Сердце Бога

Университетский колледж Лондона Воскресенье 15:30

Чайльд проснулся от громкого звука дрели. Соседи на верхнем этаже затеяли очередную перестановку. Неоднократно закрадывалось желание прихватить свод правил поведения в выходные дни, самолично подняться наверх и ткнуть в него лицом троих индусов, сверлящих стену в воскресный день. Как-то подобное уже пытался провернуть Сяо, живущий в комнате напротив, однако перепуганные индусы, которые едва могли связать два слова на английском, растеряно хлопали глазами и пожимали плечами. В университетском общежитии и так все было обустроено с комфортом и со всеми удобствами, и Чайльд не мог придумать, что этим троим недоумкам пришло в голову переделать? Может, они разбирают шкаф, чтобы поставить на его место самодельную странную ширму? Или высекают деревянное настенное панно с резными фигурами? А может, они вытаскивают мраморные колонны и ставят на их место колонны-пилястры и деревянные резные арки? Мысли Чайльда Тартальи сочились ядом. Чем больше он думал об этом, тем быстрее сходила сонная нега. Несмотря на надвигающийся вечер, в комнате стояла духота. Кондиционер сломался, а мастер должен был прийти не раньше понедельника. Чайльд заснул в рубашке и брюках, кто-то еще надоумил накрыть его толстым одеялом. Не от чрезмерной заботы, конечно же. Он сбросил одеяло и сел, прикрыв глаза ладонью. — Они разбудили тебя? — Итэр прижал книгу к груди, его губы тронула виноватая улыбка. Чайльд отнял ладонь от лица и внимательно посмотрел на него. Итэр сидел на ворсистом ковре, прижавшись спиной к кровати. Одна нога была вытянута, вторую он поджал под себя. Длинные влажные волосы стекали по плечам и груди, придавая ему некую женственность. Тарталья задержался на разглядывании дольше положенного и когда их взгляды встретились, неловко кашлянув, он отвел глаза в сторону. Окна были открыты нараспашку. Однако листья калатеи даже не шелохнулись за те несколько минут, что он смотрел на них. Чайльд не любил лето из-за жары. И практически не переносил ее, так как до поступления в университет жил с родителями на юго-западном побережье Гренландии. В Лондоне даже летом температура бывала не высокая. В самый зной она могла подняться до двадцати пяти, не больше, но Чайльд в эти дни растекался, словно лужа по полу. Порой он открывал холодильник, опускал голову в морозильную камеру и блаженно закрывал глаза, пока кто-нибудь из соседей по комнате не вытягивал его обратно. — Сколько часов? — охрипшим ото сна голосом спросил он. Итэр пошарил рукой по ковру, но не найдя телефон, встал на четвереньки, пытаясь отыскать его в подкроватной тьме. Чайльд тем временем поднял глаза и уставился на настенные часы. Стрелка перевалила за пять. В окна потянуло слабым запахом кофе и лицо нежно обласкал теплый поток ветра. Тарталья стянул мокрую от пота рубашку, швырнул от себя подальше и вновь упал на футон. Итэр, обернувшийся с телефоном в этот момент, растерялся, но глаза отводить не торопился. Напротив, он подполз ближе и лег на живот, подперев голову обеими руками. — Керри сказал, что тебя лихорадило этим утром. — И поэтому он накрыл меня одеялом? — прохрипел Чайльд, не открывая глаз. Итэр перевернулся на бок. Длинные мокрые пряди упали на футон и правую руку Тартальи. — Меня это тоже озадачило. Повисла тишина. Тарталья угрюмо думал о завтрашнем дне. О двух соседях по комнате, которые благословили его своим отсутствием на целых три дня, но уже завтра должны были вернуться. Он думал о мистере Булмане, который затеет очередную длинную тираду, в которой будет уверять его, что он чрезмерно любопытен и рано или поздно ему непременно это аукнется. Но сколько бы Чайльд