Выбрось книги, иди на улицы

Спустившись в «Голдмайн», Антон оказался на чужой территории. Он медлит заходить и торчит у входа уже так неприлично долго, что развернуться и уйти было бы наверное даже не так стыдно - то есть совсем не стыдно по сравнению с тем, что он реально собирается здесь зависнуть. Антон медленно сжимает и разжимает кулак – ему надо это сделать, если он и правда хочет врубиться, если он хочет действительно разобраться и… если он хочет еще раз увидеть Арсения. С тех пор, как он облажался там – в мусорках рядом с клубом, Арсения он больше так и не видел. Тот как будто пропал, растворившись среди подворотен и небоскребов. И как бы Антон целыми днями ни болтался на углу 53-ей и 3-ей, ловя заинтересовнные взгляды «местных», как бы ни ходил в CBGB и у Макса, но приходилось признавать: Шаст никак не мог напасть на след, хотя казалось бы что следы тут повсюду – Арсений буквально опетлял весь город кругами. – Арсений? Конечно я знаю Арсения! Видишь футболку? Это он мне расписал. Крутая, ага? – Арс? Ебануться, он еще жив… конечно я знаю Арса, мы же вместе ширялись пару дней назад. Или это было пару недель назад… Или того чувака звали не Арс, а Сид. Бля, ты про кого спрашивал, не про Сида? – Арсений? Remove the Fish? Йо, чувак, я был на всех их выступлениях! Не знаешь, они еще что-то планируют? Сингл там или альбом? Я бы купил, серьезно. – Арсений? Да, я знаю, ну правда давно его не было… Чего не заходит? Не в курсе? Ну если найдешь, то давай передавай привет. Антон в очередной раз разочарованно выдыхает, переслушивая всю эту болтовню – надавливает на вихляющую катушку, выправляя ее большим пальцем, нажимает «стоп» ведь дальше крутить все равно нет смысла, ничего нового не будет. Как Арсений это делает? Он будто везде – он пил из этих стаканов, тусовался с этими чуваками, он блевал в этом туалете и сосался с этими девочками, но и одновременно и нигде – у него нет адреса, нет телефона, нет семьи и даже… друзей. «Голдмайн» его последняя надежда, последняя тупая зацепка, случайная Арсова фраза. А что если и правда случайная? Антон снова прижимает катушку пальцем — на этот раз сильнее… вдруг раздается треск и та с щелчком отскакивает, пролетая через всю комнату. Шаст только разинув рот и в неверии смотрит на шершавый пенек, торчащий в том месте, где раньше была катушка. Это был его последний путь отступления, последний отвлекающий маневр. Именно так Антон, матерясь и закидывая сломанный диктофон в карман, делает шаг в приоткрытую дверь «Голдмайна». Поз: Что мы знали об Арсении? Да знаешь, ничего. Он был очень театральный чувак. В один день он мог прийти и заявить, что он Шериф или Граф и все бы ему поверили, потому что ну вот так он жил. На самом-то деле мы ничего не знали об Арсении. Стас: В этом была фишка Арсения. Тебе казалось, что ты знаешь о нем все, но на самом деле ты не знал даже, где он живет, хаха. Серый: Я знал Арсения, я возможно единственный из всех мог реально сказать, что я его знаю. Его, а не все это говно, которое он на себя нацепил и не его стихи и музыку… Никто больше не знал его таким – никто не знал его как просто человека, усекаешь трагедию, а? Думаю, он и сам уже к тому времени не знал. Думаю, из-за этого мы и перестали общаться в конце концов… А в каком говоришь году дело было? В 1977-ом? Так то есть даже меньше, чем за год выходит. Продвигаясь к бару, Антон испытывает знакомое чувство неловкости — такое же, как в подростковом возрасте перед зеркалом, когда вы настолько обременены своей непохожестью на других, что вам не хочется больше шевелиться. Он заходит и рот приоткрывается сам собой - все здесь такое странное, незнакомое и чужое. Вот например танцы. Танцы. Движения, которые привык наблюдать Антон, вообще с трудом можно было назвать танцами. Одно и то же поршневое движение, вверх-вниз и только, пот в три ручья. А здесь, в «Голдмайн», они выделывали какие-то замысловатые па и трудоемкие выкидоны — они умели танцевать по-настоящему, так, как танцевали Джин Келли и Сид Шарисс. Казалось, это было для них так же естественно, как дышать. И Антон подумал — почему я так не умею? А еще здесь был свет. Все места, где он тусовался почти всегда утопали в кромешной тьме, «Голдмайн» же пронизывали лучи фантастических лазеров, блики вращающихся шаров и пульсирующих импульсных ламп. Шаст застенчиво заказал «отвертку» и опрокинул жидкость в себя одним махом, ощущая привкус апельсинового сока во рту и хмельную горечь водки «Смирнофф». Как зачарованный, он следил за переплетением цвета и света над танцплощадкой, пытаясь понять, по какому принципу синий сменяется красным. Здесь было столько цвета. Он никогда в жизни не думал, что цвета может быть так много. А музыка! Никаких тебе