Заключим сделку?

Мороз вырисовывал ажурные узоры на окне, чьи линии и завитки было трудно рассмотреть из-за запотевшего стекла. Ветер завывал не самые приятные для слуха мелодии и заглушался только на несколько минут, когда плеер вновь и вновь проигрывал одну и ту же до тошноты надоевшую песню. По полу простилался холодный воздух, щекоча босые ноги и заставляя парня двигаться быстрее и резче, не обращать внимание ни на что. Тэхену это порядком надоело, и он просто сидел на обшарпанном диванчике в углу студии, выжидая, когда его друг наконец-то перестанет выжимать из себя последние соки. Но тот не останавливался. Его движения уже давно были идеальными, отточены до той степени, что разбуди его ночью и заставь танцевать без музыки и с закрытыми глазами, он сделает это без каких-либо запинок. Все его тело знало хореографию досконально, и репетировать было попросту нечего, но Чимин думал иначе. В какой-то момент он начал повторять одно и то же движение ногой, что в конечном итоге зацепился пяткой за паркет и повалился на пол. Музыка стихла, предоставляя тишине полную власть, среди которой просачивались только частые вдохи и выдохи танцора. — Может хватит? — пытался звучать более ласково Ким, но получалось едва ли. Он был безумно зол на своего друга, видел, как тот убивает себя тренировками, но ничего не мог с этим поделать. Пак его не слушал. Делал так, как считал нужным и продолжал постепенно уничтожать себя. Но в ответ послышался лишь ветер за запотевшим окном. Танцор лежал на холодном полу, чувствуя спиной неприятный сквозняк, пробирающийся прямо под ткань и касающийся его мокрой спины. Закрытые веки не помогали скрыться от ослепляющего света лампы и единственное, что оставалось — закрыть лицо рукой, на что у него также не хватало сил. Тэхен был прав. Хватит. Еще один час тренировки его тело просто не выдержит, учитывая те четыре, что были позади. — Чимин, я ведь не только о репетициях говорю, — Ким встал со своего места и подошел к танцору, присаживаясь рядом на холодный пол. Он провел ладонью по вспотевшему лбу и убрал прилипшие мокрые пряди, заглаживая их назад, словно пытался поправить и успокоить одновременно. Тэхен снова был прав. Чимин извел себя не только физически, но и морально. Он просто устал, и это было ужасно. Если до недавнего времени он чувствовал себя плохо и считал, что ему обязательно нужно отдохнуть пару дней, то теперь все увеличилось стократ, и это заставляло его медленно сгнивать от собственных мыслей и решений. Как бы ему не хотелось жить нормальной жизнью, он не мог. И это было слишком больно. Было больно вставать по утрам, когда поспать удавалось только два часа от силы, а за предыдущие дни он не спал больше четырех, даже если валился с ног; когда глаза были настолько опухшими, что горели и гудели при каждом движении век, а их красный цвет пугал не только знакомых, но и обычных прохожих; когда голова не просто болела, а будто сдавливалась со всех сторон одной огромной веревкой, обладатель которой явно желал раздавить черепную коробку бедного парня, беспощадно выдавливая каждую болезненную мысль. Разум работал только в двух направлениях: саморазрушение и воспоминания. Больно было засыпать, ведь во снах он видел любимую улыбку и слышал самый яркий и мелодичный смех, а тихий хриплый голос ласкал полюбившимся словом «лисенок». Чимин так скучал за этим, так хотел увидеть темные сонные глаза, открыв собственные после прекрасного сна, но видел лишь давящую на все тело пустоту. Хотелось стереть память и вернуться в то время, когда он не знал имени. Это имя он не мог вычеркнуть из своей жизни, не мог просто взять и забыть за несколько дней, тем более, когда знал, что это имя оставалось начерченным на его теле. Он не мог отвлечься, как бы сильно этого не хотел, ибо собственная кровать полностью пропиталась владельцем запечатленных на теле иероглифов. Чимин хотел вернуться обратно в те дни, когда чувствовал себя самым счастливым человеком на земле, хотел закутаться в любимые объятия, почувствовать нежный холод рук на щеках, сладкий привкус на губах и языке, что стал таким привычным и вполне естественным. Он хотел снова испить поцелуи, что слаще всего в этом мире, что полностью отключают мозг и позволяют утонуть не только в омуте, а и во всей этой вселенной, раствориться в ней до самой последней капли. Чимин хотел зарыться носом в жесткие, но самые лучшие белые волосы, от которых изредка пахло не кофейно-древесным, а табачным и едким, но все равно таким родным и приятным. У младшего не было возможности сделать хоть что-то, не вспоминая о Шуге. Куда бы не пошел, где бы не находился, его имя преследовало повсюду. Оно пропитало весь воздух вокруг и просочилось в наиболее отдаленные глубины. Все фильмы сразу напоминали об имени, чай по утрам, а уж тем более кофе, был связан только с ним. Завтракать было противно без него, а любимые торты почему-то отдавали не таким приятным вкусом, как раньше, и снова напоминали об имени. Все вокруг было таким пресным и серым, таким нежеланным и надоевшим. Спасение было только в танцах, но даже они не могли привести Чимина в чувства. Он танцевал без перерывов, пока друг тихо наблюдал за ним, чтобы помочь и откачать, случись что. А это «что» могло случиться вот-вот, будто еще несколько лишних движений будет сделано его телом, и оно развалится на мелкие кусочки, как разлетевшаяся от удара об стену ваза. Чимин свято верил, что танцы отвлекут его, что их студия — место, где он не вспомнит об этом имени, которое произносить ни мысленно, ни вслух не было желания совсем. Но он сильно ошибался на этот счет: чем сильнее он изматывал свое тело, тем больше его душа твердила, насколько крупно он проебался в своей жизни. Понятие о «правильном» стало расплываться в сознании, и он боролся с этим, старался вырезать из памяти каждый счастливый момент, каждую ночь и утро, каждое слово и улыбку. Он разучился заботиться о себе самостоятельно, разучился воспринимать мир без человека, чьи проблемы волновали его сильнее собственных, разучился видеть во всех хоть какую-то крупицу надежды, ибо перестал видеть абсолютно всех. Чимин загнивал, чувствовал себя самым острым, но самым маленьким кактусом, который отгородился от всего, кроме своих острых иголок, что носили имя Мин Юнги, и которые он что есть мочи старался выдернуть. Его будто наполнили литрами эмоций вместо воды, и его маленькое тело не выдерживало такого напряжения, отталкивая все вокруг и плесневея изнутри. Это хотелось отрицать, но Чимин влюбился слишком сильно. Кем бы не являлся Юнги, он проник так глубоко и так крепко зацепился за светлую душу, что никакой топор не сможет отсоединить эти чувства. И, вполне возможно, что не было бы это проблемой, если бы все сложилось совсем иначе. Чимина словно обманули. Это то, что он чувствовал так же сильно, как и тоску, одиночество и боль. Всем сердцем хотелось верить, что Юнги делал все искренне, что он принял младшего не из-за имени, не из-за веры в судьбу, а за его сущность. Хотелось верить, что Юнги говорил комплименты парню, а не имени, что находился рядом с человеком, а не с его именем, что испытывал чувства по-настоящему, а не из-за сложившейся судьбы. Пак не знал, нужны ли ему ответы, насколько готов он услышать правду, какой бы она не была. Готов ли он убедиться в своих догадках или принять то, каким дураком он был все это время? Готов ли был принять факт того, что находился рядом со своей родственной душой, каждый раз отрицая веру в нее? Готов ли признаться самому себе, что все его убеждения были просто пустым местом? Нет. Это было больно и страшно. Но не больнее и не страшнее отсутствия Юнги. Оказалось, что все истории про предназначенных лично для тебя людей — не такая уж и ерунда. Внутри была бездонная пустота, как будто что-то вырвали из его груди, забрали жизненно важные органы и заставили существовать без них. Будто ему приказали дышать без легких, пить воду с закрытым ртом, гонять по телу кровь без сердца. Да он, черт возьми, был уверен, что оставил свое сердце в руках старшего и ушел без какой-либо попытки вернуть свое обратно. Просто отдал и забыл забрать. От горьких мыслей глаза снова начали болеть, из уголка вытекла маленькая слезинка, смешавшаяся по пути вниз с потом и исчезнувшая где-то в районе шеи. Рука все так же закрывала веки, и это было как никогда кстати, ведь свою боль, в которой виноват был он сам, показывать не хотелось. Нельзя быстро привыкнуть к слабости и ничтожности, когда всегда показывал себя самым сильным и уверенным в себе человеком. От того парня осталась только внешняя оболочка, и та тоже разваливалась на глазах. — Я никогда не думал, что скажу это, — продолжая поглаживать по голове, Тэ пытался подобрать слова, чтобы не звучать слишком резко, но при этом максимально понятно выразить свою мысль, — но тебе стоит поговорить с ним. — Почему? — всхлипывая, шепотом спросил танцор. — Не хочу звучать слишком грубо, — Ким глубоко вдохнул, набирая в легкие побольше воздуха, чтобы начать и не останавливаться, вывалить все, как есть, — но кто-то должен открыть тебе глаза. Может ты считаешь, что во всем виноват я… — Не считаю, — тем же шепотом прервал его младший. Он понимал, что рано или поздно, но правда всплыла бы на поверхность с помощью Тэхена или без. — Хорошо, — друг перестал гладить влажные волосы и взял маленькую ладонь, закрывающую часть лица, в свою руку, убирая ее от опухших глаз, на ресницах которых скопилось несколько слезинок, — но ты себя такими темпами загонишь в могилу. Тебе нужно было его выслушать, дать ответить на твои вопросы, а только потом решать, что делать. Ты был на эмоциях, а сейчас, — парень снова вздохнул и наклонился вперед, закрывая собой свет и создавая тень над лицом Чимина, — я никогда не видел, чтобы тебе было настолько херово. — Я справлюсь. Чимин открыл глаза и увидел обеспокоенный взгляд перед собой. Гребаный Ким Тэхен снова был прав. Во всем был прав. Чимин не выслушал, высказал все и просто ушел. Задал тысячу вопросов, но не дал ни одной возможности ответить на них. И видел же, видел насколько больно было и Юнги в тот вечер, своими глазами, хоть и застеленными слезами, но видел, как тускнеет его взгляд, как бледнеет лицо и ослабевает тело. Если Мин Юнги был лжецом, то он играл свою роль превосходно. А если нет? Если нет, то ему должно быть еще хуже. И Чимин не мог врать самому себе. Он не справится. Сломанную хрусталь не склеить заново, как ни старайся, порванную одежду