не объяснял профессору, что это и есть основной критерий его будущей работы, тот был глух к его доводам, либо намеренно пропускал их мимо ушей. Больше всего Тарталья боялся обзавестись скучной профессией. Он мечтал путешествовать, хотел оказаться в таких горячих точках, куда не рискнул бы сунуться даже самый отважный журналист. Чайльд Тарталья умел докапываться до истины, умел задавать провокационные вопросы, а лучше всего у него получалось выводить оппонента из себя одной лишь словесной перепалкой. Вероятно, непреодолимую тягу искать проблемы на свою задницу даже там, где их нет, заметил профессор Булман, которого вследствие и стала настораживать его чрезмерная активность. Он был уверен, что юноша рано или поздно перегорит, либо не доживет и до двадцати пяти. — Кажется, сверлить перестали. — Небось, алтарь Будде уже воздвигнут. Итэр, посмеиваясь, пихнул его в плечо. — У каждого своя ментальность. Не осуждай их. Желтоватые солнечные лучи пробирались в комнату через тоненькую легкую тюль. С одной стороны, она была заправлена за железный узорчатый уголок, а с другой свисала до пола, время от времени приподнимаясь от слабого ветерка. Цветы, выставленные на широкий отлив, зашелестели. Косые лучи солнца, отражавшиеся от зеркала и переломленные сквозь стекла на люстре, создавали забавный эффект в комнате, словно кто-то средь бела дня включил светодиодную лампу. Тарталья разлепил глаза и взглянул на свою руку. Итэр, устроившийся в нескольких сантиметрах от него, уже впал в легкую дрему. Спрятав лицо в изгибе локтя, он растянулся на ковре. Сам же Тарталья предпочёл тоненький футон кровати, потому что спать на ней средь бела дня было невыносимо из-за жары. Он мазнул глазами мокрые волосы на своей руке. Они давали приятную прохладу. Встать Чайльд уже не мог. От его мельтешения Итэр проснулся бы мгновенно. Итэр напоминал ему младшего брата. Милого, доброго, но за которым постоянного нужен глаз да глаз. Подогнув руку под голову, он уставился в потолок. Тишину нарушало лишь жужжание мухи, застрявшей между стеклами окна. Он медленно водил рукой по ворсистому ковру, с ленцой разглядывая аккуратно убранную койку Керри. Она занимала половину правового угла от двери и была прикрыта черным квадратным балдахином, который у многих первое время вызывал смех. С противоположной стороны, в самом конце комнаты, справа, располагались две сдвинутые близко друг к другу кровати. Кэйя соединил их не так давно, оправдываясь тем, что Дилюк постоянно во сне скатывается на пол. Кровать Тартальи находилась слева, напротив койки Итэра. Комната была большая, но из-за загромождённости мебелью и вещами казалась крохотной и захламленной. Однако, несмотря на то, что в комнате находилось пять человек, по вечерам стояла гробовая тишина. Дилюк, сколько Тарталья его помнил, всегда был крайне неразговорчив, Керри прятался за своим чертовым балдахином. Кэйя усердно делал вид, что увлечен книгой, когда сам каждые пять минут водил разноцветными глазами по спине сводного брата. Сам Тарталья пропадал в ноутбуке и отвлекался от него, лишь когда Итэр подавал голос. В этой комнате каждый друг друга на дух не переносил, но этот юноша умел располагать и за это все его любили. Бывало, даже раздражительный Керри отодвигал черную тюль, чтобы присоединиться к разговору. Трудно было назвать его душевным. Схоластические дискуссии быстро перетекали в спор. Керри, приняв издевательски страдальческий вид, вновь прятался за своим балдахином. Остальные же, перекинувшись парой тройкой дежурных фраз, расходились по своим углам. Чайльд провел рукой по волосам Итэра. Тот вскинул на него сонные глаза. — Сядь ко мне спиной. Я соберу их.