групп. Никаких парней в коже, сутулившихся на сцене и выкрикивающих что-то вроде: «Следующая песня о субсидиях! Э-э-эх! Раз! Два! Три! Четыре!», почему-то Антон ожидал, что в «Голдмайн» он услышит старый джаз, рок-н-ролл и фанк, но музыка оказалась более нарциссичной, более эзотерической — эта музыка была жестче, ритмичнее, прикольнее и пусть здесь Шаст чувствовал себя не в своей тарелке и пусть ему здесь было не место, но… это место — место, где не было показухи на сцене, где постоянно менялись цвета, где музыка текла нескончаемой рекой, а мелодии вливались друг в друга, словно притоки, — гипнотизировало его, удивляло и странным образом успокаивало. Стоя у бара, Антон начал слегка покачиваться в такт музыке, уставившись на танцпол. Вот было бы здорово, если бы у него хватило храбрости сделать это. Хватило храбрости выйти туда, ко всем этим чистеньким ребяткам в обтягивающей белой одежде. Хватило храбрости потанцевать… Сначала эта новая мелодия, казалось, ничем не отличалась от остальных. А затем Антон увидел его. Он был в самом центре танцпола и двигался словно прозрачная гидра – двигался в такт, в ритм, двигался словно растворившись среди всех этих прекрасных рук и шей. Раскатистый фанк перемежался переливчатыми фортепьянными партиями, затем вдруг жалобно заныли духовые инструменты, а потом — наконец-то! — вступили голоса. «Срам!» — выкрикнули бэк-вокалисты, и прекрасный женский голос запел: «Мое тело пылает — как в огне я сгораю», после чего женщина пропела что-то невнятное, что Антон не совсем уловил. И хор голосов снова выкрикивает «Срам!», солистка пожаловалась, что ее мама просто не понимает, а хористы жалобно затянули, словно чахнущие от любви херувимы: «В твоих объятиях быть бы вновь… быть опять мне…» и Антон видит, как Арсений тоже, закрыв глаза подпевает, чуть ли не стонет вместе с толпой. Антон никогда прежде не слышал ничего похожего. Ничего, столь полного жизни. Антон: Ты нуждался в ком-то еще неизвестном тебе и страдал оттого, что не можешь быть с ним, и эта необходимость казалась единственной существенной вещью на свете. Важнее, чем… все остальное. Смыслом жизни. У Антона закружилась голова. Ему хотелось пробиться сквозь людские толпы и заговорить с ним. Но что сказать? Что сказать? Но тут Арс и сам его замечает. Он будто осекается, подлетает к Антону и хватает за куртку, во взгляде пляшут демоны, Арсений цедит. — Что ты здесь делаешь? Антону хочется обнять Арса. Хочется сказать: я понимаю тебя, я чувствую – сейчас чувствую то же самое, что и ты. Но его язык словно завязан узлом, а ноги — закованы в бетонную плиту. Тут Арс осекается, рассмотрев все в его глазах – завороженно, долго, он смотрит в его глаза… И тихо быстро тараторит. — Прости, прости, Антон. Мало кто понимает, знаешь. Сейчас все так помешались на всяких харчках и трехаккордных песнях. За то, что тусуешься в «Голдмайне» можно и получить, сам же видишь... Я просто не ожидал увидеть тебя тут, вот и все. Прости, что набросился. — Я… — Антон растерян. Он столько раз репетировал, столько раз проговаривал про себя, но почему-то вдруг хочется быть честным — Я пришел сюда за тобой. Глаза Арсения туманятся: — Ну разумеется. И тут он берет его за руку. Своей холодной, как будто у греческой статуи, рукой он берется за потную горячую ладошку Антона и тот невольно вздрагивает. — Пойдем! – уверенно говорит Арсений и тащит его к выходу, через танцпол и будто через стены. Срам! Он как белый кролик в стране таких же белых кроликов тащит Антона ко входу-выходу из норы. «Срам!» визжит, надруывается вокалистка и мокрая спина Антона холодеет как десять тающих ледников. Срам! *** — Понимаешь, если ты обалденно держишь аудиторию — ты можешь делать с ней что угодно, повторять одно слово раз за разом, но это только если ты абсолютно их контролируешь. Например, Билли Грэм отлично держит аудиторию, хотя по сути он — кусок говна. Адольф Гитлер здорово держал аудиторию. Он владел черной магией. Этому-то я и хочу учиться. Можно объединить людей в коллективное сознание. Как бы все теперь от этого не отпирались, ты выходишь на сцену только потому, что хочешь, чтобы люди влюбились в тебя. Чтобы они признали тебя. Пока они идут по городу, быстро шагают через подворотни и огромные промокшие мостовые, Арсений не останавливается и в его глазах пляшут огни неона вывесок и темные клочки асфальта и палатки хот-догов и сладкой кукурузы. А еще в глазах Арсения пляшет что-то, что Шаст никак не может для себя определить… — …к этому во время выступления я достигаю полной открытости сознания, мой разум полон светом, мое сознание огромно, словно Эмпайр-стейт-билдинг — и если получается наладить контакт с аудиторией, с большой толпой, когда мое сознание так