о проблемах и их решениях

Ленинград плавно погружается в таинственную атмосферу ночи, проникая морозным воздухом в самые тёмные закоулки, забираясь за шиворот, посылая табуны мурашек по телу. Снег блестит под тусклым светом фонарей, словно тысячи самоцветов легли пуховым одеялом тут и там; сияя, завораживая. Люди озабоченно снуют туда-сюда, спеша кто куда: в тёплый дом к семье, в кабак к алкоголю и женщинам, и только Владимир Маяковский, совершенно потерянный, не знал, куда ему идти. Он снова почувствовал себя одиноким и брошенным, когда Лиличка закрыла дверь перед его носом, кокетливо улыбаясь. Владимиру оставалось только сходить с ума от ожидания и ревности, пока его возлюбленная делила постель с другим мужчиной. Маяковский поднялся в совершенно расстроенных чувствах, надел пальто, замотал шею шарфом и отправился в кабак, что был через пару кварталов от дома, в котором он жил с Осипом и Лилей. Теперь же Владимир бесцельно бродил по ночным мертвым улицам; таким особенным, волшебным в момент его одиночества и противного умиротворения. Казалось, мужчина уже давно смирился с тем, что является лишь одним из, но сердце набатом отдается в ушах и голове, протестуя, опровергая. Вдали мелькает знакомый силуэт, и Маяковский раздраженно вздыхает: только его сейчас не хватало. Сергей Есенин, заметив приятеля, ухмыляется, но тут же его лицо каменеет, принимая серьезное выражение. Маяковский окидывает его безразличным взглядом и останавливается напротив в ожидании. Серёже шутить не хочется: уж слишком Владимир подавлен, словно в один миг утратил весь свой запал. — Друг мой, что тебя так огорчило, что ты мрачнее тучи? — Есенин цепляется за лик мужчины прозрачными глазами, — Лиличка, что ли, выгнала? — Маяковский мрачнеет пуще прежнего, горбится, пытается закрыться, и Сергей понимает, что попал, — Пойдём. Довольно портить сию дивную ночь своей хмурой рожей. — Серёжа, иди куда шёл, — хрипло говорит Владимир, осознавая, что совсем без сил. Есенин хмыкает, настойчиво хватает его за руку и тащит за собой. Они идут в тишине, нарушаемой хрустом снега под ногами, минут десять, когда Сергей открывает железную дверь подъезда, пропуская приятеля вперёд. Тот сверлит его недовольным взглядом, обиженно сопит, но все же подчиняется. «Как дитя малое» — улыбается Есенин. Маяковскому эта идея кажется отнюдь не хорошей: с Сергеем они даже не друзья, едва ли приятели, да и зачем он пригласил Владимира к себе? Маяковский наблюдает за плавными движениями рук молодого человека, светлыми вихрами, что из-за влажности сильнее закрутились, и пытается понять, выцепить. Есенин для него загадка: деревенский простофиля, простой как три копейки, до нелепого простой. Но вот уже он смотрит своими проницательными глазёнками прямо в душу, все знает, все понимает, но упорно молчит, строя из себя дурачка. Они поднимаются на четвёртый этаж, и Серёжа спешит достать ключи и открыть дверь, чтобы не околеть совсем. — Проходи, — тихо говорит Есенин, заметив задумчивый вид мужчины. Тот заходит, стаскивает пальто, шарф, ботинки и дожидается приятеля. Кучерявая голова проносится мимо, Владимир семенит за Сергеем и оказывается в уютной маленькой кухоньке. Есенин ставит чайник и достаёт печенье и шоколадные конфеты. Маяковский исподлобья наблюдает за суетящимся Сергеем, воровато разворачивая конфеты. Домашний Есенин вызывает чувство теплоты и незримой поддержки, отчего Владимир хмурится. Бред галимый. Есенин? Этот простофиля? Сергей, будто услышав мысли Владимира, поворачивается, впиваясь светло-голубыми глазами в поэта. Маяковский пытается выдержать взгляд, упрямо смотрит Есенину в глаза, но в итоге сдаётся. Простофиля ростом с гулькин нос смог подавить его, косую сажень, одним лишь взглядом. Свистит чайник, и Есенин торопится снять его с плиты, разливая по чашкам ароматный зелёный чай. Они сидят на кухне в полной тишине, лишь изредка слышен хруст печенья да шуршание разворачиваемых конфет. Сергей не задаёт вопросов, а Владимир не говорит. — Женщины — странный народ, — задумчиво бросает Есенин, и Маяковский молча соглашается. Поэты перемещаются в гостиную, но по-прежнему не говорят. В углу стоит стол, на котором разбросаны письмена, а слева, почти на всю стену, растянулись книжные полки. Маяковский кончиками пальцев