***

Утро понедельника было прохладным и туманным. Моросил мелкий дождь, на небе словно образовался купол из облаков. В дождливые дни улицы Лондона казались самым унылым местом во вселенной. Все, точно случился какой-то сбой в матрице, ходили в одинаковых серых плащах и с черными зонтами. Сонные лица рассеянно смотрели перед собой, а ноги сами несли их в нужном направлении. Из каждого уголка доносился запах кофе и пончиков. Громко скрипели шины, раздавался глухой рев мотора и раздражающие с утра сигналы. Пробки были неизбежной частью жизни в большом городе. Однако то с какой отстранённостью и безразличием они проходили мимо всегда удивляло Чайльда. Выросший в городке, где население составляло около трех тысяч человек, он привык здороваться с каждым. Почти все знали друг друга в лицо и просто пройти мимо, не поздоровавшись, считалось дурными манерами. Тасиилак был небольшим городком и, пожалуй, единственной его примечательностью был знаменитый отель «Красный Дом». Комнаты в отеле снимали искатели приключений, туристы, сопровождающие, руководители экспедиций. Половина из них мечтала добраться до Северного полюса, другие пересечь всю Гренландию. Чайльд, пройдя мимо очередной кофейни, с грустью подумал, что скучает по родному городу, скучает по братьям и сестрам, в частности по Тевкру, который, обливаясь слезами, провожал его холодным ранним утром к автобусу. Тарталья любил пешие прогулки, особенно в ненастную погоду. Однако его счастье длилось недолго. Дождь прекратился, а вскоре из-за туч выглянуло солнце. Удивительно, подумал он, как быстро здесь течет жизнь. Серые плащи, унылые шляпы, черные зонты, пропало все. Улицы запестрели цветами. Чайльд стянул джинсовую куртку, закинул ее на ремешок сумки и остановился перед огромным зданием университета. Это место всегда было оживленным, даже поздней ночью. Большие зеленые газоны уже высыхали. Испарялись последние капли дождя. Легким летним ветерком тучи уносило куда-то на юг. В пределах университета скамеек было немало, однако большинство предпочитало рассиживаться на каменных балюстрадах. Кто-то сидел, подложив под себя учебник, кто-то куртку, а кто-то более смелый просто восседал на камне, который едва ли успел просохнуть. Чайльд бросил выцветшую джинсовую куртку на скамейку и сел на нее, закинув ногу на ногу. Мистер Булман должен был приехать с минуты на минуту. Какофония голосов усиливалась. У кого-то играла музыка в телефоне, кто-то слушал ее сидя в своей тачке, остальные говорили громко, стараясь перекричать сторонние шумы. Всего через квартал проходили дорожные работы и звук отбойного молотка раздавался по всей округе. Чайльд высоко закатал рукава рубашки и расстегнул две верхние пуговицы. После дождя пахло сырым асфальтом, землей и свежескошенной травой. Он закрыл глаза на несколько секунд, поерзал на месте, затем сосредоточил взгляд на большом окне-люкарне под крышей третьего этажа. На нем сидели вороны, а чуть левее, на капителях, голуби. Сидели они вжав головы в плечи, словно были больны. Чья-то тень внутри здания напугала ворон. Птицы вспорхнули и пересели на ветки платана. Деревьев вокруг было много. И росли они интересным способом, создавая лунообразную дугу вокруг университета. Уйдя в свои мысли о Тасиилаке и младшем брате, Чайльд едва не упустил Булмана, который торопливо прошел мимо, держа подмышкой толстую красную папку с бумагами. — Профессор! Тарталья быстро схватил сумку и помчался за Булманом, но вспомнив о забытой куртке, грязно выругался и побежал обратно. Булман на тот момент уже скрылся в здании. То ли он его не расслышал, то ли сделал вид. Однако Тарталья и мысли не допускал, что тот может намеренно кого-то игнорировать. Особенно его. Пробегая мимо студентов, Чайльд краем глаза заметил Керри, одиноко сидевшего на парапете. В одной руке он держал сэндвич, во второй книгу. Их взгляды на мгновение встретились. Керри фыркнул и демонстративно отвернулся. Тарталья всерьез подумал остановиться и ненароком столкнуть этого высокомерного идиота вниз. Однако медлить было некогда. Булман почти скрылся из виду и до второй половины дня его уже будет не поймать. Внутри здания его обволокла приятная прохлада. Пахло краской, старой бумагой и резиной. Первый этаж казался мрачным из-за отсутствия окон. Все внутри выглядело большим и громоздким. Белые колонны, огромные плиты, картуш, с барельефом львиной головы, которую со дня на день должны были разместить на фасаде здания. Укрыта она была белой тканью, но кто-то очень любопытный приподнял край, а налюбовавшись, вероятно, забыл опустить. Все это Чайльд рассмотрел за доли секунды, торопливо взбираясь по лестнице на второй этаж. В глаза ударил резкий солнечный свет, прорывавшийся через старые палладианские окна. — Профессор! Мистер Булман! Кэйя, увидев промчавшегося