Двух дорог пересечение

      Когда она вернулась в комнату Владимира, то застала его в том же положении, что и оставила, задумчиво смотрящим в одну точку.       — Пришли проститься, Наталья Александровна? — спросил он негромко.       Наташа, напустив на себя грустный вид, подошла к его кровати и торжественно произнесла:       — Уж Миша тащит мой сундук,        Прощаюсь с вами, милый друг!       Она весело рассмеялась своей неожиданно сложившейся рифме. Догадываясь, что она вовсе не собирается говорить ему «До свидания!», Владимир не смог утаить радостной улыбки.       — Значит уговорили остаться?       — Так точно, — довольно кивнула Натали. — Пришлось немного поспорить с ним, поубеждать. Впрочем, я не боюсь брата. Он непременно уступил бы.       Наклонившись к Владимиру, она поправила подушки и как бы невзначай коснулась его плеча:       — Как ваша рана? Сильно болит?       — Болит, но уже не так сильно. Ведь вы здесь.       — Думаю, выпить лекарство вам всё равно не помешает. Помимо этого, всё утро вас промучили допросом, и ни крошки во рту! — приговаривала она, поправляя вслед за подушками покрывало, на котором лежал Владимир. До чего приятно Наташе было слышать его слова! — Я принесу обед, а вы всё скушаете. После дам лекарство и оставлю, чтобы вы могли подремать. Вам нужно больше отдыхать, дабы поскорее встать на ноги.       — Согласен со всем, кроме последнего. Обещаюсь уснуть только при одном условии: вы побудете со мной. Полагаю, у меня, как у любого больного, могут быть маленькие капризы? — медленно проговорил он, и Натали заметила, что Владимир явно смущён, озвучивая свою просьбу.       Боясь спугнуть внезапное ощущение счастья, от которого у неё перехватило дыхание, она вышла из комнаты и отправилась на кухню просить Варю об обеде. Идя по коридору, Наташа поймала себя на том, что едва не подпрыгивает, словно дитя, получившее долгожданный подарок на Рождество или именины.

***

      С тех пор как Натали Репнина обосновалась на некоторое время в поместье Корфов, в доме как-то сам собой стал заводиться определённый порядок, которому следовали все обитатели. Утром, до завтрака, она осматривала рану Владимира и, ликуя в очередной раз, насколько всё замечательно, меняла повязку на чистую. Потом был завтрак, после которого в спальню приносили Ванечку, и они проводили время втроём: либо Наташа рассказывала мальчику сказки, либо разучивала с ним новые слова или тренировала счёту и письму (хотя, надо признаться, ребёнок и так был образован не по годам), либо они играли в какую-нибудь игру. Владимир во время обучения сына тихонько наблюдал за княжной и ребёнком со стороны, лишь изредка вставляя свои реплики. Зато с удовольствием включался в их игры, особенно если дело касалось любимых Ваней солдатиков. Тут уж пасовала Натали, а Владимир получал прекрасную возможность лишний раз доказать, что когда-то был отнюдь не бестолковым военным.       С приходом обеденного часа Ванечку относили наверх, где он кушал с няней и ложился на дневной сон. Наташа же, пообедав с Владимиром, оставляла последнего отдыхать, а сама шла на кухню к Варваре, чтобы обсудить хозяйственные дела и справиться насчёт меню на ближайшие дни. Если то было необходимо, они с Варей составляли список, чего купить в городе, и на следующий день отправляли с ним Григория. После этого Натали вновь являлась в комнаты выздоравливающего, неся в руках поднос с чаем, и нередко заставала Владимира в компании Миши, сдержавшего обещание и навещавшего поместье практически ежедневно. Памятуя слова брата о том, что женщины не должны влезать в мужские дела, Натали старалась поскорее оставить друзей вдвоём, всякий раз находя для этого повод. Или же тихонько садилась в самый дальний угол комнаты с книгой либо шитьём, подавая голос лишь тогда, когда к ней обращались. Она явно присмирела в своём рвении всюду находиться на первых ролях. Столь строгий и суровый урок Михаила, вызвавший поначалу в Наташе лишь протест и возмущение, всё же медленно, но верно приносил свои плоды. Впрочем, столь сильную и волевую натуру было бы сложно полностью перекроить на свой лад даже самому опытному мастеру.       Если в поместье не наезжал князь Репнин, то его непременно посещал доктор Штерн, неизменно хваливший и своего пациента, и Наташу, взявшую на себя роль сиделки. Визиты доктора вскоре превратились в простую формальность, настолько хорошо заживала рана, что не могло не радовать всех окружавших Владимира людей.       