Заключим сделку?

— Да он издевается надо мной? — возмутился бармен, застыв с открытой бутылкой в одной руке и со стаканом во второй. — Что ты… — не успев договорить, Чонгук увидел причину такой реакции прямо у входа в бар. Среднего роста парень в ботинках на низком каблуке, которые совсем не подходили для заснеженных улиц, но идеально вытягивали стройные ноги, благодаря чему они казались более длинными. Бедра плотно обтягивает черная кожаная ткань и, кажется, вот-вот разойдется по швам на подкачанных мышцах. Черное пальто, которое он снимал, приближаясь к барной стойке, вряд ли вообще согревало и защищало от зимнего, пробирающего до самых костей, ветра. Рубашка так же максимально прилегала к телу, а от привычки носить только черные вещи, видимо, избавляться парень не собирался вовсе. Верхние пуговицы были расстегнуты, и открывался шикарный вид на мышцы груди, а еще на чистую карамельную кожу, которая была настолько гладкой, словно посетитель пришел сразу же после салона. Конечно, Чонгук понимал, что вряд ли тот стал бы выдирать волосы воском или делать любые подобные процедуры, но такой вид его действительно удивлял, и он мог поспорить (перенял привычку у Юнги), что гладкая у парня не только грудь. Подобный вид всегда вызывал лишь одну мысль: «Он явно пришел сюда, чтобы подцепить пышногрудую девушку и весело провести с ней ночь». Только вот вместо обладательницы мягких и выпуклых форм, рядом стоял абсолютно плоский, прямо как барная стойка, Мин Юнги. А из выпуклостей было только одно, и то, совсем не похожее на грудь третьего размера. Оно, опять же, Чон мог поставить сотку, тоже стояло. Если бы Тэхен пришел в таком виде, наверное, он бы почувствовал то же самое. — Смотри, куда льешь, — брюнет дернул Юнги за локоть, когда заметил выливающуюся за края стекла прозрачную жидкость, но тот совсем не слушал его и даже не почувствовал холодный алкоголь на своих пальцах, что медленно стекал вниз на пол. Чимин повесил пальто на спинку барного стула, присаживаясь прямо напротив своего парня, и был абсолютно доволен его реакцией. Сказать, что он оделся так специально, и расстегнул на одну пуговицу больше дозволенного, чтобы привлечь внимание и подразнить, это вообще ничего не сказать. И, конечно, он замерз до той степени, что едва мог шевелить руками и ногами, но это того стоило. Прикованный к нему взгляд оставался на нем дольше положенного, Юнги буквально пялился, не скрывая удивления, возмущения и желания в своих глазах. Веки просто застыли и не моргали, они совсем отказывались шевелиться, ровно как и руки, вылившие практически весь дорогой алкоголь из емкости. Чонгук мог только посмеяться с этого, но решил не реагировать на такое странное поведение и невольно вспомнил первую ночь с Кимом, когда, увидев темное пятно от краски на голом животе, едва мог дышать. Он тогда впервые пришел к нему и застал в самый пик творческого процесса. Работа была так и не закончена, а вот ноги после времени, проведенного в постели, тряслись еще долго. — Ты совсем ебнулся?! — Мин наконец-то вернулся в реальность и яростно поставил стакан на стойку, практически разбивая его и расплескивая жидкость по деревянной поверхности. Честно говоря, он был готов выпить стакан залпом, несмотря на крепость напитка и его количество. — А что не так? — Пак обижено поджал нижнюю губу и нахмурил брови, совершенно не понимая злости своего парня. — На улице снег лежит! — бармен принялся на ощупь искать бумажные полотенца, чтобы вытереть руки и заодно стол, но взгляд, что надолго задержался на пухлых соблазнительных губах, не отвел. Он вообще мало что соображал. Пытался злиться, пытался отчитать младшего за такой вид, но его тело могло только ликовать и предавать разум, захватывая его в плен дикого желания. — Тебе не нравится? — казалось, что он не понимает, почему на него так сильно злятся и отчитывают как глупого ребенка, но, на самом деле, он прекрасно понимал. Играть роль ему удавалось отлично, не первый раз приходилось строить из себя обиженного и расстроенного. Чимин прекрасно знал, на какие рычаги нажимать, какие эмоции выдавать и на что Юнги поведется, как неопытный подросток. В такие моменты он нравился ему больше всего, когда им можно было управлять и, в какой-то степени, подчинять себе. Он знал, что, случайно задетая рукой ткань рубашки, что раскроет аккуратную линию ключицы, не останется незамеченной, и глаза старшего будут взглядом разрывать черный шелк, оголяя еще больше, раскрывая кожу не только для простого любования, но и для горячего дыхания из-под мягких губ. Чимин чувствовал желание за версту, он буквально слышал, как все тело парня напротив кричит о том, насколько оно жаждет прочувствовать каждый сантиметр чужого тепла на себе. Пак знал, что выиграет этот негласный спор. — Нравится, но… — Юнги все же отвернулся, растерянно ища уже хоть что-то, чем можно убрать весь беспорядок, — на тебя будут все пялиться. И не хватало, чтобы ты завтра с температурой встал. Парень заботился и немного ревновал. Да, он был уверен в Чимине, но это не означало, что он уверен в других. Он даже не подпускал мысль об измене. Просто ему не нравилась сама идея, что кто-то увидит тело, которое он видит по ночам, изгибы которого он знает лучше, чем свои собственные, и на котором узоры от ткани после сна выглядят такими прекрасными, что вовсе не хочется выпускать теплый комочек счастья из своих рук. Юнги знал, что хорош собой, но он также знал, насколько хорош его парень, и от этих мыслей возникало желание надеть на него мешок, лишь бы никто не видел той же красоты. Справившись с разлитым алкоголем, липкостью на руках и пустой бутылкой, бармен быстро сделал Чимину не особо крепкий коктейль и постарался сосредоточиться на работе, что не выходило от слова «как тут блядь можно сосредоточиться, если твой парень пытается без всякого стыда соблазнить тебя своим внешним видом». В горле пересохло, но вместо воды хотелось испить сладкий ванильный напиток, слизать с шеи горьковатый парфюм и оставить на коже красные следы от зубов. Мин не мог слышать заказы, когда высокий, но тихий голос подпевал более громкой музыке, и приходилось спрашивать несколько раз, чем удивлял своего напарника, ведь тот впервые видел его таким потерянным. Глаза то и делали, что стремились в сторону блядского выреза на рубашке, который так и манил к себе, заставлял представлять длинные пальцы под холодным шелком, очерчивающие твердые соски и периодически сжимающие их между подушечками. Как бы Юнги не пытался отвлечься, голова перестала думать ровно в тот момент, когда порог заведения перешагнули красивые ноги в черных кожаных брюках. Об этих