мимо Чайльда, закатил глаза. Ему и не нужно было оборачиваться, чтобы догадаться, кого он преследует. В какой-то степени, он даже сочувствовал профессору. Ведь он как никто другой знал, насколько этот парень упрям. Август Булман, наконец услышав зовущий его голос, остановился. Чайльд подбежал к нему, запыхаясь и раскрасневшись из-за долгого бега. Несколько секунд он пытался что-то произнести, но из-за нехватки воздуха, лишь помахал рукой, прося дать ему время на передышку. Уперевшись руками в колени, он несколько раз мотнул головой. Август терпеливо переложил папку в другую руку, стянул квадратные очки с лица, подул на них и принялся усердно протирать карманным платком. Булман у многих вызывал благоговейный страх. Порой у тех, кому не доводилось перекинуться с ним даже единым словом. — Чайльд. Чем могу быть полезен? — Август вернул очки на место, аккуратно сложил платок и прятал его в нагрудном кармане синего костюма. Чайльд, отдышавшись, наконец выпрямился. — Вчера к вам в кабинет заходила Аманда Стоукорт! Это правда, что на следующей неделе она отправляется в Сирию? У кого она будет брать интервью? Я мог бы… — Чайльд… — … отправиться вместе с ней! Вы сами говорили, что мы должны проявлять… — Чайльд Тарталья! — прикрикнул Булман. Чайльд замолк, искренне не понимая, что сделал не так и чем вызвал недовольство профессора. Зеваки проходили мимо и каждый третий оборачивался назад, пытаясь прислушаться к разговору. Август тяжело вздохнул и провел большим и указательным пальцами по усам в стиле Пуаро. Его строгий взгляд на долю секунды задержался на понурых плечах Чайльда, а затем скользнул по набитой учебниками сумке. Тарталья нетерпеливо переступал с ноги на ногу, словно ожидая сигнала, когда ему вновь будет дозволено говорить. Порой Август не мог не удивляться, как много энергии бурлило в этом юноше. Как много он мог говорить, безостановочно, бесперебойно. И это был не просто треп. Говорил Тарталья всегда по делу. Что не позволяло профессору отмахнуться от него, как от назойливой мухи. В какой-то степени, Август Булман даже стал испытывать личную ответственность за жизнь этого юноши. Его любопытство было чрезмерно. Ему нужно было знать абсолютно все на свете. Чайльд на подобные замечания со стороны часто отмахивался, оправдываясь тем, что это прямая его обязанность: знать все, а порой лезть не в свое дело. — Я крайне не приветствую решение Аманды. Эта авантюра может стоить ей жизни. Ты правда думаешь, что я отпущу с ней своего лучшего ученика? — Почему нет? Булман устало покачал головой и пригладил седую бороду. — В такие моменты я готов на все, лишь бы сплавить тебя с глаз долой, юноша. Клянусь всеми богами. — В свое время вы сами субсидировали образование Аманды. Вы не позволили ей бросить учебу и сделали ее той, кем она стала. — И я об этом крайне сожалею! — Но… — Чайльд, послушай меня, — Булман опустил руку на его плечо и крепко сжал его. — Аманда сама хозяйка своей жизни. Я не имею права указывать ей. Она отправится в Сирию, вне зависимости от того буду я против или поощрю ее действия. Но решить за тебя я еще могу. И я говорю — нет. Ты слишком юн и неопытен для этой работы. — Я готов! — Ты даже язык за зубами держать не в состоянии! — рявкнул Булман. Чайльд вздрогнул. Всего на мгновение в его глазах мелькнула обида. — Тогда и Роберту Фиску стоило отсиживаться дома. Гренну Гринвальду! Ху Шули! Я могу перечислять до самого утра! Вы не понимаете, профессор. Это мой шанс! Если вы замолвите перед Амандой словечко за меня, я мог бы… — С меня довольно, — Август поправил черный галстук, поправил часы и запонки, затем прочистил горло. Тарталья, низко опустив голову, опустошенно смотрел в одну точку. Кэйя, прислонившись спиной к стене, слушал их вполуха. Иногда кто-то проходил мимо, негромко окликал его. Альбериха внимание к себе злило, однако он не подавал виду, мило улыбаясь каждому прохожему, кто останавливался, чтобы поздороваться с ним. Обычно Кэйя бывал куда дружелюбнее, но излишняя словоохотливость прохожих грозила ему быть пойманным на подслушивании. — Чайльд, мальчик мой, — Август, уже собиравшийся было уйти, вдруг развернулся. Крупная ладонь опустилась на его рыжую макушку. — Не спеши умирать. Война будет всегда. Сегодня, завтра, через десять лет и даже через сто. Где человек, там и война. Не торопись. Ты еще слишком неопытен. В тебе говорит юношеский максимализм. Ты не видел войну, не видел смерть. Как думаешь, чувствовал себя Роберт Фиск, когда брал интервью у Усамы бен Ладена? Сколько раз в голове он перестраивал каждый вопрос, прежде чем озвучить его? Эти люди совсем другой уровень. Непостижимый для нас. Ты можешь спросить, почему они пьют растворимый кофе вместе зернового, а они интерпретируют твой вопрос по-своему и пустят тебе пулю в лоб. Ты не готов, Чайльд.

