Подарок для Деда Мороза!

            Вот мы и дома.       Хорошо, что Дима — влюблённый человек и попросту не видит, что за время нашего отсутствия в лесу прошло больше, чем четыре часа. Кстати, я сам не знаю: назад или вперёд. Без контроля прожитого время срывается с цепи, как насильно привязанный пёс. А куда понесётся — ведомо лишь Силам небесным.       Как бы невзначай затеваю уборку… Мол, с прошлого года — бардак. Дима охотно подключается. Без ворожбы интереснее! Дурачимся, шлёпая друг друга вениками, швыряемся носками. Давно я так нормально не жил. А жил ли вообще нормально? До этого леса с остопиздевшей вечной зимой о времени вообще не думал. Зачем бессмертному заморачиваться? А сейчас ценю каждый миг с Димой, всё навязчивее замышляя неправильное: оставить его здесь навсегда. Мозгами понимаю, где его место. Правильно, среди людей. Видел, какой он добрый и открытый, как к нему все тянутся. Даже олени, мать их, признали, а этих психологов вообще не обманешь.       Стоит Диме выйти, они вокруг скачут, словно ждут, пока он палку кинет с криком «аппорт!», лижут руки. Он и знает многое: соль им насыпал, капусты наломал, кормит в три раза меньше. Ему даже в четырёх стенах нескучно, потому что постоянно находит себе дело. Не знал, что и так жить можно. По-настоящему. Не выживать, как я, а именно жить.       Вот мы убрались, пошли кормушки мастерить. Нежданов, видите ли, узрел белок и птиц, а то что голодают, они ему на ушко шепнули. У меня теперь три пальца в пластыре, у Димы — один и заноза в ладони. У мелкого зверья и пичуг — праздник! Вон уже трещат орехами и клюют, не переставая. Поналетело пол-леса: снегири, клесты, синицы, нахальные воробьи, эти гастарбайтеры везде пролезут… Самая наглая белка от жадности напихала полные щёки очищенного арахиса, как хомяк, так и хочется с обеих сторон сжать, чтобы харя треснула. Олени соль лижут, жмурятся на скупое холодное солнце и в бесплатном цирке глядят, как бурундуки дерутся из-за арахиса в «упаковке», то есть в скорлупе. Дима во всём этом животном мире балдеет. Вот что значит: не было в детстве собаки. Сейчас отрывается!       Потом катались на снегоходе. У меня автодром с природным ландшафтом — для экстремалов. Зазевался — лови лбом ясень или сосну! Дима за несколько часов… дней… намастрячился и водил теперь, как Шумахер. С ним сзади даже садиться страшно, забываешь, что бессмертный.       А я, кстати, и не бессмертный уже! После вылазки в город, словно две трети сил растерял, лазаю полусонный, и всё чаще в постели — снизу. Зацелованный, залюбленный, обленившийся, уставший. Словно теперь Дима меня выпивает, а не я его.       Раскачиваюсь, встаю с дивана, плетусь на кухню. Мужик мой в футболке и моих спортивках отбивает мясо, валяет в каких-то пахучих порошках. Сам наколдовал, что ли, или у меня, как в Греции, всё есть? Ложусь щекой на широкую спину…       — Чёт я бесполезный стал совсем, а?       — Чего это? Иди дров на месяц поколи или, хочешь, смешаю тебе рис с гречкой, будешь перебирать, как Золушка? — кусаю за лопатку, Дима ржёт. — Отдыхай, Дед Мороз. Я высчитал, сегодня Рождество.       — Чьё это? — наливаю себе водички из-под крана, хорошо Димка не задумывается, откуда в моей глухомани водопровод, канализация и электричество.       — Явно не твоё. — отталкивает меня боком и моет руки. — Сделаем пару простых салатов и картохи отварим.       — Может, просто забьём и поспим? — зябко обнимаю сам себя. Трогает мне лоб, хмурится.       — Сань, ты, того, не заболел?       Сказать правду? Заболел, ёпта! На обе головы: большую и маленькую! И мне бы остановиться «температурить», а я не могу отпустить. Не задумывался раньше ни на минуту, возвращая любовников в реальный мир. Не то чтобы не сожалел, а просто знал, на следующий год у меня будет новый человек… Новый год — новый человек… никаких обязательств, даже имени не вспомню. Я краду его на месяц или два… чтобы полицию не заинтересовать. Люди и сами охотно подтверждают: ну, загуляли… С кем не бывает? Некоторые, вон, в бане напиваются и умудряются в другой город улететь, войти в чужой дом, открыть чужую дверь сердце своими ключами и… дать кому-то совсем незнакомому понять одну простую истину. Нельзя так разбрасываться временем, надо жить на полную и любить, как в последний раз. Ведь следующего года может и не быть.       — Я сам ужин приготовлю, — сообщает мне приятную новость, а я только рад. Слабость не проходит, сам себя запираю что ли.       — Нафиг салаты! Столько дичи не быстрой за домом ходит! — блеск в моих глазах ему не передаётся, Димка хмурится. — Соглашайся, Нежданов, их там много, — но как бы незаметно машет рукой мне за спину, нет, мол, пацаны, не переживайте, это нервное.       — Тебе надо было стать мясником, Саш.       — Да я и сейчас готов учиться. Где там мои учебные хомяки с рогами…       — Сашк, — тянет меня за руку и отбирает нож, — У тебя рука не поднимется, — я скептически изгибаю бровь.       — Да ну?..       — Ты лучше, чем хочешь казаться. Это видно. Осталось только самому Стратосу в это поверить.       — Кончай проповеди, я не создан для нотаций. И в чудеса давно не верю. К тому же просто предложил… — за спиной разрастается злая аура. — Они всё ещё смотрят в окно? — он кивает и с трудом сдерживает улыбку. — Все? — снова кивок. — Скажи им, что я пошутил.       — Олени, он пошутил.       — Ты бы, Нежданов, таким послушным в кровати был…       — Размечтался, — тащит меня к столу, и тут вдруг понимаю, что жарить сейчас будут не мясо, а меня.       — А ужин?..       — Подождёт.       — А жопа?       — Заживёт… наверное.       — А праздник?! — с меня, едва не зубами, пытаются стянуть спортивки, изворачиваюсь и корчусь от щекотки, спасаясь, как могу. — И эти вон смотрят, сено жуют, шоу, что ли, нашли?! И вообще, — с горем пополам освобождаюсь от настойчивых рук, — пойду владения обойду, пока ты тут стряпаешь.       Выбираюсь на улицу, не глядя, сую каждой твари по морковке. Жрут, но хрустят обиженно, один только радостно скачет вокруг, но он вообще странный, я уже говорил, а в целом звери хорошие. Я ж не от жестокости на них бросаюсь, понимаю, кроме них у меня никого нет, забочусь (не очень получается, не были бы волшебные — сдохли давно, но я стараюсь). Просто иногда злость на всё вокруг становится такой ослепляющей, что хочется спрятаться за любую отмазку. Да, некрасиво винить кого-то в своих бедах, но это происходит автоматически. Ошибки признаю. Наверное, поэтому я их так откормил?..       — Давай-ка, ложись, поспи.— Я какого-то чёрта уже в постели, а Дима сидит на краешке и щупает мне лоб. — Затрахал я тебя, Сашк? — температура шалит не по-детски, кажется, отключился прямо на крыльце. Слабостью обездвиживает.       — Так это ж хорошо! — тяну Димку за шею в поцелуй, кожа у него под моими ладонями тёплая, я же чувствую, как своим холодом доставляю ему дискомфорт.       — Хорошо. — соглашается с улыбкой. — Проснёшься — продолжим, — отвечает мягко, прихватив нижнюю губу, проводит языком по кромке зубов, ощупывает. — Сань… кем ты всё-таки работаешь?       — Не ломай крылья романтике, Нежданов. Фрилансер, оленевод, охранник, писатель, выбирай…       — Вот оленевод ты хреновый. Гусей или поросят заведи, их вот нужно откармливать.       Прикрываю глаза, неожиданно из-под сильной Димкиной ладони выкатывается сон, как по волшебству, провалив меня в странное спокойствие, неведомое раньше состояние. Ещё успеваю услышать, как он бормочет пожелания добрых снов, замечаю белку на его плече. Значит, мне тогда не показалось, одну он в дом всё-таки притащил… Не удивлюсь, если скоро на ёжика в темноте наступлю или увижу на оленьих рогах в гостиной сову… Димка, ну ты… добрый волшебник! Весь лес тебя принял или… это ты его принял?       Я ж на каждый куст и снежинку лишь матерился, клял свою судьбу, даже не пытаясь просто тут пожить! Нёс предназначение, как крест. А олени надежды-то не теряли, не послали подальше, не растаяли в воздухе. Ждали меня… помогали.       