брюках воспоминания были только одни, но они ярко всплывали перед взором и еще больше заостряли внимание на напряжении в теле. Почему-то в голову ворвались и мысли об их первом свидании, когда Шуга понял, насколько они не соответствуют друг другу в этот вечер. Забавно будет выглядеть парень в более классическом пальто рядом с дутым мешком в спортивках. Зимой Юнги предпочитал удобную и теплую одежду, особенно после смены в брюках и водолазке, когда единственное желание — побыстрее вернуться в теплую кровать и провалиться в глубокий сон. Бармен вспомнил, как пытался произвести впечатление на нового знакомого своим красным спортивным костюмом. Сейчас ему казалось это глупым, ведь яркие вещи он носил крайне редко, а, увидев этот наряд впервые, когда мать отдала массивный пакет прямо в руки, он спросил только: «Это еще что за новогодняя елка?». Но женщина приказала принять подарок, стоящий больше тысячи долларов. Пришлось оставить как минимум потому, что эти шмотки он смог бы продать потом, в момент, когда удача полностью отвернется от хрупкой женской спины. Как бы там не было, Шуга получал не самые лучшие подарки от мамы, но она всегда угадывала с размером и с тем, как наряд будет смотреться на сыне. Парень выглядел идеально. Очень ярко, вызывающе, нестандартно, но идеально. И порой Юнги прекращал злиться на мать в дни ее адекватного и разумного поведения. Тогда он задумывался над ее болью, над тем, насколько ей сложно жить с разбитым сердцем. Он тысячу раз слышал, что только истинные пары могут растоптать душу, сравнять ее с землей, а сам разум загнать на самое глубокое дно. Он старался понимать и верил, что никогда не станет таким же. И сейчас он мог любоваться любимым человеком, быть рядом с ним, прикасаться к нему, чувствовать его не только телом, но и всем нутром. Проблема была только одна. Неприятное напряжение в брюках выбивало все разумные мысли к чертям. Чимин, наблюдающий за руками старшего, изредка заглядывает прямо в глаза, легкий румянец украсил щеки после выпитого. Чимин, облизывающий пухлые губы, его быстрый язычок, хватающий маленькую трубочку. Чимин, закидывающий ногу на ногу, крутит ножку бокала между пальцами. Чимин со своим идиотским вырезом, что просто сводит бедного Юнги с ума. В мыслях только Чимин и его каждое действие, но никак не работа. А под плотной тканью мешающий стояк, который совсем не собирается успокаиваться, а только сильнее твердеет при каждом движении шелковой ткани. Шуга уже начал думать, что у него появился долбанный фетиш на разные материалы, но сразу же отбросил этот вариант, ибо понял, что дело вовсе не в этом. Их тела терпели слишком долго, и, наверное, Юнги сам виноват соблазнительному виду младшего, ведь единственное, что они делали по ночам, когда выдавалась возможность провести их вместе — спали. В прямом смысле этого слова. Они были настолько вымотанными за последнее время, что сил хватало только на сон, а по пробуждению приходилось разбегаться по своим делам и довольствоваться обычными быстрыми поцелуями. — Чимин, — старший намеренно опустил взгляд, сверля дыру в деревянной поверхности, — застегни пуговицы. — Зачем? — танцор только усмехнулся этой просьбе. Это дало понять, насколько верным стало решение замерзнуть по пути в бар и чувствовать себя практически голым последние несколько часов. — Я не могу, — бармен закрыл глаза и шумно сглотнул. Маленькая капля пота медленно стекала по виску, а кадык буквально дрожал от напряжение. Все мысли и воспоминания о совместных ночах ворвались в голову, а потом резко устремились вниз по телу, оставляя после себя электрические разряды, заставляя кожу покалывать, а руку саму по себе потянуться к карману, чтобы хотя бы поправить причину дискомфорта. — Я не могу нормально работать. — Почему? Чимин поставил все на черное. Шарик запускается по кругу, а парень приподнимается на стуле, опираясь руками о барную стойку и, практически заваливаясь на нее, приближается к Юнги. Ткань бесстыдно открывает еще лучший вид, который сам по себе притягивал взгляд, и черные глаза зацепились за нежную розовую кожу твердого соска. Аромат ванили смешанного с легким запахом алкоголя ударил в нос, а соблазнительные губы изогнулись в нахальной улыбке. Кто-то позади точно пялился на оттопыренный зад, что отлично подчеркнут кожаной тканью, и, если это действительно так, Мин был готов убить этого наглого наблюдателя, но ему также хотелось увидеть все это с того самого ракурса. Шарик выпадает на сектор. Ставка была на черное. Пак Чимин выигрывает крупный приз. — Потому что, — Юнги наклоняется ближе к своему парню, и теперь его дыхание щекочет мочку уха, вызывая мурашки и подкашивая ноги, отчего удержать равновесие на стуле стало в несколько раз сложнее, — я выебу тебя прямо здесь, если ты не прекратишь, — он специально понизил голос, зная как сильно это действует на Чимина. И старший не прогадал, ведь почувствовал такое же горячее, как и у него самого, дыхание над своим ухом. Только вместо слов был едва уловимый короткий стон, слышимый лишь для них двоих. — Так выеби, — окончательно срывает крышу. Юнги в тот момент не думал, за него думал его член и сводящее с ума желание. Настолько сильное, что продлись эта пытка еще несколько минут, он бы совершенно не стал раздумывать и прижал сильное тело, что резко ослабевало под его напором, прямо к стойке и прилюдно содрал бы с него всю раздражающую одежду. Но какая-та крупица здравого смысла все же оставалась на месте. — В подсобку не заходи, — тихо предупредил бармен своего напарника. — Ты серьезно? — Чонгук удивленно поднял брови, из-за чего на лбу образовались маленькие складки, а в глазах даже при неоновом свете можно было рассмотреть каждую эмоцию. И когда в ответ просто кивнули, удивление сменилось на раздражение. — Ты оставишь меня тут одного? — Гук, сделаю что угодно, — парень схватил брюнета за локоть, практически умоляя, — но я не могу так работать, взорвусь нахрен. — Ладно, — на такие слова бармен мог только хмыкнуть и улыбнуться, так как и сам заметил отвратительное состояние старшего: как его трясло при каждом движении Чимина, как трясущимися руками он только больше разливал, чем делал, как чуть не уронил бокал, когда Пак улыбнулся своим мыслям, — отработаешь за меня как-нибудь. Бесплатно. И сильно не шумите. Чонгук похлопал напарника по плечу и максимально пошло толкнул язык за щеку. Он хоть и сам был не прочь пошуметь со своим парнем в подобном месте, но не подколоть просто не мог. Юнги этого не слышал, мыслями он был уже давно в той подсобке и не терпел невыносимое возбуждение, а слушал сладкий голос при каждом шлепке бедер друг о друга. И