик не по назначению, но ему идёт. Небритый. Тёплый ещё со сна…       — Говорю, как я счастлив! — улыбаюсь во все тридцать два, он с укором мотает головой. И плевать ему, что зима, и полуголым нормально. Мне бы так.       Долбанные сани перекрашиваю уже в третий раз, и не потому, что руки у меня из жопы растут… Хотя всё же по этому. Я стараюсь, честно, но оно все как-то не так.       — Помочь? — вздрагиваю, услышав родной голос прямо над ухом. Запрокидываю голову, тянусь вверх и чем глубже становится поцелуй, тем всё дальше от меня уходит нервозность. Киваю. Димка забирает кисть и ведёт ею по боку саней, как художник… закрашивая мой рисунок, выведенный трясущимися руками. И это был огурец и две помидорки, а не то что он подумал… Честно!       — Нам на этом летать надо, а не штрафы огребать за распространение порнографии… — отрывается от моих губ и снова целует.       Димка вообще устроил тут свой собственный мир. Олени теперь стареть начали, а их подрастающая смена вскоре сменит ветеранов. Особи, которые уже отслужили срок, уходят в лес, теряют волшебство и просто живут как звери, радуясь свободной жизни. Димка с дотошностью и необузданным оптимизмом делает свою работу, и в ней он по настоящему счастлив, а я просто не могу ему не помогать. Вместе любое дело в радость.       Кроме покраски.       И сено носить не в кайф.       О, а ещё снег чистить.       Ну неблагодарная же работа, тем более, когда я знаю, кто именно его специально мне разбрасывает!       Лето мне тоже сделали: фотообои поклеили в спальне с песком и морем, теперь у меня навязчивое желание слетать отдохнуть. Для этого придётся ждать Димкиного единственного выходного, но оно того стоит.       Я долго думал, как так получилось, что проклятье от меня к Нежданову ушло, и единственное решение — это любовь. Димка сам его забрал, чувствуя, что мне плохо, хотел защитить, а я, не подумав, ему всё отдал, почувствовав себя впервые в безопасности. С ним. Такая вот ерунда, чтобы спастись самому, пришлось топить другого. Димка говорит, я параноик, а мне больше кажется, что я гиперзаботливым стал. Вот и сейчас заматываю его в халат и стараюсь пояс потуже затянуть.       — А пояс точно на шею надо? — лыбится, снимая мои руки с шеи и обнимая ими за плечи. — Поясом вообще можно много чего замотать, — обхватывает меня за пояс и тащит на себя, но не рассчитав веса, теряет равновесие и падает в сугроб.       — Связать ещё можно, — помогаю ему, пока он загадочно улыбается, стряхивая у меня с капюшона снег.       — Я не против. Связать тебя и…       — Не меня, — мотаю головой, хмурясь и закатывая глаза. — Живность свяжи. Они краску с саней облизывают.       И пока он читал им лекцию о вреде красителей в организме, я сдирал старое покрытие, ибо такой слой совсем не годится, и всё опять переделывать. Хотя зачем ему вообще эти сани?.. Он же давно на байк пересел!       Поднимаю глаза к небу. Снежинки сыплются на лицо и тают. Иногда мне кажется, снег он делает, чтобы проверить тает тот на мне, живой ли я всё ещё. Уж больно долго он от моей выходки отходил, когда про барьер узнал и его последствия, и в целом, что я натворить хотел. Кстати, пьющий Дед Мороз — горе в семье! Ему не объяснишь, что белки не настоящие. Он же своих приведёт и устроит тусовку с живностью!       Кошусь на Нежданова, тот делает вид, что мыслей моих не слышит, но оскал его выдаёт, за что он справедливо получает снежком в макушку. Щёлкает пальцами, и снегопад утихает.       — Саш, снег почисти, а то опять пустых желаний и мыслей насыпало, — ну зараза же, объяснил бы всё толком! Я же сказал, что буду хорошим мальчиком!!!       Когда-нибудь.       Молча (почти), беру лопату. Крадусь к нему, просто там снега больше всего, но не дойдя шага, останавливаюсь… Сердце кольнуло, а в груди потеплело, настроение стало лучше, и захотелось просто сделать что-то хорошее. Почесав нос и скрыв улыбку, иду чистить крыльцо. К лицу прилила краска, это в новинку. Скоро Новый Год. Я его почувствовал. Впервые. По-настоящему!       Подарю-ка я Димке сто тысяч раз себя… …и снегоуборочную машину…