С наступлением вечера ужинали. После чего Наташа и Владимир, оба не привыкшие рано ложиться, занимали друг друга всевозможными разговорами. Говорили обо всём, о чём вздумается. Именно это посоветовал ей Владимир в самом начале их вечерних rendez-vous: «Говорите со мной о том, о чём бы вам, Наталья Александровна, хотелось. Старайтесь не скрывать своих истинных мыслей, отбросьте всякое стеснение. Представьте, что мы с вами дружим сто лет. Обещаю, что поддержу любую беседу, даже самую, на ваш взгляд, необычную». И Наташа говорила с ним о том, что её занимало в данную минуту. Получалось — практически обо всём. Вот только имени Александра Николаевича она ни разу не коснулась в своих речах. Удалось бы ей спрятать от Владимира свои страхи и опасения? Она не знала. Кроме того, княжну беспокоила его реакция, если бы Владимир попросил рассказать историю с самого начала. С каждым днём она всё более проникалась к нему доверием и страшилась потерять его доброе расположение.       Однажды случилось так, что Владимир с утра пребывал явно не в духе. Угрюмый и немногословный, он был мрачнее самой серой тучи. Заметив это, Наташа безуспешно пыталась разгадать причину, подступаясь к нему то так то эдак. Поняв тщетность своих попыток, натыкаясь всё время на глухую стену, она оставила Владимира в покое, решив попробовать иное. Княжна Репнина попросила заложить коляску, и когда та была подана к крыльцу, исчезла из поместья на несколько часов.       Она вернулась ближе к ночи. Вновь переступив порог спальни Владимира, княжна увидела перед собой явно встревоженного, а не закрытого от неё человека.       — Где вы пропадали? — спросил он резко, пытаясь справиться с волнением. — Почему не известили, куда ушли и зачем?       — Была в Двугорской церкви. Молилась за вас. За всех, кто мне дорог. Просила у Бога даровать нам сил и терпения, душевного и телесного здоровья, покоя и умиротворения в наших душах, — ответила Натали легко и просто, подойдя к нему. — А не сказала потому, что вы сами не шибко рвались к общению. Мне подумалось, лучше вас не трогать, когда вы такой.       — Я посчитал, вы уехали. Насовсем.       — Отчего вы всё время думаете, что я сбегу от вас? — улыбнулась Наташа.       Она встретилась с ним взглядом — Владимир отвёл глаза.       — А вы, как мне кажется, часто ожидаете от меня грубого обращения и всевозможных выходок.       — Признаться, сперва так и было. Но не теперь, — набрав в грудь побольше воздуха, Натали предприняла ещё одну попытку: — Что с вами сегодня? Чем вы столь раздражены или расстроены?       «Уж не я ли сделала что-то не так? Если это правда — скажите же! Только не мучайте своим молчанием и холодностью!» — хотелось попросить ей.       — С утренней почтой мне принесли письмо из Петербурга. От дальних родственников по отцу.       — Дурные вести?       Не скрывая волнения, Наташа присела на краешек постели.       — Да нет, что вы. Просто сам факт! — он вяло махнул рукой.       — Я не совсем понимаю.       — Примерно раз в месяц они регулярно справляются о моём здоровье и моих делах. Но не думайте, что это проявление заботы. Они спят и видят, как бы прибрать к рукам поместье, поскольку являются первыми в очереди наследования, пока мой сын не достиг совершеннолетия.       — Ваши родственники настолько бедны?       — Скорее безалаберны и ленивы. Имея неплохой капитал, у них никак не выходит его приумножить. Зато любят жить, что называется, на широкую ногу, — он презрительно поморщился. — Вы бы знали, как они тут крутились после смерти отца, нашёптывая мне, чтобы я сделал их совладельцами отцовского состояния. Такие умеют оказываться там, где можно воспользоваться человеческой слабостью. Отвратительные люди!       Владимир взглянул на Наташу, тихонько сидевшую у его ног.       — Простите меня. Всякий раз, когда получаю от них письма, не могу отделаться от нарастающего негодования. Отец хотел, чтобы я общался с ними, мол, не нужно обрезать концы. Хотя по мне, сам не слишком их жаловал. Но, видите ли, родственные узы! Как результат — мы ссорились. По данному поводу в том числе.       — Если верить рассказам Миши, вы с Иваном Ивановичем практически всё время были на ножах, будто в состоянии непрекращающейся войны. И так до самой смерти барона. Почему вы не ладили с отцом? Отчего часто ругались с ним?       