можно сшить, но останутся уродливые стежки, а запятнанное полотно не перекрыть яркими красками. На самом деле, все это возможно. Но Чимин — не мастер, не швея и не художник. Он обычный игрок, который позволил другому баскетболисту обвести себя вокруг пальца. Он поспорил с ним на три очка, не зная, что тот мастерски забрасывает их в корзину. Чимин поспорил на любовь, но не думал, что сыграет такой паршивый матч. — Чонгук сказал, что Шуга не выходит на работу. Я, конечно, подумал, что в этом нет ничего такого, но малой говорит, что раньше такого не было. Стало ли это последней каплей? Стало. Юнги отлично справлялся с задачей заставить чувствовать себя виноватым, не делая при этом ничего. Сколько раз Чимин сомневался в нем, не зная никакой правды? Сколько раз он мысленно обвинял парня, скрывающего что-то ради его же блага? Сколько раз он убеждался, что был не прав, накручивая себя своими же мыслями? Он знал, как никто другой, насколько важна для старшего была его работа, как много он отдавал ей себя и ради чего. Точнее, ради кого. Мин выходил на смену с температурой под тридцать восемь, работал до седьмого пота после бессонной ночи и после адски тяжелых тренировок. А что случилось сейчас? Ответ был слишком очевиден, не так ли? До Чимина резко дошло осознание того, что все его принципы настолько застелили его здравый рассудок, что он забыл обо всем. Забыл, как сам просил не говорить имя, забыл, сколько всего было сделано для него и ни разу не потребовано в обратном направлении. Юнги давал, но никогда не просил ничего взамен. И Чимин понял, насколько мало он сделал для него, элементарно не дав шанс объясниться. Каким эгоистом нужно быть, чтобы думать лишь о своих страхах и задетой гордости? Чтобы забыть о человеке, рядом с которым Юнги прожил несколько лет и видел своими глазами все, во что продолжал искренне верить. Если уж все было сделано из-за имени Чимина, то он должен был услышать это лично. Если что и спасет или разобьет его окончательно, то пусть это будет парень, чей голос не оставлял его в покое все это время.

***

Ад не казался таким уж и плохим местом. Подумаешь, жарко. Это вовсе не проблема, а какие-то нелепые издержки. Куда хуже жить телом на земле, а душой где-то в другом месте. После того дня, в котором он, наверное, и оставил весь смысл жизни, прошло не так много времени. По крайней мере, Юнги не знал, сколько именно дней он провел в таком состоянии. Холод настолько заморозил его, что ноги не двигались с места, лицо совершенно не собиралось выражать какие-либо эмоции, а сердце так и не начало заново биться. Окружающий мир застыл: снег остановил свое движение и завис в воздухе, проходившие мимо люди не воспринимались ни телом, ни мозгом, а трезвонящий телефон в кармане напевал беззвучную мелодию, не существующую для слуха. Куда идти, что делать и как ему продолжать просто дышать Мин не знал. Если бы Намджун не выходил последним из раздевалки и не застал своего друга в состоянии полного отсутствия, тот бы простоял посреди улицы до самого утра. И, может быть, так было бы лучше, упади он замертво на пушистый мягкий снег, на место, где любимый человек проронил свои горькие, с примесью разочарования, слезы. Юнги забыл, каково это просыпаться и вставать с кровати, не скуривая по пачке в день, и хотя бы отрывать голову от подушки. В любой другой день Сокджин прибил бы за такое поведение в его квартире, но в этот раз и слова не сказал. Не ругал за нетронутую еду, сколько бы времени и сил не вложил в нее, не отчитывал за пустые бутылки рядом с диваном, а просто тихо убирал их, чтобы не разбудить заснувшего с огромным трудом друга, не пытался поговорить и не спрашивал ничего, что могло бы вывести из себя. Казалось, еще немного, и Юнги взорвется. Но не так, как обычно, не приступом агрессии, не злостью, не громкими матами и сильными ударами, а лопнет, как гелевый шарик, наткнувшийся на иголку. Лопнет и исчезнет. Друзья старались помочь, но не знали как, не знали, как вообще лечится разрыв с родственной душой, об этом же почему-то не пишут пособий и справочников, об этом не кричат в рекламах и не записывают видеоролики. Все говорят, как это больно, но никто не рассказывает, как с этим можно справиться. Люди всегда делают именно так: кричат о прекрасной любви, снимают романтические фильмы, где у всех все замечательно настолько, что хочется выколоть себе глаза и выбросить их куда подальше, пишут ванильные книги и рассказы, а потом создают массу стереотипов и живут с ними всю жизнь. Люди пишут о никотиновой зависимости на упаковках сигарет, о пагубных последствиях алкоголя и о вреде наркотиков. Но почему никто не пишет на поездах и самолетах, что расстояние способно разрушить? Почему никто не пишет на людях, что в них можно захлебнуться и утонуть похлеще, чем в океане? Почему никто не пишет на любви, что она может сломить или убить? Почему никто не предупреждает об этом? С детства Юнги говорили, что любовь — это самое прекрасное чувство на земле, что оно движет разумом, заставляет совершать безумные поступки и вынуждает идти на все, ради другого человека. Ему рассказывали о бабочках в животе, о мыслях, что крутятся в голове круглые сутки, в которых кто-то поселился, не предупреждая тебя