just a simple russian boy

      Он глубоко вдыхает морозный воздух, не такой холодный, от которого щекочет ноздри, но стенки горла всё же покалывает, а затем выдыхает и внимательно наблюдает, как растворяется облачко пара в огнях ночного города. Пальцы тянутся, чтобы изобразить что-то на слое снега, лежащем на внешнем подоконнике, но вместо ледяной мягкости, натыкаются на обжигающую холодом корку льда, которую он тут же пытается расковырять ногтём, чтобы всё-таки написать-нарисовать тот непонятный кусочек из потока мыслей, что крутится в голове, и за который не успело зацепиться сознание, но оно горит на кончиках пальцев. Ему любопытно, что это. Лёд трескается под напором, откалывается от подоконника и летит вниз, Хёрдур вздыхает и встряхивает рукой, посылая следом за ледышкой капли воды, скопившиеся на пальцах, а вместе с ними и это непонятное чувство, которое так и не смогло сформироваться в осознанную мысль.       Он снова глубоко вдыхает, задерживает дыхание до тех пор, пока лёгкие не начнёт неприятно сдавливать, и только после этого выдыхает. Пар рассеивается куда быстрее, чем успокаивается учащённо бьющееся сердце от потока кислорода, хлынувшего в кровь. В голове какой-то вакуум, о который бьются всякие навязчивые мыслишки, но не могут пробиться, и бесят этим, и, по-хорошему, лечь бы сейчас спать, чёрт его знает, который сейчас час ночи, но проблема ещё и в том, что сна у него нет ни в одном глазу, поэтому и приходится как идиоту пялиться в окно, надеясь, что звуки улицы внизу и огни города убаюкают.       Внезапный шорох покрывала и поскрипывание кровати, что не играет на руку недешёвому номеру в недешёвом отеле, заставляют Хёрдура чуть вздрогнуть. То, что в своём номере он совсем не один, совершенно вылетело у него из головы. В спину летит недовольный поток русской речи, среди которого он разбирает только «холодно» и «ёпта», чего, в принципе, вполне достаточно, чтобы понять общий смысл сказанного. Хёрдур вздыхает, отходит от окна, захлопывает его и лишь после этого осознаёт, что в комнате действительно до невозможности холодно, ему, высунувшему руку и самого себя в ночной мороз, и в это же время прижимающегося ногами к стене, в которой спрятано пышущее отопление, наивно казалось, что за спиной сохраняется тепло.       Он отходит от окна, не забыв задёрнуть тяжёлые шторы — шанс того, что с утра в глаза будет светить солнце, не давая спать, минимальный, всё-таки вставать придётся довольно рано, не факт, что уже окончательно рассветёт, но на всякий случай пусть будет, затем усаживается в глубокое кресло, проваливаясь в мягкую обивку и устремляет взгляд на кровать — Дивеев спит, завернувшись в покрывало как куколка бабочки, на поверхность выглядывает лишь верхняя часть головы, чтобы давать поломанному носу с покрасневшим от холода кончиком свободный доступ к кислороду, и длинные ноги, которые он свесил вниз, есть, конечно, сомнения, что такая поза для сна хоть в чём-то удобная, но для них, привыкших время от времени спать скрючившись на сиденьях в самолёте — это неплохой такой шаг в сторону комфорта.       Хёрдур вытягивает из кармана телефон, бросает взгляд на время, откладывает его на тумбочку рядом с креслом, оперевшись локтями на подлокотники кресла, прижимает сцепленные между собой пальцы к подбородку и задумчиво дёргает себя за нижнюю губу. Он должен был растолкать Игоря и выпроводить его из своего номера ещё часа полтора назад, когда закончились лига-чемпионские матчи, которые они почему-то решили посмотреть всей толпой в номере Маги, и за ушедшим от него последним Кристи захлопнулась дверь, но Дивеев так безмятежно спал, что рука не поднялась, и он решил не трогать его, пока говорил по телефону с Моедур, а потом как-то вылетело из головы, пока он пялился в окно и морозил его ледяным воздухом. И вот что теперь делать с этим спящим кра… с Игорем?       Посидев ещё пару минут, он всё же поднимается из кресла, подходит к кровати, раздумывая бросить в него что-нибудь или сжалиться и разбудить по-человечески? В итоге, всё-таки останавливается на втором варианте и протягивает руку, чтобы подтолкнуть Игоря в плечо, но замирает на полпути и сжимает ладонь в кулак, до натяжения кожи на костяшках — его посещает неутешительная мысль, которой всё же удалось пробиться через этот надоедливый купол, кончики пальцев начинает колоть от желания коснуться растрепавшихся волос и пригладить их… или разворошить ещё сильнее. Хёрдур знает, что на ощупь они такие же мягкие как на вид — футбол очень контактный вид спорта: постоянные объятия после забитых голов, столпотворения и прижимания друг другу на стандартах… Если лишить его зрения, поставить перед ним кого-то из сокомандников и дать коснуться, то на восемьдесят, или даже девяносто, процентов он сможет безошибочно указать, кто это. Конечно же, именно поэтому он знает, какие на ощупь волосы Игоря.       И, наверное, в этом внезапном желании не было бы ничего такого, если бы ему просто хотелось потрепать Дивеева по волосам, как он делает с другими после того, как они зарядят мяч в ворота соперника, или сжать плечо, погладить по шее или спине, это ведь простое проявление дружеских чувств, которые он и испытывает к Игорю, вот только по волосам хочется не потрепать, а зарыться в них пальцами, возможно, потянуть, чтобы вызвать приятную боль и хриплый выдох с губ. Хёрдур хмурится. Не менее неутешительным было то, что он не впервые ловит себя на мыслях в этом направлении.