Владимир посмотрел в окно, где догорали лучи закатного солнца, окрашивая небо в розоватые тона. Он долго безмолвствовал. Наташа уж было решила, что ей вовсе не дождаться ответа. И возможно следует встать и вновь потихоньку уйти, как неожиданно Владимир нарушил молчание.       — Вы, разумеется, желаете услышать правду? — спросил он, поворачиваясь к ней. — Не боитесь при этом, что узнаете обо мне вещи, которые могут вам не понравиться?       — Нет, не боюсь. Порой человеку необходимо выговориться, поделиться наболевшим вслух. Это помогает лучше понять себя, в первую очередь. И облегчить душу, во-вторых. Поэтому если у вас есть такое желание, я готова выслушать вас.       Помолчав ещё немного, Владимир начал свой рассказ:       — Всю жизнь, сколько себя помню, я был вынужден делить отцовскую любовь. С Анной. Отец души в ней не чаял, холил и лелеял, как родную дочь, трясся над ней, восторгался успехами. Я же всегда был где-то в стороне. Мои победы нещадно принижались. Воспринимались как должное. Кроме того, если с Анной он был добр и нежен, то ко мне чересчур строг. Это обозлило меня с раннего детства. Я ненавидел её, — он сделал паузу, поскольку было непросто вспоминать былое. — Я ненавидел Анну.       — Быть может Иван Иванович хотел воспитать вас настоящим мужчиной, поэтому не позволял себе лишних нежностей? — предположила Натали.       — Возможно. Только мне, как любому ребёнку, была нужна любовь. А я её не чувствовал. Матушка покинула меня, когда я был совсем юным, и при весьма трагических обстоятельствах: приняла смертельную дозу яда, не в силах выносить муки, доставляемые продолжительной и неизлечимой болезнью.       — Яда? — переспросила княжна. — Я полагала, что ваша мама умерла своей смертью.       Вдруг ей вспомнились слова одной из двугорских дам, а именно старенькой графини, произнесённые в тот день, когда Натали познакомилась с местным обществом: «Странная история… заставившая шептаться всю округу… Замешана родная сестра…».       — Яда или снадобья — уж не ведаю, чего именно, да и не столь это важно, в отличие от того, из чьих рук мама приняла смерть, — говорил между тем Владимир. — Из рук её сестры и моей тёти, к которой я горячо привязался, поскольку родная мать в силу болезни не могла уделять своему ребёнку достаточно времени и баловать материнской лаской, — он покачал головой, прикрыв веки. — Мне порой кажется, что матери были невыносимы муки не только физические, но и душевные. Ведь её родная сестра любила меня, любила моего отца. На глазах у больной, прикованной долгие месяцы к постели. История, сотканная из страданий мамы, тянулась, пока она не умерла. А ведь на самом деле я любил, обожал, боготворил маму больше всего на свете! Только не умел показать свою любовь. Не в первый, и не в последний раз.       Он открыл глаза, и Наташа увидела багровые искорки в его глазах — отблески закатного солнца.       — Я был зол на них: на отца и Сычиху. А в придачу зол на себя, потому что считал причастным к уходу матери. Если бы я не привязался к её сестре, быть может, она не сделала бы то, что совершила? Отсутствие родительского тепла, обман, собственное чувство вины и вдобавок ревность к Анне, отнявшей у меня отцовскую любовь, очернили мою душу, сделав жестоким и мстительным. О, я мечтал отомстить им всем за свои страдания! Я мстил отцу, упоминая при каждом удобном случае о его вине в смерти мамы. Мстил Сычихе, лишив на долгие годы возможности приблизиться ко мне. Анна же попала под удар вскоре после убийства отца.       — Танец Семи вуалей. Разбитое сердце Михаила, — вспомнила Наташа.       — И вашему брату от меня досталось. Я мучил всех, кто был мне дорог, пока не понял, что невозможно стать счастливым, причиняя боль другим, пока не осознал, сколь сильно разъедает ненависть, лишая всякого покоя и сна. Ненависть, Наталья Александровна, несовместима с настоящей любовью — искренней, всепрощающей, ничего не требующей взамен. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы понять это. А ещё то, что не стоит брать на себя роль судьи: кто и чего достоин в этой жизни.       — Но Анна смогла полюбить вас, несмотря на причинённую боль и унижения, позабыв о двойственности своего положения, так долго тяготившего её,  — произнесла Наташа крайне осторожно.       — Смогла, когда стала свободной. Однако счастье было недолгим. Как видите, я имею странную привычку терять тех, кого люблю. Сначала мать, после отец, потом Анна.       — Если в начале вашей жизни случилось столько всего трагического, то возможно дальше наоборот произойдёт что-то хорошее? — сказала Натали с надеждой в голосе. — Не следует опускать руки, Владимир. Вы поняли собственные ошибки и раскаялись в них. Господь всё видит, он вполне может подарить вам ещё один шанс на счастье. Уверена, вы этого заслуживаете.       — Шанс на счастье, говорите? — переспросил он горько.       — Мне близки ваши переживания, если говорить о чувстве вины за боль, причинённую другому человеку. Когда погиб Андрей, я винила себя, полагая, что причастна к его смерти, бросив прямо у алтаря. «Если бы я не убежала, — думалось мне. — Андрей Петрович был бы жив!» И вообще, некрасиво вышло. Не нужно было тянуть до свадьбы. Следовало давно разорвать помолвку. Я мучилась сама, мучила Андрея и, вдобавок, Таню, не заслужившую такого обращения, — стыдила саму себя Натали. — Но, с другой стороны, ведь Андрей Петрович мог погибнуть и после нашей свадьбы, если бы она всё же состоялась. Кто знает: взял бы он точно также в руки злосчастный пистолет или нет? Порой мы корим себя больше, чем нужно, вместо того, чтобы жить дальше, стараясь не совершать прежних ошибок. Простить других бывает непросто, а себя — в сто, тысячу раз труднее. Я это знаю по себе.       — Та пуля в пистолете предназначалась Петру Михайловичу. А может быть и мне, — ответил Владимир. — Ещё одна коварная шутка судьбы. Ведь княгиня мечтала избавиться от всех Корфов, а, в итоге, лишила жизни собственного сына.       — Никто не должен был умирать. Ни Андрей, ни князь, ни вы.       — Не должен. Но Андрей погиб — я потерял друга, с которым мы вместе выросли. А поскольку от рук Марии Алексеевны умер ещё и мой собственный отец, степень моей ненависти к ней тогда, когда это случилось, не ведала границ. Каким бы отчуждённым и холодным отец не был со мной, но я любил его.       — Думаю, она раскаялась в содеянном. Каково матери всю жизнь носить крест в виде чувства вины за смерть сына? — грустно произнесла Натали.       — Мне, честно говоря, нет до княгини никакого дела. Повторюсь, она — убийца. И я глубоко презираю её.       Наташа задумалась. А потом спросила нерешительно:       — Вы и остальных виновников своих бед так и не смогли простить? Ивана Ивановича, Сычиху и…       Она замялась.       — Ну же, договаривайте, Наталья Александровна.       — … и Анну!       — Во мне удивительным образом уживались любовь и ненависть к ней. Нет, даже не ненависть, — он вновь тяжело вздохнул. — Больше обида на то, что она забрала у меня отца. Хотя, как вы понимаете, нисколько не была в этом виновата. Отец — вот кто должен был проявлять свою любовь к нам двоим, а не отдавать одному, лишая другого. Но он поступал так, как считал должным. Вам может показаться странным или даже невозможным, но я их всех простил. Ни отец, ни тётушка, ни, тем более, Анна никогда не желали причинить мне боль намеренно. В отличие от княгини, которая спала и видела, как бы отомстить своим обидчикам. — И, словно завершая свою исповедь, он добавил: — Я тоже был виноват перед отцом и Анной. Может быть поэтому судьба наказала меня столь жестоко за то, что я не смог вовремя покаяться в своих деяниях.       Наташа не нашлась, что ему ответить. Многое из того, что она сегодня услышала, стало для неё открытием, особенно о покойном Иване Ивановиче. Раньше её ушей касались только хвалебные, положительные слова, сказанные о бароне. Однако оказывается, что в семейной жизни он был вовсе не так свят, как о нём говорили.       — Раны, нанесённые в детстве, сопровождают нас всю дальнейшую жизнь, — донёсся до неё вновь голос Владимира. — Точно также, как и наши собственные поступки накладывают, в первую очередь, отпечаток на нас самих. Ничто из вышесказанного, к несчастью, не забылось. Воспоминания о былом лишь притупляются со временем, но не исчезают полностью. Мне больно вспоминать всё это. Больно до сих пор. И я не знаю, что должно произойти, дабы эта боль ушла.       — Извините, что заставила вас вновь проживать кошмары из прошлого. Обещаю, ни одной живой душе не выведаю ваших тайн.       — Вы не болтливы, знаю. И не просите прощения. Вы ведь хотели узнать меня получше — я даю вам такую возможность, — он устало откинулся на подушки. — Если захотите спросить что-нибудь ещё, то на будущее приготовьтесь услышать очередную порцию некрасивых историй.       Наташа встала, подошла к нему и наклонилась. Владимир открыл глаза и доверчиво посмотрел на неё:       — Спокойной ночи, Наталья Александровна. Мне нравится говорить с вами. Вы не осуждаете, не даёте глупых советов, а просто слушаете. Именно этого мне часто и не хватает — терпеливого и благодарного слушателя.       Ей захотелось дотронуться до его щеки, провести пальцами по колючей щетине. Подарить хоть маленькую частичку своего тепла. Но вместо этого она лишь сказала напоследок:       — Спокойной ночи, Владимир. Постарайтесь уснуть. А если не получится — зовите. Я посижу с вами, покараулю ваш сон. Или мы ещё о чём-нибудь побеседуем.       Той ночью она долго не могла успокоиться, всё спрашивая себя: почему раньше совершенно не интересовалась судьбой Владимира Корфа? Отчего всегда проходила мимо и не пыталась приблизиться? Она ругала саму себя за глупые юношеские обиды, не позволявшие им свести более близкое знакомство. Пожалуй впервые Натали совершенно отчётливо подумала о том, что Владимир практически не ведал родительской любви. Ей было трудно и тяжело понять: как же так могло получиться? Ведь и она, и Миша росли с постоянным ощущением, что мама и папа их любят. Для Наташи это всегда казалось чем-то само собой разумеющимся — по другому и быть не может. Репнины-старшие всегда поддерживали своих детей, поощряли любые стремления и увлечения, были щедры на одежду и подарки, но, главное, обнимали, целовали и часто говорили слова любви. И даже сейчас, когда родители где-то далеко, в Италии, Натали знала, что не проходит и дня, чтобы maman с papa не говорили о них с Мишей. А у Владимира, получается, не было самого важного для каждого ребёнка — непоколебимого убеждения в том, что наиболее дорогие люди на свете любят его. Как же одиноко, ему, должно быть, жилось. И живётся до сих пор! Отчего Наташа хотя бы раз даже не попыталась помочь ему, когда он оказывался в трудной жизненной ситуации? Поддержать, утешить. Хотя нет, как же? Однажды она всё-таки помогла: искать Анну, упрятанную в подвал особняка господина Забалуева. Но это такая малость по сравнению с тем, что могла бы сделать княжна!       «Сейчас я здесь. И это тоже удивительно, — рассуждала Натали. — Во мне самой словно произошла перемена, благодаря которой я посмотрела на Владимира другими глазами. Но что же это? Почему всё чаще я думаю о нём с нежностью? И не только думаю, но и, желая лишний раз проявить заботу, касаюсь его как бы невзначай. Неужели я чувствую к нему нечто большее, чем дружба? Неужели я влюблена в него?»       Она ощутила жар собственного тела и как учащённо бьётся пульс. Задав самой себе последний вопрос, Натали испугалась. Она отнюдь не была готова ответить утвердительно: хочется ли ей вновь окунаться с головой в чувство под названием любовь? Едва-едва затянулись раны, нанесённые отношениями с Андреем Петровичем. Ум предупреждал, что любовь может принести новые муки, ведь она не знает наверняка, сможет ли Владимир ответить на её чувства? И способен ли он вообще полюбить после потери Анны? Сможет ли открыть свою душу кому-нибудь вновь?       Если её любовь останется без ответа, она будет страдать, и Наташе отчего-то думалось, что на этот раз страдания будут носить более болезненный характер, нежели при разрыве с князем Долгоруким. Быть может, то чувство было ненастоящим? Влюблённостью, но не любовью? Ведь она сама ещё в период помолвки признавалась Лизе, что нарисовала себе образ прекрасного принца-Андрея, а потом узнала реального человека, и её иллюзии не имели ничего общего с правдой. Человека, поступки и ошибки которого ей так и не удалось ни простить, ни принять, как свершившийся факт. А сейчас получается, что она видит перед собой совсем неидеального Владимира, но именно это ей и нравится в нём. Его несовершенство! Она испытывает симпатию к живому мужчине, а не к придуманному идеалу. Ах, если бы знать, есть ли у неё надежда?!       Толкуя обо всём об этом со своим разумом, она не брала в расчёт сердце, которое порой подмечает гораздо больше, нежели трезвый рассудок, и безошибочно подсказывает нам ответы на самые сокровенные вопросы.