заранее. Говорили о цветущих садах вокруг, о ярких красках, о громкой музыке, о всепоглощающем счастье. Родители твердили, как важно найти человека, чье имя появится на коже в двадцать один, а после ругались до потери голоса, вынуждая подростка прятаться от скандалов на баскетбольной площадке. Вливали информацию о светлых чувствах, а потом бросали в друг друга все, что попадется под руку. И только после развода Юнги понял, что чаще всего люди говорят о том, чего сами не имеют: женщины говорят о том, как важно вступить в брак, но при этом глубоко несчастны со своим супругом; мужчины говорят о том, как важно вырастить сына, но при этом делают вид, словно его ребенок перестал существовать для него ровно в момент рождения; одинокие говорят о важности того самого рядом, а о горечи измен рассказывают те, что изменяли больше всех. Но Юнги, каким бы отморозком он не выглядел на первый взгляд, был глубоко чутким и сентиментальным человеком, видя собственными глазами крах семьи, в чью любовь перестал верить, попав первый раз мячом в кольцо, он не стал сомневаться в своей родственной душе. Хоть и не знал на тот момент его имени, надеялся, что с ним произойдет та самая сказка, о которой твердят все вокруг. Но попался в эту ловушку, как назойливая муха, запутавшаяся в липкой паутине. Только паук не стал есть, а отодрал тонкие крылья, лишая возможности выбраться из сети, и убежал создавать новые плетения в других местах. Юнги вырвали крылья вместе со всеми органами, запихнули их в миксер, перемололи и вернули обратно, уверяя, что с таким суповым набором можно спокойно жить и дальше. Конечно, Чимин был не виноват. Шуга сам слепо надеялся на другой исход, оттягивал этот конец, надеясь на что-то другое. Но глубоко внутри все равно знал, что будет именно так. Больно. Плохо. И пусто. И эту пустоту не заполнить ничем, потому что она всецело принадлежала только Чимину. Он был законным владельцем жалкого сердца Юнги.

***

Спортивный зал был переполнен сильнее обычного. Все места были заняты, а некоторые студенты даже сидели друг на друге, закрывая обзор и себе, и другим, но все равно оставались в таком положении. Слишком много людей пришло посмотреть на последнюю игру в этом году, поэтому большая часть из них стояла практически у самой площадки, ибо другого выбора у них не было. Но это мало кого смущало, ведь каждый в этом зале чувствовал приятное предвкушение потрясающего матча. Крики, разговоры, свист и скрип скользящих по полу кроссовок смешались в один звук и не давали сосредоточиться на собственных мыслях. Чимину крупно повезло занять место в самом конце, так как он вовсе не хотел быть замеченным человеком, ради которого он пришел в чужой университет в свой долгожданный выходной. Он чувствовал себя странно, сидя среди толпы болельщиков, когда в обычное время приходил сюда во время тренировок, где помимо него из посторонних было только несколько человек. Хосок был прав, говоря о рождественской игре, как о самой зрелищной за весь год обучения. И хотя Чимин лично ее еще ни разу не видел, а до начала тайма оставалось несколько минут, он был уверен в словах своего капитана, делая вывод по горящим глазам каждого студента. Казалось, что играть будет не команда, а те самые парни и девушки, прибежавшие в это место ради зрелища и энергии, что излучают баскетболисты. Столько радости, адреналина и предвкушения не испытывал, наверное, один только Чимин. В его душе таился лишь страх. Он до дрожи в коленях боялся того, что может произойти за какой-то час. Пак успел пожалеть о том, что пришел, еще до того, как переступил порог зала. И все из-за него, из-за парня, чьи белые волосы он не видел на площадке. Команды разминались, что-то обсуждали или просто набирались сил, сидя на деревянной скамье. Чимин сразу же заметил Намджуна и Джина, которые казались немного напряженными, но все равно старались сохранять спокойствие. Он увидел всех, с кем играл свою первую игру, чьи лица видел на каждой тренировке, что посещал из-за Юнги, но самого татуированного не было нигде. Танцор не мог в это поверить, не хотел и мысли допускать, что Шуга, капитан команды, человек, чью жизнь спасал баскетбол бесчисленное количество раз, не выходит на площадку. Чимин был в растерянности, и от страха быть замеченным до запланированного разговора не осталось ничего, лишь беспокойство без спроса ворвалось в его голову и отключило все вокруг. Оно заставило разглядывать каждый угол с надеждой увидеть любой другой яркий цвет волос, который мог запросто поменяться после их разрыва. Беспокойство заставило нервно цеплять ногтями кутикулы, а сердце дрожать в ожидании, оно причиняло не меньшую боль, чем все остальное и не хотело никуда исчезать. Все это было слишком. Слишком неправильно и мерзко. Впервые за несколько месяцев Чимин чувствовал себя неправильным и до тошноты мерзким, ведь Юнги никогда не давал усомниться в чем-либо, дополнял жизнь младшего, делал ее яркой и насыщенной. И, появляясь во снах, он продолжал это делать, не находясь рядом. Помимо чувств, что Чимин испытывал к Шуге, внутри также было понимание о правильности всего происходящего, словно все идет так, как должно, словно они действительно созданы друг для друга. А, сидя среди фанатов