***

      Хёрдур вообще не совсем понимает, как он оказался втянут в спонтанный поход российско-хорватской братии в караоке-бар, который как-то плавно перетёк в поход в клуб, но вот он здесь, и на самом деле, всё не так плохо, как могло бы быть, скорее даже наоборот, ему так весело, как не было довольно давно, и, честно, алкоголь, плещущийся в стакане и туманящий мозг, играет в этом не самую главную роль. Куда лучше справляется, например, Дивеев, выводящий какую-то душещипательную, слёзовыдавливающую песню, слишком старательно вытягивающий гласные (Хёрдур думает, что это кошмарно, но все присутствующие свистят и хлопают так, словно перед ними тут выступал Фредди Меркьюри, так что, наверное, он делал всё правильно), или же Игорь, уже в клубе, забавно дёргающийся под музыку рядом с ним, или же Дивей… хорошо, он по какой-то причине проводит большую часть вечера в компании Дивеева, но это уже как-то очень привычно с поля, что он всегда где-то неподалёку, поэтому вполне логично то, что их, без их же ведома, как магнитом притягивает в личное пространство друг друга.       Вот и сейчас, Игорь рассказывает какую-то шутку прямо ему на ухо, перекрикивая громко бьющую по ушам клубную музыку, и Хёрдур смеётся, но только не над смыслом шутки, который так и не разобрал, а над той тарабарщиной, на которой её рассказывают, где у английских слов откуда-то берутся русские окончания, а русская речь по какой-то причине звучит с ужасным фейковым английским акцентом, а затем Дивей запрокидывает голову и смеётся над своей же шуткой, и именно тогда Хёрдур ловит себя на мысли, на желании, прижаться губами к его открытой шее и, может быть, оставить на ней след от своих зубов. Он, конечно, не пьян, но и не достаточно трезв, чтобы его напугало это, зато количества выпитого вполне хватает на то, чтобы сподвигнуть руку на необдуманные поступки, потому что вот она, словно в замедленном действии поднимается вверх, пальцы проскальзывают по чужой шее, а затем зарываются в чуть влажные, как последствие дурацких танцев несколькими минутами ранее, у корней волосы и тянут назад.       Хёрдур внимательно следит за изменениями на лице Игоря: он тут же, явно не отдавая себе отчёта, прикрывает глаза, губы же наоборот чуть приоткрываются. Он не знает, это его мозг выдаёт желаемое за действительное, или Дивеев хрипло выдыхает, но, к сожалению, они не в тихой комнате, а в клубе, и шанса проверить свои подозрения у Хёрдура нет. Хотя… Он склоняется ближе, и его ухо обжигает горячее дыхание и задушенный вздох, когда пальцы вновь сильнее сжимаются в волосах, именно это является причиной дьявольской улыбки, расплывающейся на губах Хёрдура, которыми он всё-таки тянется к шее, голодно вдыхая аромат парфюма, цепляющийся за кожу.       Он так близко, что меньше миллиметра отделяет его от бешено бьющейся сонной артерии. Именно её призрачное прикосновение к губам заставляет остановиться. Хёрдур отстраняется и заглядывает в теперь уже широко распахнутые светлые глаза. Что он делает? Примерно этот же вопрос плещется во взгляде напротив, это и что-то похожее на… разочарование?.. когда рука выскальзывает из волос и хлопает Игоря по плечу.       — Шучу, — говорит он по-английски, не уверенный, что Дивеев его понимает, но, наверное, случается чудо, либо же и без слов понятно, что он имеет ввиду, так идя на попятную, Игорь кивает и опирается на стену. Хёрдур делает глоток из своего стакана, чтобы размочить пересохшее горло, но скорее обжигает его, и, поморщившись, устремляет взгляд в дёргающуюся под музыку толпу людей.       Какого хрена?