Рождество? Знаю я чьё оно. Одного влюблённого идеалиста… Ему тоже всего не хватало, рвал себя и раздавал, рвал и раздавал, плоть свою и кровь, зная, что дойдёт до людей истина намного позже. Мог ли он отказаться от предназначения? Представьте, мог — не загорелась бы земля под ногами. Мог! Жить, как обычный человек, семью завести, родить детей, грамотно и правильно их воспитать. Было бы на пару-тройку хороших людей больше… Он не испугался, вынес всё и вынес за всех…       Сон окончательно берёт вверх. Ощущаю себя в каком-то космосе, зависнув между «сегодня» и «завтра». «Вчера» не помню — и не хочу! Будто и не было меня никогда в нём, и в целом я вот только недавно родился и жить начал.       Одно понимаю, Димке тут делать нечего. Не имею права перекраивать его «завтра». Хоть и очень хочется… Эгоистично и расчётливо, как всегда привык, но всё уже идёт не по сценарию. У этого парня тоже есть доступ к редактированию моей жизни, и он с радостью стирает весь негатив, переписывая его чем-то хорошим. Я почти готов поверить в добро. Поверить в то, что обязан нести доверенное мне сам, обязан заставлять в это верить других, почти… Но сущность моя нагло скалится в подсознании, отрезвляя окрыленные мысли. Ничего не получится, Стратос! Ничего не может получиться. И я не знаю, как об этом сказать ему, как оттолкнуть от себя. Димка уедет, и у него сотрётся память, а я останусь жить дальше со всем этим. С вечной зимой, теперь поселившейся и в душе, и с ненавистными мне обязанностями.       Почему никто не сказал, что привязываться к людям так тяжело? Может, именно это и случилось с моим дедом? Он просто не смог принять свои чувства и оттолкнул близкого человека? А может, наоборот, знал чем всё закончится, и попытался его спасти? Демоны не созданы для отношений. Для того, чтобы брать и властвовать — да, но не отдавать.       Почти проваливаюсь в сон, почти отключаюсь, зная, что делать этого не следует, контроль над временем вокруг может сбиться, и проснусь я через пару лет по Димкиным меркам, вот он, наверное, удивится…       Хлопает входная дверь, а прорвавшийся настырный сквозняк жадно облизывает полуголое разгоряченное тело, пытается разбудить, уговаривая открыть глаза. Но я лежу, крепко сжав веки и закусив губу.       Лежу, пока метель начинает завывать за окном, считывая моё настроение, лежу, пока слышу, как гудит проснувшаяся фура, и даже тогда, когда хрустит снег под её колесами. Открытая дорога позволяет человеку возвратиться в свой мир. Дима больше не сможет вернуться в этот день, второй раз это запрещено. Он не появится здесь никогда, потому что я сам не позволю! Как только человек пересечёт невидимо-неощутимую границу, его жизнь снова вернётся в прежнее русло. Я и так продержал его дольше, чем имел право. Посчитал, что заслужил такой… подарок. Вот только за что? Что хорошего я сделал? А хотел ли? Обязан ли я вообще делать другим добро, если люди даже друг другу помочь не хотят?!       Глаза открываю, но вместо дорогого потолка все те же обветшалые доски моей хибары. Всё вернулось на круги своя. Для сказки больше нет настроения. Впереди много работы и много боли, которую придется забрать у других и, отфильтровав, отдать им верой в праздник и в волшебство.       Он уехал… Видимо всё понял сам.       Я больше его не чувствую…       Он никогда не вернётся. Так правильно?       Я всё потерял. Нежданов       Что-то творится в моей голове. Прямо существенная перестройка задумалась и реализовывается. Меняю жизнь, решаюсь на новый поворот. И это не просто обои поменять… Мне очень хочется остаться с Сашкой в этом доме. Или в любом другом, но вместе. Только для этого нужно расставить точки над «ё» в прежней жизни. Что-то, наверное, здравый смысл, монотонно начитывает условия. С одними соглашаюсь, с другими — нет. В любом случае, надо появиться в офисе. Отогнать назад пустую фуру, объяснить, что не мог доставить груз вовремя, но в конечном итоге, сделал, как надо. Уволиться или взять отпуск? У меня вроде есть, я сам его переносил, потому что после исчезновения Свята дома было одному невыносимо. Может, и Сашка когда-то потерял человека, не похоже, чтобы он был одиночкой. Поэтому сейчас нужно быстро метнуться в город, предупредить, что жив-здоров, глянуть на квартиру, не залетело ли что в окно во время новогоднего салюта и не спалили ли лоджию. Ещё куча странных бытовых и ненужных мыслей, они прямо друг друга перекрикивают и срывают меня с места. Димас, ты всё успеешь, не сиди, не жди, покуда приедут полицейские и объявят, что ты в розыске.       