и болельщиков, Пак чувствовал себя таким одиноким и сломанным, он чувствовал себя черно-белым среди ярких красок других. От этого хотелось убежать, куда угодно, лишь бы больше никогда не испытывать подобного. Упасть в родные объятия и забыть обо всем, перестать сходить с ума от неведения, перестать быть запутанным глупым ребенком и наладить все, вернуть на свои правильные места. Чимин бы и дальше продолжал мучать кожу вокруг пальцев, стараясь при этом унять дрожь в ногах, но трясти его начало только сильнее, когда он увидел белые волосы с отросшими черными корнями. Если бы парень не знал этот силуэт вдоль и поперек, он бы счел себя за идиота, что принял незнакомца за близкого человека. Но линии и черты были изучены настолько досконально, что ошибки тут быть не могло: худой бледный парень, еле передвигающий ногами и глупо палящийся в пол, был его родственной душой. Чимин не мог похвастаться хорошим зрением, но и на расстоянии заметил сильные изменения в Шуге. Капитан команды заметно похудел, несмотря на то, что с последней встречи прошло не больше недели, каждое движение было вялым и удавалось с огромным трудом, будто кто-то за один день вытянул все живое из его тела. Это разбивало сердце Чимина куда сильнее, чем собственные чувства, и он со всех сил сдерживался, чтобы не подбежать к Юнги и не обнять его, успокаивающе поглаживая по спине, убеждая, что все в порядке. Хотелось верить, что больнее быть просто не может, что и так было прочувствовано слишком много и слишком сильно, да настолько, что сомкнутые губы едва сдерживали крик, вырывающийся наружу. На самом деле, посещение игры было совершенно вне планов, но, как оказалось, это была единственная возможность увидеть старшего, при этом не подпуская его какое-то время к себе. Чимину, по правде говоря, нужно было время, чтобы убедиться, увидеть все своими глазами и принять какое-то решение. Но все стало куда запутаннее, чем прежде, ведь увиденное превзошло его ожидания. Юнги было плохо, и в таком состоянии Пак видел его впервые. Болезнь, опухшее лицо и глаза, красный натертый нос, зеленоватый оттенок кожи — все это было ничем. Танцор видел парня в любом состоянии, поддерживал во время разногласий с матерью и терпел крики, когда тот рассказывал о проблемах на работе. Но такого безжизненного Юнги хотелось вылечить сильнее, чем самого себя, даже если придется пожертвовать всем ради него. И это выбивало из колеи, мешало думать рационально и заглушало трезвые мысли. Чимин до сих пор ощущал себя обманутым, но в то же время он желал избавиться от этого чувства. Игра началась незаметно и уже продолжалась какое-то время, пока Пак застрял в своих размышлениях, при этом не отрывая взгляда от отросших корней, стараясь не смотреть прямо на лицо, в страхе увидеть там что-то более ужасное, чем уже увидел. Для кого-то, кто не знает Юнги, он был все таким же сосредоточенным, правда, непонятно, на игре или на чем-то еще, таким же серьезным, резким, но отличным игроком, впрочем, как и всегда. Но для человека, который знает игру Шуги лучше, чем свою, все ошибки были видны, как на ладони. Для человека, знающего Мин Юнги, это была его самая худшая игра и самая отвратительная вовлеченность, как капитана. Он просто существовал на площадке, но не делал ничего, чтобы выиграть, и, когда мяч в очередной раз оказался в его руках, а худое тело приняло стойку перед трехочковым броском, все затаили дыхание. Это было то, ради чего многие пришли на игру в такой важный праздник. Рождество у многих ассоциировалось с чудом, а броски татуированного капитана для многих были волшебством. Младшие равнялись на него, а школьники, которых он тренировал, всеми силами старались быть похожими на этого сурового, но крутого парня. И в момент, когда тонкие длинные пальцы оттолкнули тяжелый мяч, Чимин решился посмотреть на лицо, выражение которого отражало полное безразличие к игре. Юнги промахнулся. В спортивном зале повисла тишина, никто не ожидал чего-то подобного, но только капитан развернулся спиной к кольцу без какого-либо разочарования, будто с самого начала знал исход этого броска, и ему было вовсе не жаль. Намджун что-то раздраженно крикнул прямо в лицо своему другу, но расслышать слова оказалось невозможным из-за вновь появившегося шума вокруг. Шуга на слова только кивнул и направился в сторону скамьи, давая понять тренеру о замене игрока. Он устало сел, вытирая пот со лба, и снова уставился в пол, полностью абстрагируясь от происходящего вокруг и погружаясь в собственные мысли. Эти несколько минут добили Чимина окончательно. Он знал только одно — Юнги не хотел играть, не хотел подставлять свою команду или быть плохим капитаном, и по каким-то причинам он не мог сделать того, что делал всегда идеально. И знание этого дало наконец-то окончательное решение, оно вселило крупицу уверенности и силы, дало мужество принять любые слова и правду. На тот момент правда казалась жизненно необходимой, как и присутствие Юнги рядом. Младший не знал, разобьет ли разговор их сердца еще сильнее, даст ли все ответы, исправит ли что-то и вдохнет ли в них жизнь, но он был твердо уверен в том, что хочет посмотреть Шуге в глаза и увидеть любые эмоции, которые, почему-то, исчезли во время игры.