ждать еще несколько часов до возвращения домой больше не было надобности, поэтому он быстро обошел стойку и потянул младшего за запястье, чем практически сбросил его со стула, но цепкая хватка не позволила парню упасть, и тот остался стоять на ногах. Правда, Чимин совсем не заметил, как его нагло запихнули в светлую просторную комнату и громко захлопнули за ним дверь, как спиной он почувствовал холод стены, в которую его грубо припечатали чужим телом. Большая ладонь, скорее всего, очень больно ударила по бетонной поверхности, но знать наверняка танцор не мог, и мало что понимал в это мгновение. Было только осознание полного проигрыша, когда за секунду он всем нутром почувствовал, что ранняя власть, которой он владел, соблазняя бармена любым своим движением, перешла в руки выбранной им жертвы, и Юнги одним своим видом мог подчинить себе не только тело Чимина, но и всю его жизнь. Глаза застилал черный туман, такой же темный, как и сама радужка, и оставил только яркий блеск желания, нет, сумасшествия, какого-то безумия и одержимости, который прямо говорил, что кое-кто в этот раз доигрался. Но было ли страшно наблюдать за озверевшим парнем, за человеком, чьи скулы напряглись настолько сильно, что могли запросто разрезать кому-то шею, а вены на шее пульсировали и выделялись, словно им пришлось пробежать целый марафон, после которого они встретились на одном ринге в бою? Было ли страшно видеть отсутствующий взгляд, плотно сжатые губы и тяжело вздымающуюся грудь? Было ли страшно от ощущения худой, но сильной ноги прямо под пахом, которая без спроса уместилась между бедер, заставляя раздвигать их шире, насколько это позволяла кожаная ткань? Нет, Чимин хоть и проиграл, хоть и позволил подчинить себя одним лишь внешним видом, без слов отдал все полномочия и даже не постарался поднять белый флаг, чтобы над ним сжалились, он был по-идиотски счастлив. Пак несколько раз видел старшего разъяренным, но каждый раз означал его злость на мир, на мать, на обстоятельства или на любые другие вещи, но он никогда не злился так по отношению к своему парню. И это была совсем не та злость — это была яростная похоть, граничащая с неадекватностью и безумием. Чимин был готов впитать ее всю, раствориться в ней, прочувствовать ее каждой клеточкой своего тела. Он знал, что Юнги не сделает ничего, что могло бы ему навредить, он верил ему больше, чем самому себе, и поэтому был готов столкнуться с яростью, которую он сам же и пробудил. Но мыслить о чем-либо было просто невозможно, когда свободная рука обхватила талию и полностью сократила расстояние между телами. Чимин был зажат между огнем и льдом, ведь стена казалась такой ледяной, будто снег каким-то образом попал в здание, а Шуга же, наоборот, вечно холодный, был таким раскаленным в этот вечер. Казалось, его кожа и одежда превратилась в адское пламя, что плавило собой сознание обоих. Старший, не церемонясь ни секунды, впился губами в те, что так манили его весь вечер, кусая и оттягивая то верхнюю, то нижнюю, но сладко поддразнивая, не пытался углубить поцелуй или сделать его более нежным. Чимин просто пропал от этих ощущений, перестал существовать, а музыка, что оглушала со стороны главного зала, вдруг резко куда-то испарилась, оставляя за собой лишь шум в ушах и звуки соприкасающихся губ. Горячие пальцы поддели рубашку и совсем не спеша, словно в запасе у них было еще несколько часов, а длительное воздержание не казалось таким огромным, скользнули под ткань, оставляя после себя ожоги на тонкой гладкой коже. Чимин невольно прогнулся в спине, стараясь избежать таких жарких, хоть и приятных прикосновений, прижимаясь своей грудью к груди напротив. Он буквально чувствовал, как его сердце выстукивает ритм музыки, которая проходила мимо его ушей, а в ответ чужое сердце играло в более быстром и резком темпе, еще немного и оно пробьет дыру в них двоих, встретится со стеной, и расколет ее на несколько частей. Воздуха катастрофически не хватало, Пак абсолютно забыл, как можно дышать через нос, как воспринимать своим телом кислород, ведь теперь его кислородом был жар, исходивший от старшего, что так жадно кусает и зацеловывает его губы. Ему пришлось разомкнуть губы сильнее, чтобы набрать в легкие хоть немного воздуха, но вышло это рвано, со всхлипом, тонким высоким стоном, что вырвался из-за ощущения более плотно прижатой ноги к его промежности. И он снова не заметил, насколько сильно возбудился от одного лишь поцелуя. Но безумно скучал за этим мгновенным возбуждением, за грубыми и в то же время очень нежными и страстными прикосновениями. Тело плыло в одном направлении с разумом, они расплавились наподобие белого воска под ярким желто-голубым огнем свечи, а ноги задрожали, как только горячий язык соприкоснулся с его, смешивая горечь от алкоголя вместе с естественным сладким вкусом Шуги. Светлая просторная комната сжималась вокруг, а разомкнув веки, стены бы точно поплыли прямо перед глазами, оставляя ощущение полного растворения в другом человеке. Это одна вещь, которая пугала Чимина до замирания сердца. Осознания такой полной зависимости, невозможности существования без тепла и присутствия кого-то рядом, заставляло чувствовать слабость и уязвимость. Он был настолько открыт, настолько искренен для одного человека, что сомневался, сможет ли вообще представить свои дни без него. Одна рука все так же оставалась на стене, и несмотря на то, что парни были практически одного роста, под таким напором Чимин чувствовал себя намного меньше, намного ниже и слабее, хотя физически явно превосходил своего парня. Юнги отстранился, предоставляя им двоим возможность отдышаться и немного прийти в себя, иначе кто-то из них совсем скоро потеряет сознание не от наслаждения, а от нехватки кислорода. Но это ни капли не означало, что бармен собирается останавливаться. Он прильнул губами к раскрытой шее, не забывая ласкать тонкими длинными пальцами сильную спину, что в какой-то момент полностью расслабилась и каждый раз выгибалась навстречу прикосновениям. С каждой секундой на шее появлялось все больше влажных следов, а зубы слегка прикусывали пульсирующую венку под кожей, выбивая изо рта жертвы прерывистые стоны, смешанные с тяжелым и неровным дыханием. Юнги был вампиром в этой игре, высасывал все из своей добычи, а клыками причинял не боль, а сладкое наслаждение, распространяя его по всему телу через кровь, пропуская по каждой веточке вен, что заканчивались прямо в черных брюках. Старший провел носом, впитывая ванильный аромат, и обжег дыханием мочку уха, поднимаясь выше, закусывая хрящик, а после провел по месту укуса языком, чтобы успокоить легкую