Выбрось книги, иди на улицы

Они идут по улице. Мысли Антона периодически возвращаются к Арсению. Наверное не надо было с ним так – вроде как он реально неплохой парень и хотел поболтать, а они просто взяли и свалили, Шаст оправдывает себя тем, что вроде как они опаздывают. Что вроде как они панки и им не западло нагрубить и разве не в этом смысл в конце концов? А еще и группа, которую они хотят посмотреть – Remove the fish будет выступать в семь и надо бы поторопиться… Шаст стряхивает голову, конечно блядь он знает, что они не выйдут в восемь, конечно знает, что в общем-то они будут торчать и курить у входа, конечно все это он знает и потому все эти глупые оправдания, почему они свалили от этого Арса… для кого он их придумывает? Скруджи топчется сбоку и шмалит, новый знакомый его интересует в принципе не больше харчка на асфальте. А больше - больше у Антона никого и нет, по крайней мере тут. Он сжимает в кармане диктофон и жмурит глаза. Теперь уже какая разница. Они идут слушать новую группу. Протиснулись в очередную подворотню и о да! На доме написано CBGB, а снизу подписано OMFUG и это то самое местечко и они к самому времени и вход если честно дурацкий – то ли цирк, то ли палатка по продаже швейных ниток. Звуки сотрясают ночной воздух и качают в своем коконе вереницу промокших и грязных людей и Антон внезапно слышит громкое прерывистое и тяжелое биение собственного сердца. Он вдруг ощущает, теперь настала их с Эдом очередь… очередь чего? Они спускаются и за шиворотом выступает пот. На сцене уже играют, если это можно так назвать. Антон видит его. Тот Арсений, которого они встретили на улице и тот Арсений, который сейчас стоит, покачивая между ног микрофон – в какой-то совершенно немыслимой одежде, что-то среднее между смирительной рубашкой и японским театром, в глазах поволока и властность и кусочки черной подводки плавают по белкам – так вот этот Арсений будто бы тот самый и одновременно абсолютно другой. Антон хватается за диктофон, вжимая в руку изо всех сил - как бы хотелось вживить его, чтобы диктофон распался на микросхемы и проволочки, впился в кожу, в уши, в глаза, даже в рот, где скопилась слюна от отвратительного местного пива, и записал все то, что сейчас происходит, то, что ему, Антону, сейчас удается увидеть. Он думает, наверное так было на первых концертах Битлов в Гамбурге, когда у них были чубы как у Элвиса и кожанки и когда никто еще не врубался. Наверное так было, когда Боуи впервые вышел в платье или когда сбрил брови. И так определенно было, когда Моррисон выходил на сцену – Антон думает, каждый раз. Антон: Арсений был гением. Эд: Арсений был пидором. Стас: Я думал, что вообще все они — пидоры. И Арсений и Серега. Конечно же, я ошибался. Но они были очень забавные. Очень, очень забавные — и это важнее для меня, чем женская блузочка, гетеро- или гомосексуальность. Я ведь думал про них именно так, потому что они так одевались и вели себя так. Они играли геев. Не помню т очно, о чем мы болтали, но чего-то про секс, там было полно всякого в духе «хуи и гранд-хуи», ну и так далее. Я был молод и достаточно наивен. Поэтому принял все за чистую монету, когда Арсений болтал со мной о «гранд-хуях». На самом деле он нес всякую ересь, потому что хотел получить у меня контракт на запись. Ну, разве не забавные времена были? Я снял пачку отличных фоток, вправду отличных фоток. Арсений тем временем ничего не замечает, он прикрывает глаза и золотится светом от пивных банок будто это огромные софиты Мэдисона, откидывается назад и начинает плавно двигаться в воздухе, будто плавая как большая индийская черепаха, ползает между барабанами, танцует свои шаманские танцы, он будто не тут и гитарист, видимо привыкший к таким перфомансам, играет и играет все те же и те же риффы, которые ну что-то среднее между kinks и ранними стоунзами, ничего особенного. Все глаза Антона на Арсении. Наверное они должны были сыграть еще пару песен, но Арсений сползает со сцены, ничего не говоря, и видимо это конец концерта. Не то, чтобы кому-то тут правда было дело, посетители все так же докуривают, парочками выходят в туалет, гоняют бильярдные шары. Антон думает, что вряд ли хоть кто-то врубился, что же сейчас случилось. Музыка, которую они давно ждали. Он давно ждал. Поз: Арсений позаимствовал у Театра абсурда пресловутую скандальность и привнес ее в рок-н-ролл, основав Remove the fish. Стопудово это сделал он. Ведь Арсений стремился быть настоящим хипстером и плевал на условности. Мне кажется, он очень сильно хотел казаться частью именно театральной сцены. Театр абсурда куда больше захватывает, чем рок-н-ролл. Он более живой, что ли… По крайней мере, его не обстригали, не латали и не вылизывали, лишь бы выкинуть на потребу масс-медиа. Как это делали с тогдашним рок-н-роллом. Арс смотрел на театр с интеллектуальной