***

Ждать Юнги на улице было не самой лучшей идеей, но других у Чимина не было. Он не был уверен в правильности происходящего, как и в том, что Мин вообще захочет говорить с ним. Единственное, что оставалось — выжидать знакомую фигуру на выходе из университета, переминаясь с ноги на ногу и нервно сжимая кулаки в карманах зимней куртки. Этот вечер напомнил ему их последнюю встречу, тот проклятый день, когда он позволил самому себе узнать имя на ребрах, когда снег застилал улицы точно так же, как слезы застилали уставшие глаза. Но отличие все же было. Чимин был готов слушать. Он был готов молчать и не перебивать, впитывать каждое слово, пропускать его через свое сознание и сердце, был готов на время забыть о своих принципах и эгоизме и в кои-то веки дать Юнги высказаться. Ожидание продлилось не так долго и любимый запах пробился сквозь ледяной воздух прямо в легкие танцора. Шуга остановился, не веря своим глазам, а маска безразличия, что буквально несколько минут назад намертво приросла к его лицу, разбилась на мелкие части, развеиваясь и исчезая среди холодного декабрьского ветра. Его темные глаза были переполнены такой безграничной печалью, которая сменялась на что-то другое, что Чимин никак не мог расшифровать. Но и его тело реагировало на парня чересчур сильно, дрожало и слабело вовсе не от погоды, а от испытываемых чувств. Различные эмоции смешались внутри и не давали вымолвить слова, заранее подготовленные для этого разговора. Несмотря на плохое освещение, исходившее только от здания и уличных фонарей, младший мог запросто рассмотреть баскетболиста и увидеть то, чего боялся больше всего. Юнги был похож на живого мертвеца, чье тело понемногу сгнивало и теряло свою цельную оболочку. Темные круги под глазами и сливающийся со снегом оттенок лица, объемные вещи висят куда сильнее, чем раньше, а руки трясутся, как после выкуренной пачки сигарет за раз. И хоть в кофейно-древесном аромате не было запаха табака, Чимин был уверен, что парень, стоящий впереди него, выкурил за это время больше, чем за весь год. — Чимин? — практически шепотом произнес старший, до сих пор не веря в реальность этой встречи. Он совсем бы не удивился тому, что начинает сходить с ума, помешавшись на другом человеке и полностью отдав ему свой здравый рассудок. — Я хочу… — Пак долго не решался продолжить фразу, не прекращая смотреть на любимые глаза, вид которых медленно и мучительно убивал его. Он так сильно скучал за ними, что не мог отвести взгляд, сколько бы боли не приносила эта печаль, отражающаяся в них. — Хочу услышать объяснения, — глубоко вдохнув, добавил, — пожалуйста. Мимо проходили люди, но в эти минуты они перестали существовать для пары, как и все остальное вокруг. Чимин не надеялся услышать ответ и был полностью готов к тому, что его пошлют за такую наглость и эгоистичные желания. А Юнги не мог и предположить, что ему выпадет шанс вновь услышать любимый нежный голос, увидеть губы, вкус которых он знал лучше всего остального, сердцем на миг почувствовать облегчение просто от вида человека, которому он отдал душу и сердце. Это был его шанс: исправить все и вернуть парня, без которого он не может прожить и дня, или уничтожить все окончательно. — Я не буду врать, — Юнги старался собраться с мыслями, но голос подводил и дрожал, а недостаток воздуха из-за волнения и страха душил его. Парень был уверен, что верный вариант только один — рассказать всю правду, чем бы она не обернулась для него. — Когда я увидел тебя впервые, то обратил внимание только на твое тело. Каким бы злым я не был, я хотел тебя, — сердце вырывалось из груди, но старший выдавил из себя легкую улыбку, которая, скорее, означала не радость, не приятные воспоминания, а говорила о том, насколько тяжело ему говорить подобные вещи, — но, когда я узнал твое имя, мне стало интересно. Ты можешь ненавидеть меня за эти слова, но во мне проснулся интерес. Воспоминания хлынули сами по себе. Но не о времени рядом с Чимином, а о жизни до него. О том, как, не умея зарабатывать деньги, Шуга воровал еду из магазина, когда все деньги были потрачены на алкоголь или лекарства. Вспомнил угон машины, за что его должны были бы посадить, но, наверное, только удача спасла его. Когда в зале суда он не чувствовал вины или страха, не думал о том, плохо ли ему будет в тюрьме или на воле, а испытывал лишь злость. Большую часть жизни он жил в ярости ко всему, он ненавидел все, что только можно было ненавидеть и воспитывал себя на этом сам. Его друзья были единственной радостью в жизни, тогда как окружающий мир бесил. Юнги не интересовали люди, их чувства, их желания. Даже от отношений он просто сбежал, когда так и не почувствовал ничего, кроме раздражения от внимания другого человека. Он верил в родственную душу, но был самым дерьмовым вариантом чьего-то парня. В приступах злости он попадал в драки так же часто, как и его мать проигрывала деньги. Во время первого опыта с наркотиками ему сорвало крышу и о своих выходках он знал только из рассказов. Все эти моменты просто резко появились перед глазами, и все стало на свои места. Слова, что старший не мог подобрать до этого, нужно