боль. — Нравится, лисенок? — Юнги снова прижал ногу сильнее к паху и почувствовал, как Чимин старается потереться об него и облегчить свое возбуждение, что не могло не вызвать нахальную улыбку на лице старшего. — Нравится сводить меня с ума? — Я не специально, — полное вранье, которое они оба прекрасно понимали. Мин убрал руку со стены и резко схватил танцора за горло, но не так грубо и сильно, а скорее властно и при этом нежно, не причиняя никакой боли. — Ты так сильно завелся, — Юнги немного отстранился, чтобы окинуть взглядом парня, и еле как удержался, чтобы снова не наброситься на него. Чимин прямо-таки поплыл от руки на своей шее. Он не знал, когда именно этот фетиш пришел в его жизнь: возможно, когда он в первый раз увидел длинные пальцы на баскетбольном мяче, а возможно немного позже. Но он точно понимал, что Шуга — первый парень, чьи руки обязаны иногда немного душить его, позволяя дышать, но также перекрывая доступ к воздуху. И кто бы мог подумать, что просто сам факт того, что его горло находится под властью сильной ладони, будет заставлять его член подергиваться под плотной тканью. Веки парня были полуприкрыты и, видимо, он действительно забыл, как дышать через нос, ведь покрасневшие после поцелуев губы совсем не смыкались, а грудь вздымалась с каждым вздохом в ритм сердцу и музыке в баре. На коже чуть выше ключиц красовались розовые следы от зубов, а и без того глубокий разрез еще больше открывал вид на разгоряченное тело. Заправленная до этого рубашка теперь прикрывала часть ягодиц и выпуклость на брюках, но Юнги не нужно было видеть, так как прекрасно ощущал все, что нужно. — Сильнее, — еле слышно, практически одними губами прошептал Чимин, и этот шепот проникал прямиком в сознание Юнги. Его сорванная крыша даже не думала возвращаться на свое место, и он сжал пальцы чуть сильнее, чувствуя, как бедра, сжимающие его ногу с двух сторон, ослабевают и немного дрожат. Он понимал, что долго в таком состоянии оставлять младшего нельзя, иначе это станет самой настоящей пыткой для них двоих. Шуга полностью убрал руки, получая в виде реакции жалобное хныканье, но такое поведение только раззадоривало, давало в который раз убедиться, насколько Чимин бессилен перед своим желанием, и, что игра, затеянная им изначально, повернулась против него самого. Бармен потянул младшего за запястье, но тот с огромным трудом передвигал ноги, не замечая на своем пути пустые коробки, что упали от сильного хлопка дверью, спотыкался о собственные ботинки, и когда Юнги сел на маленький диван, на котором, по всей видимости, парень лежал перед сменами, созваниваясь с Чимином, следом утягивая за собой и усаживая на колени, Пак понял, в какой ситуации находится. Он потерялся в ощущениях до того состояния, что перестал воспринимать действительность и совершенно не понял, как оказался в подсобке прижатым к стене, а после на коленях Шуги. За дверью громко играли биты, смешивались с разговорами и пением людей. Можно было отчетливо услышать голос Чонгука, который переспрашивал заказ, а после тарахтел бутылками, и звон стекла в последствии добавлялся к общему шуму. Только в момент, когда сильные руки притянули к себе за талию и бедрами ощущался не только собственный твердый стояк, до Чимина дошло, на что он спровоцировал Мина. И это завело его еще сильнее. Понимание того, что татуированный будет вспоминать о нем каждый раз, когда будет заходить в подсобку, пробуждало внутри азарт. Он хотел вбить ему в память этот раз так же, как и вбил навечно воспоминания о кожаных брюках, которые он специально надел еще раз. Немного придя в себя, Чимин рассмотрел комнату: она, как и на первый взгляд, была просторной и светлой, но более уютной, чем казалась; по углам стояли коробки с алкоголем, некоторые из них, как те, что упали, были пусты, но все равно располагались рядом; диван казался стареньким, но не настолько, чтобы можно было выбросить и купить новый; сбоку — шкаф с зеркалом на одной дверце, в котором Пак видел свое потрепанное отражение, покрасневшие щеки и губы, а также помятую одежду. Больше всего в этом виде ему нравились худые руки на своей талии, более подкачанные бедра, что идеально умостились на худых расставленных ногах. Он любовался собой и тем, как отлично смотрится сверху на Юнги, как медленно пальцы расстегивают оставшиеся пуговицы на его рубашке, а потом оглаживают четко очерченные кубики пресса. Конечно, Шуга заметил повернутую в сторону голову и без всяких объяснений понимал, куда именно смотрит его лисенок. Ему не нужно было говорить о том, как сильно завораживало подобное наблюдение, и не нужно было слишком много ума, чтобы сделать эту извращенную ночь еще более пошлой. Продолжая наблюдать за реакцией, старший обвел пальцами соски, немного задевая их коротким ноготком, а потом сжимая их чуть сильнее обычного. Получив тихий стон и вернувшееся внимание к себе, он оставил несколько коротких поцелуев на нежной коже и провел языком по твердой бусинке, не убирая руки и сжимая ее еще сильнее. Юнги знал, что это не самое чувствительное место Чимина, и он бы громче отреагировал на укусы на внутренней стороне бедра или на горячий язык между ягодицами, но ему все равно нравилось играться с сосками, поддевать их зубами, заставлять твердеть еще больше, даже немного опухать в последствии. Но этот раз, наверное, был чем-то из ряда вон выходящим, чем-то особенным, ибо младший реагировал на каждое действие намного острее обычного. Шуга на ощупь расстегнул пуговицы брюк, ослабляя ткань, и проскользнул руками к аппетитной голой заднице. Именно голой. Потому что оказалось, что белья на танцоре не было. И эта новость заставила резко поднять голову, чтобы столкнуться со смущенным, но диким и пошлым взглядом. Уголок губ сам по себе вытянулся вверх и со смешанными чувствами Юнги смотрел с вопросительной улыбкой. — Так удобнее, — Чимин смущенно отвел взгляд и поерзал бедрами из-за сжатой ладони в его брюках. — Не ври, — улыбнулся шире и еле сдерживал смех. Его одновременно увлекала такая реакция и возбуждала до чертиков, хотя минуту назад казалось, что быть более твердым попросту невозможно. — Ты прав, — младший приподнялся, сильнее упираясь коленями в ткань дивана, и сразу опустился, прижимаясь промежностью к все еще скрытой в темных брюках эрекции, имитируя движения, и наклонился к уху, как несколько минут назад это сделал Мин. — Я знал, что после этого ты не оставишь на мне живого места. Это сработало. Как дурацкий спусковой рычаг, что отправил атомную бомбу в дальний полет. И Чимину стоило остерегаться этого взрыва. Он, можно сказать, подписал себе смертный приговор, в котором на месте графы «наказание» будет