Сейчас десять часов утра, примерно. Мясо маринуется. Готовить его с картошкой час от силы. Салаты можно купить в магазине. К вечеру я вернусь, уладив все дела. Сашка получше выспится, а на крайняк вот, записка на холодильнике печатными буквами. Пока одеваюсь, разношусь на атомы: не хочу уезжать даже на несколько часов. Но толкает ответственность. Я не один в этом мире.       Как назло ясная погода. И машина завелась, как по маслу… Помню ли я дорогу? Да помню, конечно, дважды в лес заезжал. Олени обступили, пока не понимая, что происходит, но потом их осенило от моей серьёзной физиономии, и животные начали натурально хватать зубами за одежду.       — Я вернусь, потому что очень тут нужен! — успокаиваю больше себя, чем их. Красноносый вожак отступает на шаг, и все послушно повторяют. Глажу мудрую рогатую голову. — Вы уж за домом присмотрите и за хозяином. Я там записку оставил на холодильнике, если проснётся и хватится. Блин, вы ж не говорите…       Олень кивает, как пони в цирке, и это не выглядит форменным издевательством. Рогатая провожающая группа только не льёт слёзы, привязались, скотинки, да и я к ним. Всех погладил и полез в кабину, ощущая себя настоящим предателем. Но чтобы начать с самого начала, надо завершить все дела Старого года.       Но я не собираюсь терять Сашку!       Фуре можно дать пинка?! Я почти вылетел из леса. Главное, сердцем и мыслями остался в сказке с Ним. Понял, что до этого меня так не убивало расставание.       С Ним… Словил себя на мысли, что не помню имя, словно его старательно удаляли из моей головы. Я успел ухватить лишь тихий выдох, воспоминание непонятной гримасы на лице, которую Сашка пытался выдать за улыбку. Саша! Чуть не матюгнулся в голос от радости! Я вспомнил!       Лес закончился внезапно, я просто вылетел на трассу. Сейчас нужна убедительная легенда для полиции, если остановят, и для Шевцова, если будет орать, а он будет! Правда — лучший щит. Только, вряд ли докажу, что сам сел в тягач, который был указан в путевом листе, а не по ошибке Шевцова. Если бы кое-кто не постирал документы… Кое-кто? Кто? Загородный дом, олени, трах-тибидох-тибидох во всех известных позах раз сорок… или больше? Сашка! Сашка доки в стиралку засунул! И захочу — не забуду, как психовал. В висках заколотило мелкими молоточками. В кабине стало душно, поэтому, не раздумывая, открываю окно. В лицо пахнуло весной.       Чуть не матюгнулся в голос во второй раз…       Это шутка какая-то? Изощрённый фокус? Вот только не дороговато ли так вкладываться из-за простого человека вроде меня?! Я уехал в лес зимой… а вернулся в бушующую весну… Пряная молодая зелень давно пробила землю и почки, убедительно благоухала сирень и черёмуха… а я, блядь, только собрался отмечать в лесу Рождество?! Первая мысль была: может, я сплю?.. Прилёг на диван в том доме у… У кого? В каком доме? Настораживающая вошкотня сзади в капюшоне, и мне на плечо по-хозяйски усаживается белка и начинает хомячить арахис, спасибо, не из пакетика. Откуда грызун? Я бухал, что ли, запоем?! Так! Не об этом сейчас! Легенда… нужна легендарная правда. У меня топливо закончилось, началась метель, и я застрял у заказчика в загородном доме. Почему никак не сообщил о себе? А хрен знает… рация вдруг перестала работать. Сейчас подозрительно трещит, а желания проверять нет.       