***

— Выглядишь дерьмово. Кэйя бросил сумку на скамейку, затем плюхнулся на нее сам. Положив руки на деревянную спинку, он закинул ногу на ногу, рассеянно сканируя взглядом прохожих. Тарталья, что уже показалось Альбериху крайне странным, не вступил с ним в словесную перепалку. Он, казалось, даже не заметил его присутствия. Чайльд сидел на той же скамье, на которой еще утром столь нетерпеливо ждал профессора Булмана. Одной рукой он подпирал голову, а во второй таяло и стекало по пальцам клубничное мороженое. — Картина маслом… — Завали. Кэйя усмехнулся. — Не пойми неправильно, но профессор прав. Тарталья вскинул на него глаза. Альберих замер. На свете солнца синевато-серый меланж его мрачного взгляда завораживал. Вдруг он мотнул головой и поспешил отвернуться, пока игра в гляделки не затянулась дольше положенного. — Подслушивал? — Проходил мимо. — Так я и поверил. Чайльд придвинулся ближе к каменной урне, бросил в нее талое мороженное и тряхнул рукой. Альберих молчал, но Тарталья понял по выражению его лица, как много мыслей крутится у него в голове на его счет. И если бы не пасторальная идиллия, воцарившаяся между ними, он бы непременно начал долгую и нудную тираду, почему он не прав. Кэйя хорошо читал людей. Многие его слова раздражали, но Чайльд не мог отрицать, что в них всегда была неопровержимая обоснованность. Конечно, Чайльд был неправ, ему стоило умерить свое нетерпение. Булман не стал бы рисковать карьерой из-за идиота, которому не терпится попасть в неприятности. Все это он знал. Однако его раздражение достигло своего апогея. И реши вдруг Альберих сказать ему об этом вслух, Тарталья не был уверен, что не ударит его прямо возле университета. — А ты чего сегодня один? Дилюку надоело, что ты повсюду ходишь за ним хвостиком и он наконец сказал тебе об этом? Кэйя, выпрямившись, уперся руками в бока. Его губы тронула улыбка. Чайльд заметил Дилюка, спускающегося по лестнице. Едва увидев Альбериха, он резко остановился. На его лице мелькнул испуг, затем, закатив глаза, он быстро развернулся и побрел в противоположную сторону. Тарталья захохотал.

***

После Мондштадта Ли Юэ казалось воистину завораживающим и опасным местом. Итэр, долгие три часа блуждал по его окраинам, пытаясь по старенькой карте, купленной у торговца в Мондштадте, хотя бы понять где он и его спутница Паймон находятся. Спросить было не у кого. На пути им встречались либо хиличурлы, не понимающие язык чужестранцев, либо разбойники, у которых и в мыслях не было им помогать. Итэру всегда было интересно, как выглядят хиличурлы под маской. Кто-то называл их аборигенами, кто-то просто дикарями. Но никто не задумывался об их природе. Как они видят в маске без выреза для глаз? Руки у них явно нечеловеческие. Да и ноги тоже. А может, у них и глаз-то нет? — Я так устала… Давай устроим небольшой привал? Паймон больше не может идти. Итэр аккуратно сложил карту, спрятал его в кожаном подсумке и тяжко вздохнул. — Ты летаешь, а не ходишь. — Это тоже требует энергии! — Паймон сделала кувырок в воздухе и топнула маленькой ножкой. Как бы Итэру не хотелось продолжить путь, он понимал, что ночное путешествие не сулит ничего хорошего. Карта была устаревшей, либо торговец все-таки обвел его вокруг пальца. Там, где карта показывала бескрайние равнины, они натыкались на головокружительные пики, окутанные облаками и туманом. Но даже находясь на такой высоте, он отчетливо слышал журчание воды. Наверняка где-то поблизости протекала вода, либо находился водопад. Время от времени его взгляд падал на парящие скалы в воздухе. В Мондштадте ему не доводилось видеть ничего подобного и теперь в его голове засела мысль, не дающая ему покоя с тех пор, как они оказались в Ли Юэ: как они держатся в воздухе? Паймон предположила, что то, возможно, чья-то магия. Но чтобы держать нечто столь громоздкое сутками напролет в воздухе, ее требуется чрезмерное количество. Кто будет заниматься чем-то подобным, да и с какой целью? Возможно, вновь подумал он, с ленцой ковыряя тлеющие угольки веткой, под ними находились какие-то зачарованные места. Либо места с огромным скоплением магии. Или где-то располагались древние печати с ветряными вихрями. Но даже самый сильный поток ветра будет не в состоянии удержать нечто столь