проводит по шершавым переплётам томов русских классиков. Сергей наблюдает за ним, притаившись, словно хищник, выжидающий удобного момента, чтобы напасть на беззащитное животное. — У тебя уютнее, чем я думал, — говорит Владимир, смотря в сторону поэта. От взгляда Есенина по спине ползут мурашки, и Маяковский поспешно отворачивается. — Мы, деревенские простофили, знаем толк в уюте, — Сергей растягивает пухлые губы в показушно-доброй улыбке, — И в женщинах. Владимир щурится, едко улыбается, смотря сверху вниз: — Хоть в чем-то ты преуспел, а то даже неловко тебя все время позади держать. Есенин поджимает губы, а потом вдруг звонко смеётся, запрокидывая голову. — Эх, Володя, — он качает головой, и кучеряшки забавно шевелятся. У Маяковского возникает непреодолимое желание прикоснуться к ним, что он и делает. Золотые вихры на ощупь оказываются приятно мягкими. Сергей под ним застывает, но вскоре расслабляется. — Серёжа, что же мне делать? — отчаянно шепчет Маяковский. — Уйти. Уйти и забыть, — также шепчет Есенин, пока его волосы перебирает большая горячая ладонь. — Я люблю ее, — выходит жалко и надломленно, и Маяковский корит себя за это. — Дурак ты, Володя, — говорит Сергей и поднимается с дивана. А потом хватает мужчину за ворот и прижимается в поцелуе. Есенин нелепо тычется губами, а Маяковский цепенеет. Поэт отталкивает приятеля и наотмашь бьет, попадая в скулу. — Ты что творишь?! — Раскрой глаза, Володя, — неожиданно спокойно говорит Есенин, потирая место удара, — Ты ей сто лет не сдался! Играется она тобой! А ты и бегаешь за ней, как дрессированная собачка да кувыркаешься по команде! Тьфу! Маяковский подлетает к Есенину, хватая того за грудки. Глаза его налиты кровью и какой-то глухой болью. — А тебя это и вовсе не касается! — Касается, Володя, касается, — Сергей грустно улыбается, и совсем обмякает в его руках. У Маяковского злость мигом пропадает. Ещё ни разу он не видел приятеля настолько беззащитным и открытым. Даже когда оскорблял, когда опускал, Есенин всегда держался с глуповатой улыбкой на лице. Выражение странного смирения на его лице, прямой и честный взгляд казались интимнее всяких слов и смазанного поцелуя. — Серёж, я пойду, — Маяковский опускает руки, но остаётся на месте. — Да куда ж ты пойдёшь, дурак? — устало говорит Сергей и утыкается лицом куда-то в ключицы Владимиру, — К этой мегере? Будешь как щенок в дверь ей скрестись? Маяковский снова начинает злиться, только уже на себя: он знает, что поэт прав, но ничего не может поделать со своими чувствами. Владимир чувствует на своём лице влагу, а потом судорожно всхлипывает. Он устал: терпеть, просить, ревновать, любить, уходить, возвращаться. Это давно уже не любовь да только перестать цепляться за привычку Владимир не мог. Теперь он видит и слышит все со стороны, и это становится глотком свежего воздуха для него. Слезы безостановочно текут по суровому лицу, Владимир часто и громко всхлипывает, вызывая нежную улыбку на лице Сергея. «Ну точно дитя малое» — думает он и кладёт голову приятеля себе на плечо, тот крепко прижимает поэта к себе. — Все будет хорошо. Ты справишься, — доверительно шепчет Есенин и целует Маяковского в ухо. Владимир кивает и пытается спрятаться в изгибе шеи Серёжи, но от того все равно не ускользают покрасневшие кончики ушей. Володя не помнил, кто кого поцеловал первым. Все смешалось: ураган чувств, сносящий на своём пути все, приятное покалывание в губах и бесконечная нежность, разгорающаяся в сердце, обескуражили, и он не понял, когда оказался на кровати. Серёжа выцеловывал ему шею, спускаясь от скулы вниз, к ключицам; аккуратно снимал рубашку, любовно проводя ладонями по загорелой крепкой груди; легонько толкался и терся пахом о бёдра, демонстрируя возбуждение, вызывая тихие стоны. — Подожди, Серёжа, — сказал Маяковский, пока Есенин оставлял алеющие метки в местах, где хоть немного задерживался, — У меня впервые...