На базу подъехал, поставив себе самостоятельно по меньшей мере три диагноза: амнезия, шизофрения, беличьи блохи. Народу меня встречать понабежало, я таких и не упомню. Стоят в шеренге, в приоткрытых ртах дотлевают до фильтров бычки сигарет. Впереди Шевцов, временно проглотивший язык, но по глазам уже вижу, потихоньку отмирает, пока я покидаю кабину в той же одежде, в которой пропал несколько месяцев назад. Диагноза «дебил» не было, поэтому считать не разучился. Шевцов разжёвывает и съедает бычок. Говорить начинает медленно, набирая голосом обороты.       — Живой, засранец… И машина вроде на ходу… Мы ж тебя в розыск, фуру — в угон… Ты где был, Нежданов?! Номера всплыли в феврале, когда ты в костюме Деда Мороза наконец-то пригнал товар по месту назначения. А мы деньги детдому вернули! Куда ты потом свалил?! Назад в дурку? Или таксовал до весны?!       — Вот видите, вы почти всё знаете, мне и придумывать не надо.       — Где ты был четыре месяца?! — Шевцов закипал, как дешёвый чайник, даже завоняло палёным, и глаза нехорошо полезли из орбит. Четыре месяца… бля.       — У Стратоса. Я и амнезия, — ляпнул, чтобы не молчать. Вина не жала ни в одном месте — реально ничего не понимаю.       — Значит, ответите и сядете вместе с ней! Думаешь, я не отправлял полицию по этому адресу?! Они заехали в лес, поплутали и не нашли и признаков жилого дома! Даже трупа твоего не нашли! Хотя я просил найти именно его! — Шевцов слюной забрызгал своего зама, всё ж на эмоциях, тот даже не обтёрся, решил, что освятили.       — Вы так обо мне беспокоились? — сарказм не прячется, а лезет наружу.       — Да на тебя плева-а-ать! — Шевцов багровеет. — Фуру новую угнал? Угнал!       — Это доказать надо!       — Ты — не водитель-экспедитор, Нежданов! Какого хера ты полез в тягач?!       Такого откровенного наглого наезда я уже переварить не смог, еле сдержался, чтобы не вмазать начальнику в челюсть. Воздух сгустился, набился пылью, она даже заскрипела на зубах. Шевцов взглянул в мои потемневшие глаза, ощутив себя на минуту в эпицентре торнадо… отступил. Файл с документами хрустел в моих руках.       — Какой номер тягача был указан в доках, в тот я и сел на ваших глазах. Это вы отправили меня в рейс! Тому есть свидетели, — произнёс уже тише, но в голосе завибрировал рокот. Обвёл глазами заочно зассавших свидетелей, и понял, что их уже четыре месяца, как нет. Выдрал путевой лист из файла, едва не разорвав порядком измятую бумагу, глубоко вздохнул.       — Смотрите: номер тягача АЕ 3044, номер груза, накладная по товару, везде ваши подписи… подпись получателя — я хлёстко шлёпнул файлом по номерам фуры. — АЕ 3044. Или нет?       — Какого хуя АЕ?! Он у нас стоит! АК 4006! — завизжал Шевцов, но осёкся, ибо своим глазам трудно не верить. Сзади его осторожно тянет за рукав секретарша.       — Тут по электронке на Нежданова прислали четыре больничных. Он в тяжёлую аварию попал, чудом выжил. Но память в период реабилитации вернулась. Документов при нём не было.       — А полицию разве не принято в таких случаях вызывать? Он же в розыске был! Всем в этой стране насрать! Человек пропал — пох! Груз пропал — пох!       — Водички, Петь? — секретарша приобняла Шевцова и повела в офис. — А фура застрахована была. Ну, чего ты? И Дима — живой.       — Вот и повод, чтоб напиться! — шефа всего трясло. — Ты лучше подумай, как теперь заявление забрать, чтобы сюда с лишней проверкой не нагрянули.       Я снял зимнюю куртку и зашёл в офис. Мой стол был завален какими-то папками и подшивками. Компьютер уже «сделал ноги», но кресло осталось. В него и рухнул, растирая виски.       Авария? Амнезия? Реабилитация? Почти четыре месяца моей жизни не помню. Кто вызвал скорую? Кто меня лечил? Я ведь вёз заказ в интернат не один. Со мной сидел парень в красном тулупе. Лица не помню… Глаза… имя… улыбка… Улыбка! Настоящая! Осмотриваю всю свою одежду, ни клочка бумаги с каким-то вводными, кроме белки в капюшоне, которая давать показания отказалась и сиганула на дерево ещё на улице.       — П-петр Артёмович… т-т-та-ам груз в фуре Нежданова. Весь в с-сохранности! — раздался голос одного из кладовщиков. Шевцов взвыл в кабинете, как раненый в задницу морж.       От нечего делать заглянул к секретарше, осведомившись, не уволен ли я грешным делом? Она замотала головой, посыпая клавиатуру тушью с ресниц. На календаре посмотрел в квадратике текущую дату. Девятнадцатое апреля. Пятница. Пиздец! Секретарша каким-то чудом сохранила в сейфе мои вещи: документы, мобильный, портмоне, ключи и шапку с шарфом. Сам нашёл свою машину на стоянке, покрытую пылью и засранную голубями. Заправился, заехал на мойку, благо деньги на карте были. Понял, что очень голоден, завернул в супермаркет. Взял пельмени, хлеба, бутылку пива и зачем-то два салата, словно ноги к витрине подвели. Как будто обещал кому-то…       Дома встретил затхлый запах отсутствия хозяина, хорошо мусорное ведро было пустым. Нарисовав на пыльной тумбе в прихожей: «я дома», с наслаждением разделся. Проветрил комнаты, пустил в квартиру весну, ходил, узнавал, и как оказалось, я в своём доме не забыл ничего. Странная амнезия… Избирательная. Поискал труп кота, а вдруг был?! Гербариев на подоконнике и женских шмоток в шкафу — тоже нет. Значит, я не был женат. Слава богу — не надо имущество делить! Зарядил телефон, посыпались истеричные сообщения. Какой я, оказывается, нужный человек!       Помылся, поел, подогрел себя пивасиком. Надо покормить оленей… Чего, бля?! Сжал распухающую голову. Ничего не могу понять… Откуда меня выдернули, из какой привычной мне жизни, и запихнули сюда?! По двум комнатам стёр пару носков, расхаживая туда-сюда. Вечером прошёлся по двору, попугал соседей, которые меня уже давно похоронили или отправили в кругосветку. Один рассказал, что полиция полмесяца приходила, меня караулила, когда вернусь. Я рассказал кратко про аварию и амнезию. Сосед, хороший мужик, помог мне вечером напиться, в пятницу — святое дело, особенно, когда кто-то платит. Бухали у меня дома, я рисковать не стал. Жена Лёхи, соседа, нам соленья передала и котлет. Не помню, чтобы я с ними в таких хороших отношениях был… Лёху домой отнёс, меня водка почти не взяла, аж противно.       Спать ложился глубоко за полночь, в надежде, что утро нового дня меня немного расслабит.       Приоткрыл глаз осторожно, зачем-то пощупал рукой рядом. Никого. А кто-то должен быть? Был бы понедельник, закопался бы в работу по уши допоздна. Как раньше… А как было раньше? Я совершенно точно жил с кем-то. Даже кухня была больше… что ли. Зачем-то поволокся через весь город в зоопарк, смотрел на неказистых северных оленей с облезлыми рогами почти час. Не такие они должны быть! Я точно знаю. Мои были красавцы, бока лоснились, шкура… Мои олени?! Вот же глючит!       Шёл через парк, натыкаясь на людей. Я всё-таки был в тяжёлом состоянии, поэтому сейчас творится такая каша в битой голове. И если в ближайшее время что-то с этим не сделаю, то попаду в дурку, это точно. Написал в книгу пожеланий на выходе из зоопарка про вопиющее состояние оленей и рекомендации.       Убрался в квартире до блеска, выкинул кучу хлама, вычищал не дом, а себя изнутри, и лёг спать в девять вечера, словно не отдыхал месяц. Легче не стало, на душе было тяжело и, я бы даже сказал, тяжело невыносимо.       В воскресенье просидел перед компом пытаясь понять: симптомами какой болезни является неконтролируемая любовь к оленям. Хотелось молока и печенья. Но съел салаты. Вечером сходил в магазин и закупился. Со стороны видел себя каким-то запрограммированным придурком, но другая жизнь не вспоминалась, как ни старался.       Скорее бы рабочая неделя!       Удивительно, но в понедельник на меня косо не взглянула ни одна морда лица. Комп мне вернули, со стола утащили всю макулатуру. Новые работники полдня ходили на меня смотреть, как на восставшего мертвеца.       Где-то в середине недели понял: потихоньку всё становится на круги своя. Ну и слава всем! А чувство пустоты все равно не покидало, особенно, когда закрывал глаза.