было лишь озвучить и дать им волю управлять дальнейшей судьбой. — Я был самым настоящим подонком, — Юнги поднял глаза вверх, стараясь успокоиться, но, когда понял, что попытки тщетны, снова посмотрел на парня напротив, эмоции которого были пока не совсем понятны, — я был озлобленным на весь мир мудаком, ненавидел свою жизнь, свою семью и самого себя. Чимин не знал, что должен чувствовать, как и не знал, какой реакцией должен отвечать на эти слова, поэтому просто слушал и смотрел на то, как Юнги не знает куда себя деть. Такой Шуга был похож на маленького промокшего под дождем котенка, и хотелось закутать его в теплое одеяло, погладить по облезшей шерсти, успокоить и не отпускать больше никогда. — Мне было интересно, смогу ли я получить тебя, смогу ли заставить быть рядом со мной, и блядь, — дрожащей рукой парень закрыл глаза, словно хотел защитить самого себя, — мне так стыдно за это. Но все поменялось. Когда я начал узнавать тебя, когда ты улыбался мне своей дурацкой улыбкой, я чувствовал себя таким счастливым. Татуированная кисть вернулась в прежнее положение, но темные глаза так и не решались посмотреть в чужие. Теперь мысли переполняли совершенно другие воспоминания, полностью отличающиеся от предыдущих. Они были теплыми и приятными, согревающими и по-настоящему счастливыми. Каждое утро и вечер, каждый телефонный звонок или сообщение, абсолютно каждая встреча, даже если она длилась всего несколько минут. Эти дни были наполнены радостью и любовью, они не зависели от погоды или обстоятельств, не были наигранными или поддельными. Эти дни были настолько искренними, что не могли не вызвать улыбку. — До встречи с тобой я существовал, — Юнги решился посмотреть в глаза напротив, и его собственные невольно наполнялись неощущаемыми слезами, — каждый ебаный день я просто плыл по течению. Меня не заботило ничто, кроме матери. И это сделало меня тем, кем я был до того, как узнал тебя. Мне не нужно было ничего, кроме твоего присутствия, и я был только рад делать все для тебя. Ты стал смыслом моего существования, — первые слезы скатились по щекам, но парень не чувствовал их, так как собственные слова разрывали его изнутри. Все чувства было невозможно описать, невозможно высказать или объяснить, и как бы сильно он не хотел выразить их, он не мог. — Я не заметил, как начал просыпаться только ради того, чтобы услышать твой голос и сделать тебе долбанный чай, которого у тебя так много, что мне приходилось гуглить каждое название. Я же ни черта не разбираюсь в нем. Мин рыдал. Его голос дрожал до сих пор и то повышался, то понижался. Слезы капали на куртку и сразу замерзали из-за холодного ветра, ресницы слиплись, а мокрые дорожки на щеках покалывали кожу. Тело не реагировало ни на что, ведь Юнги действительно лопнул, как дурацкий гелевый шарик, который наткнулся на самую острую иглу, которая оказалась его же чувствами. Он так долго держал их в себе, что не мог контролировать ничего, что выливается из него, он больше не понимал, говорит правильные вещи или нет. Он просто говорил то, что чувствовал. А чувствовал слишком много. — Я каждый раз по три часа выбирал сладкое, потому что ненавижу его и не знаю, какое будет вкуснее. Но я так сильно влюбился в тебя, что не мог не делать этого. Я хотел, чтобы ты чувствовал себя таким же счастливым, каким делал меня. Незаметно снежинки начали падать на белые волосы и почти мгновенно таяли, исчезая навсегда. Чимин не обращал внимание ни на что и впитывал каждое слово, прощупывал его всем нутром, прокручивал в голове и обдумывал сказанное. Юнги был сломлен, и от этого сердце младшего билось больно и быстро, а душа ощущала его боль, как собственную. Он знал наверняка, что все эти слова — правда. Не мог доказать, но знал, чувствовал это. — Ты так сильно поменял меня, — не останавливался старший, — и когда я пытался понять, за что я, блядь, тебя люблю, я не мог объяснить это самому себе. Просто за то, что ты есть. Да, сначала я обратил внимание из-за имени, и мне очень жаль. Но потом, все, что было потом, было правдой. Слышишь, да? — Юнги нервно рассмеялся, но не от радости, а из-за истерики, на которую ему было абсолютно плевать, лишь бы сказать все, что он хочет донести. — Я люблю тебя, Чимин. Я люблю тебя так сильно, что не могу думать о чем-то еще. Между парнями повисла тишина, и казалось, что эти минуты молчания продлились больше вечности, но Шуга просто иссяк. Он больше не мог сказать что-то еще и совершенно не думал признаваться в своих объяснениях, но это не имело никакого значения. То, что это была самая настоящая любовь, он ни капли не сомневался. Юнги хотел добавить, что любит младшего не за его имя, не за то, что тот является его родственной душой, не из-за идиотской судьбы или каких-то стечений обстоятельств. Нет, он просто любил его сильнее всего на свете и был уверен, что жизнь послала этого парня для того, чтобы ему наконец-то получилось обрести смысл существования. Парня, который отличался от всех и был самым настоящим подарком в жизни, наполненной злостью и ненавистью. Поэтому Юнги не требовал ничего взамен, не просил делать для него что-либо и отдавал всего себя. Ибо