тяжелое. Паймон сплюнула рыбью кость, протерла жирные пальцы о траву и потянулась за следующим самодельным шампуром, на которой подпекалась рыба. Итэр, подперев голову рукой, задумчиво уставился на высоченный пик, над которым кружили журавли. — Что их так обеспокоило? Паймон покосилась в сторону и громко фыркнула. — Наверно, опять эти хиличурлы. Ешь, иначе ничего тебе не оставлю! Итэр, казалось, не услышал ее слов. Он бросил прутик в угли, поджал под себя ноги и обхватил их обеими руками. Самодельная палатка спасала их от слабого ветра и пыльцы, от которой нестерпимо чесался нос. В ночной тишине тихо шелестела трава, небо было чистое, без единого облачка. Итэр, неотрывно смотрел на звездное небо, пытаясь представить, как выглядит в своем истинном обличии бог камня. В отличие от Мондштадтцев, свободного народа, которых Барбатос, их божество, оставил много лет назад, в Ли Юэ почитали властелина камня, подносили дары и с нетерпением ждали его появления, чтобы с благоговением выслушать его мудрые советы. Все архонты казались Итэру недосягаемыми, величественными, грозными. Однако встретив Венти, которого все знали под именем Барбатос, его вера в их грозность и величественность сильно пошатнулась. Венти казался ему самым обычным, помотанным жизнью юношей, который время от времени любил приложиться к спиртному. Тем не менее Итэр не обманывался на его счет. Венти никогда и не претендовал на роль грозного бога. Он был ветром, странствующим по миру, пока не обрел физическое тело. Его не интересовали подношения, он никого не хотел держать в страхе, не хотел, чтобы люди поклонялись ему. Поэтому он и исчез, предоставив мондштадтцев самим себе. Но что представляет из себя властелин камня? Итэр схватил деревянный шампур, с нанизанной на него рыбой и откинулся спиной на траву. Закинув ногу на ногу, он откусил слегка подгоревший кусок и вновь возвел глаза к небу. — Как думаешь, Паймон, Властелин камня мужчина или женщина? Паймон лежала на походной сумке, тихо вздыхая и охая из-за рыбы, которой она перенасытилась. Погладив округлившийся живот, она широко зевнула и сонно потянулась. — Многие зовут его Мораксом. Совсем не женское имя. В любом случае, нам очень повезло. Моракс спускается с небес раз в год, во время обряда нисхождения. Мы увидим бога камня воочию! И если удастся, ты сможешь с ним поговорить. Итэр поник. — А если он скажет, что ничего не знает об исчезновении Люмин? Паймон резко взмыла вверх и рассержено топнула ногой в воздухе. — Если властелин камня ничего не знает, мы пойдем дальше! Отыщем каждого архонта в Тейвате и узнаем, кто из них похитил твою сестру! Итэр долго не отвечал, задумчиво глядя куда-то перед собой. Все шло слишком хорошо. Где-то должен быть подвох, думал он. Венти предупреждал об организации Фатуи, из снежного королевства. Эти ребята были той еще занозой в заднице. И кто знает, что они предпримут, узнав о грядущем празднике в Ли Юэ. Хватит ли им наглости прилюдно напасть на бога? Одна из их предвестников лишила Венти сердца бога в самом Мондтштате. Что помешает им напасть и на Моракса? И Итэр не был уверен, что выйдет победителем в битве с предвестником. Эти ребята, руководящие организацией Фатуи, были слишком сильны. Но настолько ли, чтобы убить бога? — Стен Ли как-то обмолвился в таверне, что в Ли Юэ уже прибыл один из предвестников Фатуи. Тебе не кажется это странным? Паймон потянулась за недоеденной рыбой Итэра и оторвала от нее зубами огромный кусок. — Надо было его расспросить! — Он и так убит горем. Да и пьян был в стельку. Но мы хотя бы мы знаем, как зовут предвестника Фатуи, — Итэр вытянул руку, пытаясь схватить бабочку, порхающую над его головой и, помедлив секунду, он резко сомкнул пальцы. — Чайльд Тарталья. Паймон задумчиво посмотрела на огромные пики, окутанные туманом. — Говорят, все эти скалы, высоченные утесы и пики с которых не видно земли, когда-то метал с небес сам властелин камня, во время войны архонтов. Сейчас они наполовину погружены в землю, половина покрыты водой, но до сих пор выглядят величественно. А теперь подумай, что случится с предвестником Фатуи, если он сойдется в битве с самим Мораксом? — Паймон самодовольно фыркнула. — От него и мокрого следа не останется. Итэр улыбнулся. — Мне не терпится увидеть его.