точки зрения. И он очень хотел попасть в труппу, и, по-моему, он даже сыграл какую-то эпизодическую роль в паре постановок. Бокалы, что ли, начищал, или чего-то там… Но в любом случае, ближе подобраться к этому миру он уже не мог. Думаю, его это обижало. Тогда Арс затеял Remove the fish. И больше театральная сцена была ему не нужна. Ничего настолько потрясающего и смешного, блестящего, искрящегося и даже дикого в рок-н-ролле никогда не было. До их появления. Арсений подкатывается к стойке уже обычным – на нем снова футболка с крестом и выдает его разве что растекшаяся подводка, которую он пытается стереть тыльной стороной ладони. Антон тут же не упускает момент, плечами расталкивая чуваков и группиз подбегает к Арсу. — Эм, привет, Арсений! Мы уже виделись, если помнишь, Антон из Лондона. Гезета «Панк». Я бы хотел взять у вас… то есть у тебя интервью. — Помню. Отвечает тот уверенно, но глаза у Арса расплывшиеся, расфокусированные - и в этот момент Антон точно почему-то понимает, что не помнит, даже вряд ли видит. Он будто ослеплен, а еще он просто ослепителен, хотя Шаст и не может понять почему – даже без этих блесток и без косметики и наверное даже без одежды он был бы таким же, сияющим. К ним подходит какой-то парень и Антон узнает в нем коренастого мигрантского вида гитариста. — Куришь, приятель? — спрашивает он. Антон тут же с готовностью протягивает ему пачку сигарет. Гитарист улыбается и переглядывается с Арсением… Пять минут спустя Шаст чуть не помирает. Сжимая в руке гигантский косяк, он бьется в ознобе, по спине у него струится пот, а футболка прилипла к телу. Ему хочется лечь. Ему хочется, чтобы его вырвало. Ему хочется, чтобы все это закончилось. Наконец Серый и Арс перестают надрываться от хохота и начинают проявлять некоторую обеспокоенность. Их лица плавают у Антона перед глазами. Один из них силой вырывет косяк из его скрючившихся пальцев. — Ты как, друг? — Он, похоже, в отрубе. — Мне как-то плохо, — крякнул Антон. — Я посижу. Пока не полегчает. И они реально уходят, бросая его на произвол судьбы. Это было… как же это называется? Антон вспомнил это слово. «Нереально». Его мозг словно в трясину засосало. А желудок, казалось, поднимается вверх по горлу. Простонав, Шаст прижимается липким от пота лицом к стене здания и чувствует, как она ускользает от него. Антон: Нереально? Ха! Да я конкретно траванулся! Антон сползает по стене и зарывается в асфальт как в подушку, на утро по лицу наверное будут рассыпаться царапины и прыщи, а вонять от него будет помойно, реально помойно. Первый вечер в Америке, мать его, первый вечер новой жизни. Шаст сдается и поворачивается на бок и вяло смотрит как улица волнуется раз улица волнуется два, улица волнуется три… вдруг видит, как по дороге идет чья-то тень. Она преломляется и дрожит, будто они в оазисе среди пустыни. Это Арсений и почему-то он решил вернуться за ним вот так просто - через час? Через день? Через минуту? Арсений приближается и тихо садится рядом, будто не замечая, что Антон буквально лежит в луже, он по хозяйски достает из кармана Шаста самокрутку, потом также по хозяйски достает газету, где напечатана та самая статья в весь оборот. Он открывает и начинает читать, и Антон понимает, действительно читать – не листать глазами, не бежать по строкам в поисках чего-то и не рассматривать (действительно классные) эдины рисунки. Они сидят так какое-то время, где-то между помойкой и блядским белым домом. Читающий Арсений и валяющийся в его ногах Антон, который периодически пытается что-то промычать. Арсений наконец кладет газету обратно, складывает аккуратно, почти заботливо. — Так, ты хочешь знать, что такое панк… Он не ждет ответа, продолжает. — Тебе нравится новое музыкальное течение, ваш английский панк? Мне лично нравится. Некоторые группы. Хотя то, чем они занимаются, чему посвящают всю свою карьеру. Эдди Кокран сделал за две минуты. Посчитай сам. Трек «Летний блюз» — ровно одна минута пятьдесят девять секунд. Новички хотят вернуться к основам? Эдди Кокран сделал это первым. Я имею в виду какая принципиальная разница между Голдмайн и CBGB? Нельзя смешивать с дерьмом старую гвардию, если крадешь их идеи. Вот скажи, у кого «Клэш» позаимствовали мелодию для «Тысяча девятьсот семьдесят седьмого»? Антон еле выдавливает из себя. — «Кинкс», «You Really Got Me». Арсений одобрительно смотрит в пустоту. Может этот взгляд он посвящает Антону, а может и братьям из Кинкс. И продолжает. — Знаешь, тебе просто нужно вернуться к истокам. Если ты понимаешь, о чем я. Попробуй «Сан хаус». Чарли Пэттона. Эйзи Пэйтон. «Дельта блюз». У них общие истоки. Это в свое время поняли все выдающиеся личности. Кровные узы. Все смешалось — черные и белые, город и деревня. Они поняли это. Вся музыка берет начало в одном истоке. Элвис понял это. И Дилан. И Леннон.