расширено и восприимчиво… представь себе количество энергии и рассудка, которое я могу у них украсть. …Безумие? Антон смотрит на Арсения во все глаза. Он не может понять, под кайфом тот или нет. Это спиды, это амфетамин? А может это просто Арсений? Довольно странно, но в какой-то момент Антон путается даже в том, под кайфом ли он сам сейчас. Сердце бьется волнами внутри груди, воздуха как будто нет, а во рту пересыхает. Спиды? Фен? И вдруг начинается дождь. Он валит неожиданно будто кто-то на небе решил вдруг сунуть их лица в душевую и включить напор - направить воду прямо в лицо размазанным холодным потоком, выбивающим всю дурь. Антон ежится и лихорадочно слизывает с губ капли, а Арсений вдруг поднимает лицо к небу и безудержно хохочет в ответ, грозя тучам кулаком, и он точно наверное безумец, но Антону вдруг становится так же непостижимо до дури смешно . От чего? Неважно. От того, что мама сдала его в дурку и от того, что в кармане звенят последние деньги и от того, что кажись и правда он пустил свою жизнь под откос, когда не пошел в университет. Потому что, несмотря на все эти вещи, лето еще в самом разгаре, а жизнь вообще только начинается. И тогда Антон тоже смотрит в ночное мокрое небо и не может определить ту линию горизонта, где кончаются звезды и начинаются огни города. *** Они с Арсением бегут, срывая зонты случайно попадающимся на пути прохожим и разбрызгивая во все стороны уже ставшие океанически глубокими грязные бензиновые лужи, пока наконец не ныряют под разноцветный покосившийся грибок старой детской площадки… Шасту приходится так прижать к себе ноги, что колени касаются подбородка, и он слышит как снаружи их укрытия все падает и падает дождь и еще слышит как на ухо ему дышит Арсений, как тот ерзает и как падают с его волос тяжелые дождевые капли. Антон вдруг замечает - у Арсения огромные пушистые ресницы и раньше Шаст видел такие только у Пола Маккартни на обложке «Вечера трудного дня», но, конечно, Арс совсем не похож на Пола, у Пола нет арсовских невероятных голубых глаз и нет этих раскрошившихся по лицу родинок, которыми Арсений жмурится, пока шепчет, как будто ребенок, будто рассказывая секрет под одеялом - и они и есть под одеялом – под одеялом дождливой американской летней ночи… — Антон, ты меня слушаешь? Когда-то мне не было дела до рок-н-ролла, в смысле совсем. Я был очень увлечен стихами, театром, когда-то давно, когда мне было столько же лет, сколько тебе. Я был в театральной труппе, но все никак не мог понять, куда дальше? Все это было искуственным, старым, безжизненным. Ко мне вернулась вера в поэзию, когда я случайно попал на концерт Rolling Stones в «Мэдисон-сквер гарден». Джаггер очень устал и капитально отъехал. Дело было во вторник, это был уже третий концерт подряд, и Джаггер был на грани изнеможения — но того изнеможения, которое прорывается в магию и он устал настолько, что ему нужна была энергия слушателей. В тот вторник он был не рок-н-ролльщиком. В тот вечер он был ближе к поэзии, чем когда бы то ни было, потому что он дико устал, едва мог петь. Я люблю музыку «Роллингов», но передо мной была не музыка, а перформанс как он есть, перформанс в чистом виде. Это был перформанс в чистом виде — Джаггер зверски устал, он наговаривал в микрофон: «Очень тепло здесь/тепло-тепло-тепло/очень жарко здесь/жарко-жарко/Нью-Йорк, Нью-Йорк, Нью-Йорк/бах, бах, бах». Я имею в виду, он не говорил ничего гениального — но хватало одного его присутствия, его способности держать аудиторию. Он электризовал нас. Если бы Rolling Stones ушли в тот вечер со сцены и оставили Мика Джаггера одного, он был бы так же велик, как любой поэт. Он мог бы просто рассказывать свои лучшие тексты и аудитория была бы загипнотизирована. Но самое важное, из-за чего меня разрывало возбуждение — я видел все будущее поэзии. Я правда видел его, чувствовал его, я так переживал, что едва не выскочил из собственной кожи: во мне проснулась вера, я захотел продолжать дальше. Арс все говорит и говорит, а Антон кивает и думает, что вот, что это было тогда… и он конечно же не принимал сегодня никаких спидов. Это просто был Арсений и Шаст понимает, что никогда прежде не испытывал таких чувств, ни с парнями из клубов, с которыми он пару раз по пьяни целовался, ни с бывшей соседкой Ирой, ни даже с Ниной. Ниной, которая так нравилась ему и его родителям. Ниной, на которой, как полагали родители. Антон в конечном счете женился бы, если бы не размечтался о другой жизни. Не размечтался о другой музыке. Антон: Вы спрашиваете, знал ли я Арсения? Тогда я думал, что не знаю его совсем, но что ж… оказывается, не обязательно знать человека очень хорошо, для того чтобы любить его. Тогда, в тот вечер то есть, наверное я это и понял.