с мужчиной, — его щеки загорелись нежным оттенком розового. Сергей бестолково уставился на него, затем задорно улыбнулся: — Не переживай, я устрою тебе ликбез, — он зубами схватил жилку на шее, и Маяковский вскрикнул от неожиданности. Есенин приник поцелуем к мягким губам, сминая, покусывая, языком проходясь по ряду зубов. Маяковский старался перехватить инициативу, но Сергей не давался, и Владимиру оставалось только подчиниться. Серёжа потянулся к тумбочке и выудил оттуда масло. Он вылил немного на живот Володе и растер, все ближе подбираясь к кромке брюк. Есенин в нетерпении вырвал ремень из шлевок и потянул брюки вниз вместе с бельем. Шумно вдохнул, жадно впитывая образ разметавшегося на его постели Маяковского. Серёжа провёл рукой по вставшему наполовину члену, размазывая масло и вырывая хриплые стоны; оттянул крайнюю плоть, подув на влажную головку: Владимира выгнуло и затрясло. Есенин вылил на пах Маяковскому ещё немного масла и потёр сжавшееся колечко мышц. — Расслабься, Володя, — Сергей лизнул губу Владимира, одновременно проникая пальцем по фалангу. Маяковский выдохнул, пытаясь расслабиться. Кроме лёгкого дискомфорта он не чувствовал ничего. Сергей добавляет масла и вводит второй палец, лаская Владимира везде, где достаёт. Тот глухо стонет — становится больно. Есенин растягивает, массирует, разводит пальцы на манер ножниц, а потом слегка надавливает, отчего Маяковского подкидывает. Он широко раскрывает глаза и вскрикивает. Серёжа улыбается и уже нарочно касается только этого места, вводя третий палец. — Смотри-ка, какой ты мягкий и податливый, — с усмешкой говорит он. Маяковский краснеет и утыкается в изгиб локтя. — Нет, не закрывайся, я хочу видеть, — Есенин отводит руку и снова нежно целует. Сергей отстраняется и смотрит-смотрит-смотрит. Он проводит рукой вверх-вниз по чужому, овитому венками, члену, красной головке, шву мошонки и двигает пальцами, надавливая на простату. Маяковский мечется, мычит, пытаясь уйти от прикосновений, но все вдруг заканчивается, и он разочарованно стонет. Есенин выдавливает масла себе на руку, распределяет по члену и плавно проникает наполовину, останавливаясь, позволяя привыкнуть к ощущению наполненности. — Доверься мне, я буду нежен, — Сергей одним слитным движением входит до конца, Владимир всхлипывает и зажмуривается. — Ну все, потерпи немного, мой хороший, нежный, сейчас пройдет, ты молодец, — шепчет Есенин сцеловывая соленые капли у глаз Маяковского. Мужчина обвивает рукой шею и притягивает к себе, утыкаясь в плечо, скрещивает лодыжки за спиной, призывно двигая бёдрами. Есенин откатывается и снова входит, плавно толкаясь. Маяковский жмурится — дискомфорт и боль ещё ощутимы, но терпимо. Он пытается отвлечься на поцелуи с Сергеем, запускает длинные пальцы в мягкие волосы, наблюдает. Есенин расслаблен, выражение удовольствия застыло на его лице, и Владимир заходится в тихом восторге. Это именно из-за него Сергею хорошо. В следующую секунду Маяковский вскидывается, вскрикивает и крепко сжимает пальцы в чужих волосах — Есенин меняет угол, попадая по простате, мучительно-медленно двигается. Владимир закусывает губу, сдерживая рвущиеся громкие стоны, мнёт простынь. — Не надо, не сдерживайся, мой хороший, — горячо шепчет Сергей, — У тебя самый красивый голос, который я когда-либо слышал, — и у Маяковского разбиваются последние остатки здравого смысла. Он стонет протяжно, низко, впивается укусами в шею Есенину, царапает спину и не думает ни о чем. Все внезапно испаряется, исчезает; мир сужается до тихого скрипа кровати и двух сплетённых тел. Сергей заставляет Владимира перевернуться на живот и за бёдра притягивает к себе, насаживая. Маяковский извивается под ним, его красивая сильная спина блестит под тусклым светом лампы из-за пота, и Есенин с нажимом проводит рукой от позвонков до поясницы, наслаждаясь. Серёжа ускоряется, запрокидывая голову, зажмуриваясь из-за горячей тесноты, обволакивающей член. Маяковский стонет выше и чаще, выгибаясь в спине, поддаваясь на встречу быстрым толчкам, срывается на вой: — Серёжа-а-а, ещё...— просит он, и Серёжа даёт. Прижимая одной рукой голову Владимира к подушке, другой он оттягивает ягодицу, остервенело толкаясь. Маяковский замирает, а затем дрожит и кончает, даже не прикасаясь к себе, тихо выдыхая имя Есенина. Сергей доводит себя до финала парой толчков, утыкаясь лбом между лопаток. Он целует каждый сантиметр кожи, гладит руками поджарое тело, после ложится рядом, запуская пальцы в темные шелковистые волосы. — Деревенский простофиля сумеет окружить тебя любовью лучше всяких столичных мегер, — хрипло говорит Есенин. Маяковский заливисто смеётся.