Чимин просто напросто стал его счастьем, без каких-либо лишних объяснений, ворвался в его жизнь и полностью поменял ее. И даже если это была их самая последняя встреча, старший был благодарен судьбе за такой прекрасный подарок, он был благодарен за время проведенное вместе, за каждое мгновение и за каждый поцелуй, который иногда был спасательным кругом среди океана проблем и неприятностей. — Ты проиграл, — прервал тишину танцор, — ты первый сказал эти слова. — Чимин, пожалуйста, — парень хотел умолять не делать это с ним. Он помнил об их ужасном споре, который в тот момент не значил ничего, а теперь мог разрушить жизнь Юнги еще сильнее. И дело было даже не в принципах, из-за которых ему придется выполнять любое желание, а в том, что скажет ему Чимин. Это было его обязанностью — выполнить то, что пожелает его любимый человек. Не было ни одной идеи, чего следовало ожидать. Точнее, они были, но ни одна из них не являлась хорошей. Ждать можно было чего угодно: уйти прямо сейчас или больше никогда не появляться в его жизни, к чему Шуга был совершенно не готов, но сделал бы ради лисенка. Пак, не говоря ни слова, подошел чуть ближе, сокращая расстояние до самого минимального. Он не прерывал зрительный контакт, но в глазах было невозможно прочитать какие-то эмоции, ведь слезы размывали очертания, а эмоциональный всплеск полностью исказил реальность и создавал ощущение нереальности всего, что было сказано ранее. Чимин горько улыбнулся, словно собирался сказать прощальные слова, но произнес совсем другое: — Поцелуй меня. Юнги оцепенел. Он не хотел делать этого, потому что боялся. Боялся, что это прощальный поцелуй, жалость к нему или одолжение. Увидев замешательство, полностью выдававшееся эмоциями на лице старшего, танцор накрыл своими замерзшими обветренными губами чужие. Он прикрыл глаза, ощущая как сердце понемногу отпускала боль и обида, как страх и разочарование постепенно покидали его тело. Вкус губ Шуги был таким же сладким, как и всегда, но с примесью соленых слез, до сих пор скатывающихся по щекам. Юнги постарался ответить, очень аккуратно, не стараясь углубить поцелуй, а, наоборот, вложить в него всю нежность и любовь, что переполняли его. Он хотел отдать все чувства, даже если это был последний раз, когда их губы соприкасаются, а тела настолько близко друг к другу, что можно было запросто ощутить чужую дрожь. Чимин осторожно обхватил руками щеки старшего, стирая ладонями обжигающие слезинки, проникаясь ощущениями, словно это был их первый поцелуй. Словно только он мог решить все проблемы и был тем спасением, в котором оба нуждались. Это был по-настоящему волшебный рождественский вечер. В этом месте, где их сердца разбились на мелкие осколки, они склеивали их вновь, собирая друг друга, как развалившийся пазл. Принципы больше не имели значения, и имена на телах не говорили ни о чем после услышанных слов. И пусть это была не та правда, на которую Чимин надеялся, это было гораздо лучше и чувственнее, это было искренне, и это было чертовски больно. Но не за себя, а за Юнги, за эгоизм, за то, что заставил страдать и разваливаться. За то, что не спас, когда был нужен больше всего, за слова брошенные на этом же месте. Младший не заметил, как из собственных глаз хлынули слезы. Это было облегчение. Теперь он спокойно мог отпустить все страдания. — Ты плачешь, — прошептал Чимин в губы парня, не открывая глаз. — Ты тоже, — таким же шепотом ответил Юнги и большим пальцем стер мокрый след на чужой щеке. Он все еще не понимал, что все это значит, но и не знал, какой вопрос стоит задать. — Я тоже люблю тебя, — Пак медленно открыл глаза, вглядываясь в темноту и утопая в ней, как сотни раз до этого, — не уверен, что смогу принять это быстро, но мне слишком плохо без тебя. Пустота исчезла, а на ее место вернулось сердце, оставленное для одного единственного человека. Оно снова начало гонять кровь по телу, легкие позволили вдыхать воздух, а грудная клетка срослась, убирая осколки из свежих ран. Всего несколько слов за считанные секунды смогли исцелить Юнги, вернуть ему жизнь, помогли снова обрести смысл существования. Несколько слов заставили его рыдать еще сильнее, на что он получил лишь смех и упрек: — Господи, прекрати. Но, наверное, это были слезы, что копились всю жизнь. При каждом издевательстве, при каждой драке, при каждой ошибке. После скандалов дома, после больниц и воровства. После суда, после двадцать первого дня рождения, после всех долгов. Юнги копил это так долго, что не мог держать себя в руках, не мог остановиться и успокоиться. В этих соленых каплях было все: боль, облегчение, злость, счастье и любовь. Любовь, которая показала ему, кем он является на самом деле, которая дала понять, что чувствовать что-то помимо злости — нормально. Что быть счастливым может и такой человек, как он. Это вселяло надежду. Чимин был его надеждой. — Заключим сделку? — уткнувшись в любимую, но исхудавшую грудь и слушая биение сердца, пробормотал младший. — Только не это, лисенок, — протянул в ответ. — Это последняя, — с доброй улыбкой пообещал Чимин, — больше никаких сделок. — Больше никаких сделок, — повторил Юнги.