курсивом написано: оттрахать до потери сознания. Сил больше не было терпеть эту дурацкую кожаную ткань, которая прилегала к голой коже и не давала возможности насладиться большим. Мин подхватил Чимина и резко перевернул его на спину, уложив полностью на диван, нависая при этом сверху. Его мозг полностью отключился, а в голове остались только развратные картинки и не менее грубые и пошлые фразы, которые копились последние несколько минут. Он немедля стянул мешающую вещь с парня и сразу же согнул его ноги в коленях, открывая самому себе прекрасный вид на упругий зад, пульсирующую дырочку, что хотелось полностью заполнить собой без какой-либо подготовки. Но такого себе Шуга позволить не мог, как минимум, потому что не имел никакого права делать своему малышу больно, даже если тот пытался вывести его из равновесия и свести с ума. Он не понимал, насколько грубо или правильно ведет себя, и, честно говоря, не хотел понимать, а просто следил за реакцией, поэтому ниточка слюны охладила кожу, скатываясь прямо на колечко мышц. Юнги неаккуратно, в спешке, размазал жидкость по сфинктеру сразу двумя пальцами, но ввести решил только один, что легко проникнул внутрь. И, черт возьми, сколько еще раз ему предстоит удивиться в эту ночь? Вопросительный взгляд говорил сам за себя, и озвучивать мысли не было чем-то обязательным. — Я готовился, — пробормотал Пак, закрывая от стыда глаза. Он был каким-то нереальным. Смесь уверенного в себе, сексуального, немного развратного парня вместе со стеснительностью, страхом собственных желаний не просто возбуждала Юнги, а заставляла взрываться внутри фейерверками, убивая к херам бабочек и оставляя одно лишь слово «хочу». Пусть он не говорил этого, но совсем не важно, в какой одежде был его лисенок, в домашних тапочках или на низком каблуке, не важно, заспанный он или уставший, танцует или просто лежит, завтыкав в телефон. Шуга хотел его постоянно. И не будь внутри никаких чувств, если бы его сердце не выскакивало каждый раз при виде любимой улыбки и сощуренных по-лисьи глаз, он посчитал бы себя озабоченным маньяком. Но он принимал свои чувства, знал, что испытывает это не к кому-то, а к Чимину, к человеку, что стал его домом всего за несколько месяцев. И, черт возьми, как он хотел ворваться в этот дом без долбанного стука. — Ты реально отправишь меня в психушку такими темпами, — Мин тихо посмеялся и добавил второй палец, который так же легко вошел внутрь. Собственный член изнывал, было больно и не совсем приятно, потому что за все это время он даже не удосужился дотронуться ни к себе, ни к возбужденному Чимину. Но была нужда ощущать не горячие пальцы, а тесные стенки мышц, обхватывающие плоть, сжимающие ее при каждом толчке. Поэтому он отпустил ноги младшего и постарался как можно скорее расстегнуть ремень и молнию на брюках, продолжая сильнее растягивать и так растянутого парня. Пальцы легко раздвигались, создавали хлюпающие звуки, заглушаемые музыкой из зала, прощупывали горячие стеночки в поисках простаты. И пусть это было не так легко, он точно знал, под каким углом нужно войти, чтобы заставить танцора кричать и извиваться под ним. — Хватит, — простонал Пак, когда Шуга наконец-то справился с ремнем и подставил третий палец, — я больше не могу терпеть. — Ты уверен? — не то что Юнги не хотел сделать так, как его просили, просто он не знал, насколько хорошо его малыш подготовил себя для него. Ответом стали более широко разведенные ноги, наспех облизанные менее длинные фаланги, что Чимин ввел в себя в добавок к пальцам старшего. Чувство своего же горячего нутра сводило с ума, он и сам от себя не ожидал таких действий, но терпеть действительно больше не мог. Наблюдать за реакцией старшего при каждой провокации было так забавно, ведь несмотря на готовность подчиняться, он также имел власть над татуированным. И если Юнги мог контролировать своими руками, то Чимин делал это всем своим телом. Слова стали лишними, оба были возбуждены до предела, двоим было больно, и они нуждались в скорейшей разрядке. Но не такой, что на две минуты и пару движений, а в сладкой, грубой, в каком-то смысле, грязной и откровенной. Бармен плюнул на ладонь и растер слюну по пульсирующему члену, еще раз взглянул на Чимина, чтобы убедиться в его готовности, и, увидев горящие от желания глаза, перестал медлить, воплощая свои угрозы за барной стойкой в реальность. И хотя младший достаточно растянул себя, ощущение заполняющей его одной только головки, вырвало громкий стон удовольствия. Это нельзя было сравнить с анальной пробкой или фингерингом, ведь это был Мин долбанный Юнги, который медленно и мучительно входит в него. Это был Мин Юнги, который затащил его в подсобку бара, который вылизывал его вместе с белым вином, который трахал его горло и контролировал его действия во время игры с хвостом. Это был Мин Юнги, который на каждой тренировке заводит своим видом, со стекающим по телу потом, с прилипшей мокрой футболкой и завязанными волосами в очень короткий хвост. Это был Мин Юнги, чьи татуировки идеально смотрелись рядом с нетронутой иглой кожей Чимина. Это был тот Мин Юнги, что никогда не входил сразу до упора, а мучал, заставлял просить быть грубее, мурлыкал на ухо грязные и извращенные фразы. Все это был тот человек, от которого по телу проходили электрические разряды, прямо как в момент, когда после длительного отсутствия секса, они наконец-то слились воедино. Громкий низкий и высокий стон от двух разных людей звучал превосходно. И им было абсолютно плевать, услышит ли их Чонгук или посетители, что сидят за барной стойкой. От мысли, что напарник может зайти как раз в тот момент, когда он ебет своего парня на том диване, за который они оба часто спорят, появлялось желание самому позвать его. — Шуга-хен, — протянул младший, и Мин понял, что так его называют только в те моменты, когда его член недостаточно глубоко внутри, но тем не менее приносит вполне неплохое удовольствие. Он прекрасно понимал, что долго не протянут оба, но безумно хотел сделать одну вещь. Юнги вышел, так и не вставив до конца, оставляя после себя неприятную пустоту и сжимающиеся мышцы. На жалобный стон старший никак не ответил, а просто поднял Чимина, помогая ему стать на колени, разворачивая спиной к себе. Этот вид был бесценен: спину все еще закрывает шелковая черная ткань, но открывает плечи и зад, волосы растрепаны и немного прилипли к мокрым вискам и затылку, ноги и руки дрожат, но стараются держать тело в равновесии. Самому бармену было адски жарко в водолазке, но только сейчас выдалась возможность быстро снять ее, пока Пак принимает удобное положение и с безмолвной просьбой