***

      Действительно, какого? После этого его первого эпичного провала, не было таких явных прецедентов, но это не значит, что за прошедшее время у него не покалывало губы, и не возникало ломающего изнутри желания вжать Дивеева в ближайшую твёрдую поверхность и впиться, вгрызться, в его рот поцелуем или всё-таки оставить клеймо собственности на чужой шее. К счастью, пока внутренние тормоза работали исправно и не давали натворить чего-то непоправимого, но кто знает, что будет дальше? Вдруг он сорвётся, тем самым круша всё вокруг, как ребёнок башенку из деревянных кубиков? Увы, никто не может знать наверняка, и он в первую очередь.       Замершая на полпути рука, всё же тянется дальше, только вместо толчка в плечо, касается тыльной стороной пальцев скулы. Вместо того, чтобы проснуться Игорь ластится к мягкому касанию, заставляя что-то внутри Хёрдура дёрнуться вниз, как при резком спуске на американских горках, когда тебя отрывает от кресла, и ты не взлетаешь только благодаря впивающимся в плечи креплениям. Он вновь одёргивает руку, оккупант его кровати всё ещё… к счастью, не просыпается, лишь бормочет что-то себе под нос.       Хёрдур мотает головой, отгоняя тянущее чувство внутри, подходит к изголовью кровати, хватает подушку и ударяет ею спящего Дивеева.       — Get the hell out of my room, sleepyhead*, — говорит он, стараясь не растаять от того, с каким непониманием и обидой хлопает глазами Игорь, — Давай, chop-chop**, спать, — сначала Дивей недовольно ворчит и матерится сквозь зубы, потом он натыкается взглядом на стоящего над ним со скрещёнными на груди руками Хёрдура, и, кажется, до него доходит, так как он всё-таки садится на кровати, на последок крепче кутаясь в плед, чтобы сохранить тепло, комната всё ещё не прогрелась, и кончик его носа всё ещё красный и, должно быть, холодный. Хёрдур хочет проверить, губами, но вновь одёргивает себя, — Good boy, — говорит он вместо этого.       — Да, соррян, — сонно и невпопад отвечает ему Игорь, поднимается с кровати и плетётся к двери, Хёрдур почти жалеет, что выпроводил его, а не совершил катастрофическую ошибку и не прилёг рядом, но в этот момент Дивеев зевает, выдавливая сквозь громкий зевок, — Спокойной ночи, — и со стоном потягивается, оголяя небольшой участок кожи между футболкой и спортивными штанами, наверняка, даже не понимая, что натворил.       — Спокойной ночи, — говорит Хёрдур вслед закрывающейся двери. Ну, он искрене надеется, что она будет спокойной.