***

Чайльд разлепил глаза и затуманенным взглядом посмотрел на Итэра, затем на часы. Стояла глубокая ночь, а в комнате царил легкий полумрак. У Керри под прозрачным балдахином горел тусклый желтоватый свет от ночника. Сам он лежал на спине, свесив одну руку вниз. На полу валялась раскрытая книга, которая, видимо, выскользнула из его пальцев, когда он заснул. Тарталья протер глаза и, поморщившись, оттянул ворот пижамы. Он сильно вспотел во сне и теперь одежда неприятно липла к спине. Широко зевнув, он мазнул глазами Альбериха и Дилюка. Оба спали спиной друг к другу. Все-таки ему не показалось, эти двое в ссоре. Тарталья поймал себя на мысли, что спать больше не хочет. Стрелка на часах едва перевалила за четыре. Он сбросил одеяло, развернулся и пристально уставился на Итэра. Тот спал, наполовину сбросив с себя одеяло. Подушка была зажата между ног, а под голову он подложил свою руку. Ведь наверняка все тело будет наутро ломить, подумал Чайльд. Стараясь не шуметь, он подполз к нему поближе и затаил дыхание, с каким-то любопытством разглядывая ровные черты лица. Вдруг Итэр, словно почувствовав на себе чужой взгляд, разлепил один глаз. Его губы тронула слабая улыбка. — Ты чего не спишь? — спросил он хриплым голосом. Чайльд сел напротив его кровати, опустил на ее край руки и водрузил на них голову. — Мне приснился очень странный сон. Он был такой… настоящий. — Расскажешь мне? — прошептал Итэр, вновь проваливаясь в сон. Тарталья на миг задумался. — Ты искал свою сестру. Ее похитил кто-то из богов того мира. — Люмин? — он тихо засмеялся. — Не думаю, что кому-то хватило бы смелости ее похитить. Чайльд собирался было продолжить повествование, но резко замолк. Осмотревшись, он вернулся к своей кровати, схватил с нее подушку и заботливо подложил под голову засыпающего Итэра. Тот с благодарностью кивнул и сам того не осознавая, спросонья, накрыл руку Чайльда своей и принялся медленно поглаживать ее большим пальцем. — И что было потом? Тарталья молчал, разглядывая ладонь на своей руке. Его взгляд пополз выше и остановился на улыбающихся губах Итэра. — Неважно… Прости, что разбудил. Спи. В коридоре университетского общежития, из-за распахнутых настежь окон, стояла приятная прохлада. Из соседской комнаты доносился запах табачного дыма. На кухне кто-то громко напевал и гремел посудой. И какой ненормальный готовит еду в четыре утра, подумал он, прислонившись спиной к стене. Чайльд понимал, что завтра день будет такой же тяжелый, как и сегодня. Понимал, с каким трудом утром будет подниматься с кровати, проклиная при этом весь мир, однако сна не было ни в одном глазу. Вдруг входная дверь громко скрипнула. Чайльд повернул голову. На пороге стоял Сяо. На секунду их глаза встретились. Первым зрительный контакт разорвал Сяо. Громко фыркнув, он вытащил ключ из кармана брюк, открыл дверь и скрылся в комнате, напоследок показав ему средний палец.  — Мудак.