оттопыривает зад. Но Шуга собирался играть по собственным правилам до самого конца. Он снова медленно, слегка дразня, удерживая и сминая упругие ягодицы, вошел, не давая возможности прочувствовать всю длину. Ему нравилось мучать Чимина и себя, нравилось набирать темп, следя за тем, чтобы входить только наполовину. — Пожалуйста-а, — младший совсем не сдерживал голос и стонал громче с каждым разом, когда Мин ускорялся или полностью выходил, чтобы сразу же резко заполнить его, — я хочу глубже, я хочу почувствовать его полностью. — Что хочешь, детка? — Юнги наклонился к шее танцора и посмотрел вперед, радуясь тому, что все это время Чимин не поднимал голову. — Тебя, — он буквально хныкал и умолял, — я хочу весь твой член в себе. — Хорошо. Юнги улыбнулся своей затее. Длинные пальцы зацепили подборок и потянули вверх, заставив Чимина почти полностью выпрямиться в спине и схватиться рукой за спинку дивана, чтобы не упасть обратно на локти. Открыв глаза и сфокусировав взгляд, он увидел себя. Свое пиздецки возбужденное тело в отражении зеркала, про которое он совершенно забыл. И именно в этот момент Шуга резко вошел до упора, вырвав громкий и сладкий крик. Младший сжался непонятно от чего: то ли от неожиданно выполненной просьбы и восхитительного ощущения наполненности, то ли от вида собственного лица. По подбородку тонкой струйкой стекала слюна, которую он почему-то вовсе не чувствовал, истекающий естественной смазкой член слегка подергивался, а ноги совсем не слушались, расползаясь по ткани, и придерживались только ладонями Шуги. Он наблюдал, как двигается его тело в ритм толчкам, как пальцы нежно ласкают его бедра, как Юнги смотрит прямо в его глаза через зеркало. Чимин невольно опустил взгляд, но тут же был отруган за это. — Смотри вперед, лисенок, — старший перехватил его руки и сцепил их за спиной, уже вовсе не замедляясь, а трахая на всю длину и силу, — посмотри, как ты выглядишь каждый раз со мной. Посмотри на то, что я вспоминаю каждый раз, когда ты не рядом. Ты такой шикарный. И Пак подчинялся ему, смотрел не только на себя, каким бы извращением ему это не казалось, но и на Юнги. В его глазах он выглядел намного сексуальнее, пусть и не такой подкачанный, пусть и в черной краске по всему телу, пусть и с крашеными волосами, но такой идеальный для него. Чимин реально видел, насколько их тела подходят друг другу, как весь он реагирует на прикосновения парня, какое удовольствие выражает его лицо, когда Шуга ведет себя так грубо, так пошло и необычно. — Тебя это возбуждает? — бармен схватил ладонью горло младшего. — Ты так сильно сжимаешь меня, когда смотришь на нас. Но это было не то слово, которым можно было описать чувства внутри. Юнги бил по простате при каждом движении, оставлял внутри только головку, а потом снова до упора входил, ударяясь тазобедренными костями о задницу Пака. Он совсем немного придушивал и тем самым практически заставлял Чимина течь, продолжая «трахать его до потери сознания». Этого было так много, так сильно, так хорошо. — Давай, Чимин, — простонал Шуга прямо в шею, кусая нетронутую ранее кожу, — кончи для меня, покажи мне, как тебе это нравится. И тут подчиняться не пришлось, потому что танцор действительно был близок к разрядке, чувствовал сводящие приятные судороги, тянущее удовольствие, что распространялось внутри него, внутри всего живота и переполняло его в прямом и переносном смысле. Он прошелся пару раз рукой по члену и через несколько секунд почувствовал пульсацию под пальцами и горячую сперму на ладони, что стекала вниз на диван. Грубые толчки продолжались, чем добивали его тело и так дрожащее от удовольствия, отключали голову, опрокидывали ее назад на плечо старшего, прогибали в пояснице. Чимин сжался сильно и немного больно, но этого хватило, чтобы сделать последнее движение и кончить на спину и черную шелковую ткань. Им понадобилось несколько минут, чтобы отдышаться и хотя бы прийти в себя, остыть и попытаться заговорить. Но ни одно слово не могло описать всего, что произошло в этой подсобке. Ни одно. Кроме смеха и осознания. — Ты запачкал диван, Чонгук меня убьет. — Стоп, — Чимин звучал очень раздраженно, по крайней мере, насколько у него хватало на это сил, — ты что, кончил на мою рубашку?! От этого вопроса бармен засмеялся еще громче, потому что был готов хоть вручную выстирать ее, если такое произойдет еще один раз.

***

Чимин был готов проклинать весь мир. С самого утра все пошло наперекосяк. Он настолько устал за последние дни из-за учебы и танцев, что напрочь забыл о нормальном сне. Он устал от того, что с Юнги все так же не было возможности видеться достаточно часто и пустая половина кровати выбивала из колеи еще больше, чем все остальное. За какое-то время пришло осознание, что высыпается Чимин только в любимых объятиях, что самый вкусный завтрак только рядом с недовольным парнем, который часто носит очки по дому и от этого выглядит замученным офисным работником с татуировками по всему телу, а не студентом-выпускником. Пусть коротких поцелуев не хватало, чтобы утолить жажду ласки и любви, но без них оказалось жить намного сложнее. И вот Пак вылетает из квартиры, удачно проспав первую пару, что с ним не случалось никогда ранее. Нельзя сказать, что он был зубрилой, просто опаздывать — не в его правилах. Ему приснился отвратительный сон, позавтракать даже не было времени, по пути он поскользнулся и упал два раза, практически отбивая себе копчик. Снег уже полностью заполнил город и от этого передвигаться становилось только сложнее, но хуже всего — плохая переносимость холода, от которой, по всей видимости, он не избавится никогда. В голову пришла идея наплевать на все и вернуться домой, лечь в холодную пустую кровать, позвонить Юнги, заставить его прийти, заснуть на его плече под тихие рассказы. Насладиться приятными поглаживаниями по волосам и теплым ощущением внутри. Иногда так важно чувствовать себя любимым. Об этом не должны говорить слова, они, порой, не значат ничего. И Шуга был как раз тем человеком, который делал намного больше, чем говорил, который не давал усомниться в своей негласной любви или, по крайней мере, очень сильной симпатии. Чимину не нужны были слова, все, чего он хотел — низкий голос, ласкающий слух, переплетенные вместе пальцы и мягкие поцелуи во время прогулки, просмотра кино или обычного завтрака. Но нужно было репетировать, и, если пары можно было пропустить, то пропустить танцы он не мог. Не имел на то никакого права. Возможно, все бы наладилось после тренировки и ноющая поясница перестала донимать болезненными ощущениями. Возможно, он бы смог насладиться временем со своим парнем, так как вечером у них как раз было свободное время. И, вполне возможно, это был бы один из неплохих дней его жизни. Возможно. Громкие удары от соприкосновения подошвы с деревянным полом студии, тяжелое дыхание, что прогревает воздух и делает его слишком влажным и неприятным. Мокрая одежда, что раздражает и мешает, не самый лучший запах пота, сырости и чьих-то духов. Так проходила каждая репетиция. Она ничем не отличалась от других предыдущих, кроме отточенных движений, что с каждым разом становились все лучше и увереннее. Проблема каждого танцора заключалась в недостатке сил: сколько бы времени они не хотели заниматься, в конце концов, приходилось покидать зал и возвращаться только на следующий день. Проблема Чимина была в перфекционизме. Он ненавидел неправильное, ненавидел неточное, ненавидел неидеальное. Причина, по которой он до сих пор любил танцевать заключалась во внимании. Ведь, когда на сцене стоит не только красивый, но и талантливый парень, им будут восхищаться, его будут любить. Ему всегда казалось, что не обязательно быть звездой, чтобы сиять, стоит быть хотя бы маленьким лучиком света, и люди обратят на тебя внимание. Сколько себя помнил, он хотел быть любимым. Будто всю жизнь ему не хватало только этого чувства, даже несмотря на то, что родители достаточно вкладывали в него и никогда не обделяли вниманием. В глубине души ему хотелось большего, хотелось восхищенного взгляда, приятных слов и комплиментов, которых всегда было почему-то слишком мало. Поэтому ему нравилось получать труднодоступных парней, нравилось стараться для них, делать что-то, чтобы заслужить их внимание и любовь. А потом появился Мин Юнги. Он отличался ото всех. Был настолько другим, что Чимин сам не понял, как влюбился в парня, чье внимание ему не приходилось заслуживать. Он получал сполна всего, в чем нуждался, будто нашел то, что искал всю свою жизнь. Это приносило счастье, это распускало цветы вокруг, даже когда на улице была зима. И, возможно, именно неумение Юнги говорить о своих чувствах часто и открыто устраивало Чимина и держало его рядом. А, возможно, он просто устал гоняться за вниманием и выбрал поистине правильного парня. Поэтому единственное, что осталось с ним — его перфекционизм, который вытягивал все силы из-за повторений одного и того же движения по сто раз, пока оно не будет казаться идеальным. Пока каждый шаг не будет отточен, Пак не покинет зал. И только в полуобморочном состоянии он прекращал репетицию и уходил в раздевалку, где его уже давно ждал Тэхен. — Закончил? — спросил Ким, не отрывая взгляда от телефона, в котором, наверное, читал сообщения от Чонгука. — Ага, — коротко бросил Пак и принялся стягивать с себя мокрую и грязную одежду. Недостаток нормального сна и отдыха оставил огромный отпечаток на состоянии Чимина, настолько большой, что у него не хватало сил элементарно снять с себя спортивные штаны. Если поднять руки и вытащить их из рукавов худи было еще более-менее выполнимой задачей, то вот наклониться казалось невозможным. Парень чувствовал, как закладывает уши из-за высокого давления и как слабеет его тело с каждой минут, и это совершенно его не устраивало. — Выпьем кофе? — неожиданно даже для себя спросил Чимин у друга, который листал большим пальцем ленту и только через несколько движений вверх поднял голову. — Хорошо, — согласился Тэхен и осмотрел парня. Тело у танцора было что надо, и будь он заинтересован в нем, то уже давно пригласил бы к себе. Но между ними была только дружба, а татуированные бармены с кроличьими зубами и черными глазами-бусинками, оказалось, привлекали его больше. Ну, или так ему говорило имя под ключицей, точно сказать он не мог. Обсматривая Чимина с ног до головы, он заострил внимание на надписи, что четко выделялась на ребрах и сразу же бросалась в глаза. А когда до Кима дошло, что его друг никогда не делал тату, удивился, прочитав написанное, — так вот оно что… — О чем ты? — танцор потер глаза, стараясь привести себя в чувства. — Странно, ты же говорил, что не веришь в родственные души. — Не верю, и? — с абсолютным непониманием спросил Пак. Ему было совсем не до этих разговоров. Он просто хотел лечь и заснуть, нормально, по-человечески отдохнуть, поспать дольше пяти часов и встать наконец-то выспавшимся. — Ты видел, что у тебя там написано? — поинтересовался Тэ, показывая пальцем в сторону имени. Чимин провел рукой по голому торсу и ребрам и понял, что в спешке забыл проверить, на месте ли пластырь. На самом деле, он всегда был очень аккуратен в этом плане: покупал самые дорогие пластыри, которые держатся долго и с которыми можно принимать душ, что не отпадут при первом же столкновении с водой, каждое утро проверял на месте ли он, а если не обнаруживал шершавого кусочка на своих ребрах, клеил, отходя от зеркала на такое расстояние, чтобы попросту не возникало возможности прочитать написанные слова. Он был аккуратен и уверен, что знать ему необязательно. Да и зачем, если рядом находится человек, который принимает его, даже со знанием имени на его теле? Какая разница, какое имя там, если рядом находился Мин Юнги? Несмотря на то, что в голову иногда приходили мысли, почему он рядом с ним, а не с тем человеком, чьи иероглифы скрываются у него под розой, Чимин чувствовал себя счастливым и не хотел портить все, что имел. — Тебе стоит посмотреть, — настаивал Ким, когда получил в ответ на вопрос отрицательное мотание головой. — Не хочу, — это было делом принципа, вещью, которая была под запретом для Чимина. — Блядь, не вынуждай меня говорить тебе, а иди и посмотри. Я молчать точно не смогу. Почему Чимин послушался Тэхена, почему отбросил свои убеждения из-за каких-то слов? Он знал своего друга. Если он не посмотрит сам, то Ким действительно расскажет ему, и это не Юнги, с которым можно заключить сделку. Нет, это гребанный Ким Тэхен, который пугает своим удивлением, который поселяет тревогу и страх в душу, а там они и сами справляются, ведут ватные ноги к зеркалу, прямо-таки тащат его к собственному отражению. Он закрыл глаза и попытался унять вырывающееся наружу сердце, постарался сделать глубокий вдох и выдох, сжать кулаки, посчитать до десяти. Но ничего не помогало, ибо он четко осознавал, насколько эта информация может перевернуть его жизнь. Она может обрадовать его, а может все испортить, она может означать многое, так же как и не означать ничего. И этот чертов день мог бы наладиться, он мог бы стать лучше, если бы сердце не замерло окончательно, а ноги не подкосились и не удержали тело в равновесии, когда глаза столкнулись с четко выведенным именем. Имя, которое он не хотел увидеть там больше всего. Мин Юнги.

***

Слабость, усталость, желание поскорее вернуться домой больше не имели никакого значения. Все эти чувства померкли на фоне того, что Чимин чувствовал после. Его ноги сами по себе шли к спортивному залу, где должен был заканчивать тренировку Юнги. В голове крутилось слишком много мыслей, и все они были настолько неприятными, настолько мерзкими, что парню стало тошно от самого себя. Ему хотелось выблевать завтрак, который так и не попал в его организм, хотелось выблевать все те светлые воспоминания, которые грели его по сей день. Он хотел стереть себя память, понять, что все это глупый страшный сон и ничего более, и именно по этой причине он больше не ощущал холода, хотя всегда замерзал за пару минут на улице. Да, должно быть, причина в том, что он не чувствует снега на своем лице, заключается в простом ночном кошмаре. Но как бы ему не хотелось себя убедить в этом, это был не кошмар, а самая что ни на есть реальность, с которой рано или поздно ему пришлось бы столкнуться. Чимин стоял у входа, где они с Шугой договорились встретиться и ждал, встречая осунувшимся лицом белые снежинки. Смех со стороны донесся до его слуха, и он не мог не подумать, что смеются именно над ним. Насмехаются. Держат за полного придурка. Такой родной и любимый смех стал самым противным звуком в этот день. — Ты не замерз? — спросил Мин, попрощавшись с командой и приблизившись к парню. — Ты специально все это делал? — никаких эмоций, кроме безразличия. Боль настолько сожрала все хорошее, что оставила лишь это. — О чем ты? — Юнги старался зацепиться за взгляд, но младший опустил голову и совсем не собирался смотреть в темные глаза. — Ты знал все изначально, так почему ты делал все это? — уже на более повышенном тоне. — Да о чем ты, лисенок? Я тебя не понимаю, — в низком голосе звучала тревога, страх, непонимание. Он и предположить не мог, что сделал не так. Да, они виделись редко, но не только по его вине. Да, он не самый лучший парень в этом мире, но очень старался ради Чимина. Так что он сделал не так? Почему его лисенок резко превратился в холодного безразличного лиса? — Об этом! Младший поддел пальцами зимнюю куртку и задрал ее вверх, не обращая никакого внимания на холод, который обжигал ледяным ветром кожу. Только сейчас он понял, насколько околел, ведь абсолютно не чувствовал своего тела, а пальцы отказывались держать ткань и ужасно болели от соприкосновения с чем-либо. Кожа на руках покраснела, а щеки покалывали и немели. Юнги хотел возмутиться, отчитать, возможно даже, накричать, но так и не проронил ни одного слова, когда увидел знакомые иероглифы на ребрах. Те самые, которые он увидел после их очередного спора на день рождения. Те самые, что он, грубо говоря, заработал своим телом. Те иероглифы, которые сам он не считал самыми прекрасными в мире, но на чужом теле казались такими правильными и красивыми. Он увидел свое имя. Это имя приковало взгляд и не отпускало, пока Чимин не убрал руки от куртки и не позволил ей снова прикрыть замерзшее тело. Не моргая, Шуга медленно перевел взгляд и посмотрел в глаза напротив. В них было столько ебаной боли, которую он хотел забрать всю себе. Он готов был прибить себя за то, что заставил это выражение появиться на лице Чимина. — Я тебе верил, — Пак запнулся, потому что не мог выговорить имя, что комом застряло в горле, — верил, блядь, каждому твоему слову. — Я… — Юнги хотел было сказать что-то, но его прервали. — Заткнись, — Чимина понесло, он больше не сдерживался и не останавливался, говорил громко, со всеми искренними эмоциями, — что из всего было правдой? Ты хоть раз мне ее сказал? Наверное, было так весело наблюдать за мной, как какой-то идиот пляшет под твою дудку, — младший толкнул в плечо Шугу, насколько у него вообще хватало на это сил. А их практически не было. — Я чувствую себя таким обманутым, таким жалким из-за тебя. Тело настолько переполнилось эмоциями, что Чимин совсем не заметил, как по щекам потекли жгучие слезы. Это та боль, которую ты не можешь остановить, как бы тебе того не хотелось. Насколько бы сильно ты не желал вернуться во время, когда все было хорошо, ты не в силах это сделать. — Ты слушал мои рассказы, спал в моей кровати, трахал меня где и как вздумается. Да черт с ним со всем этим! Ты заставил меня полюбить кофе, который я ненавижу всей душой, заставил посмотреть на многие вещи совсем с другой стороны, — Чимин кричал. То ли от боли, то ли не понимал этого, но он рвал глотку всеми словами, что потоком текли из его уст. — А я повелся. Как идиот повелся, думал, что сам выбрал человека, что ты выбрал меня. Я думал, что даю себе право выбора, а ты, зная все это, лишил меня его без всяких раздумий. И я не думаю, что что-то еще было правдой. Какой же я идиот, думал, что все вокруг ошибаются на твой счет, что они не знают настоящего тебя. А оказалось, что ошибался и не знал только я. Юнги молчал. Принимал каждое слово, как острый мелкий камень, что хуже любой пули прознает, врезается в сердце и остается там отравлять каждую клеточку. Фразы, крики, слезы убивали его, он в прямом смысле чувствовал, как замедляется его дыхание, как прекращает биться сердце, как оно разбивается на сотни мелких осколков и вонзается в нутро. Он не чувствовал свое тело, будто осталась существовать только его душа, что попала в адский котел и плавилась там, но не исчезала, а продолжала мучаться и медленно погибать. Он заткнулся. И вся боль, которую минутами ранее он хотел перенять на себя, стала куда сильнее, чем та, что чувствовал Чимин. Мир просто рухнул в один миг. — Не смей приближаться ко мне. Осевшим голосом закончил Чимин и ушел, изредка содрогаясь в рыданиях, оставляя после себя лишь шлейф ванили. Юнги был готов убить себя за то, что несколько дней назад думал о том, как хорошо иметь рядом любимого человека. Когда он свято верил в то, что никогда не поймет ощущения своей матери, не поймет той боли и не окажется на ее месте. Оказался. И быть отвергнутым человеком, чье имя написано на твоем теле, намного хуже простой смерти. Говорят, что ты чувствуешь себя наравне с землей. Но это не так. Ты чувствуешь себя куда глубже самой длинной впадины. Словно все татуировки стали самым опасным ядом, жгут кожу, разрезают плоть и желают проникнуть в сами мышцы. Его разум и вправду растоптали. Словно вокруг не осталось ни единой души, которая могла спасти его сейчас. Ведь та душа, что нужна была ему больше собственного существования, в слезах ушла от него прочь.