На берегах Леты

хх — Ира! Звонкий голос прорезает ночь. Одоевцева недовольно морщится. — Лиля, ты? Здравствуй. Чего ты звонишь посреди ночи? — Ира, это очень важно, очень, очень важно. Одоевцева откидывается на изогнутую спинку кресла, забираясь в него с ногами. — Что же настолько важное? Мне завтра рано вставать. Если ты оторвала меня ото сна ради какой-то мелочи, клянусь, я смертельно обижусь. Она тихо смеётся в своей привычной манере, наматывая на палец провод телефона. Веки так и тянут опуститься. — Ира, кто там? — доносится из спальни хриплый голос Жоржика. — Лиличка, — отвечает она, прикрывая трубку ладонью, — Так что же такое стряслось? На том конце провода - молчание. Лишь оборванное, тяжёлое дыхание. — Лиля, — уже серьёзным тоном говорит Ирина, — Что такое? Не пугай меня. — Я не знаю, как сказать тебе это. Одоевцева испуганно молчит, не находя нужных слов. В груди начинает биться мучительное волнение. «Лишь бы все были живы». Пальцы безжалостно леденеют. — Это касается Жоржика. — Жоржика? — Да. — Моего Жоржика? — Да. Проклятое волнение мигом утихает, и на смену ему приходит недоумение. Ирина даже близко не может предположить, что такое может рассказать ей Лиля, что она не знает о своем Жоржике. Ирина шепчет, чтобы их разговор не доносился до спальни. — Что ты имеешь в виду? Ради Бога, говори же. — уже с напором произносит она. — Ира, я весь вечер и целую ночь не могла выкинуть это из головы. Я хотела бы сделать так, чтобы мне не пришлось говорить тебе этого. Но так как мне известно то, что мне известно, у меня не остаётся выбора: я обязана сказать тебе, как друг, как честный человек. Одоевцева напряжённо слушает. Сон как рукой сняло. — Я видела кое-что. — Что ты видела? — Твоих Жоржиков. Это касается их. Воцаряется тишина, прерываемая слабым треском. Лиля издает глубокий, нервный вздох. — В общем, давай так. Сейчас я расскажу тебе все, а ты не будешь меня перебивать. Только так, иначе я ничего не скажу, — ещё один вздох, — Как-то на той неделе я была в кафе на Монмартре. Шёл уже третий час. Я была одна, сидела в своём углу, писала что-то. Вдруг вошли они, Жоржики. Они были ужасно пьяны, это было очевидно: они сносили стулья по пути. Я опустила голову, чтобы они меня не узнали. Ты же знаешь, я не люблю общаться с пьяными людьми. До меня доносился их разговор - то истеричный шёпот, то почти крики, правда, ничего невозможно было разобрать, да я и не пыталась. Я все старалась сосредоточиться, но уже никак не могла и в итоге решила незаметно ускользнуть оттуда. Сначала я пошла в уборную, а они в это время, оказывается, вышли во внутренний двор. В итоге я пошла через этот же чёрный ход покурить. Там такая темная, грязная курилка, может, ты помнишь. Ни фонарей, ни горящих окон - ничего вообще, полная тьма. Ну и обычно там никого не бывает. Только я достала папиросу, как услышала за углом какие-то звуки. Какие-то невнятные стоны. Я аккуратно выглянула из-за угла и увидела там их. Жоржиков. Ох.., — опять глубокий, но уже не такой долгий вздох, — Адамович сидел на какой-то бочке, что ли. Он весь сжался, спрятал голову в ладони и трясся. Твой Жоржик сидел перед ним, коленями прямо в грязи. Меня в первый момент даже потянуло закричать, что он испортит себе костюм, но я вовремя опомнилась. Я явно наблюдала нечто очень личное, непозволительно личное. Но, не знаю почему, не могла сдвинуться с места и, поддаваясь какой-то магии, стала вслушиваться в их разговор. Их было хорошо видно при свете луны. Адамович был весь растрёпанный и какой-то рваный. Я никогда не видела его в таком состоянии. Он прямо бился в истерике, весь дрожал, как в припадке. Твой Жоржик гладил его колени. Только в этот момент я смогла разобрать, что он бормотал. Он... господи… Несколько секунд из трубки доносится только треск. — Нет, я не буду пытаться тебя подготовить какими-то пошлыми вступлениями, а скажу сразу. В общем, он уверял Адамовича в том, что все-все его стихи написаны для него. Все. Он много раз сделал упор на это «все». Все его стихи, посвящённые тебе, на самом деле были написаны для него - для Адамовича. Он говорил это раз за разом, повторяя одно и то же, как в бреду. Говорил, что не мог поступить иначе - «ты же сам знаешь, почему». Молил верить ему. И говорил, что любит его так, как никогда никого не любил. Что он... Звук резкого удара - с размаху положенная трубка. И прерывистые, нервные гудки. — Ира?... хх Она знала. Знала. Знала, знала. Будто всегда знала. Одоевцева не может двинуться, окаменев в холодном кресле. В эти полуночные часы очертания комнаты искажаются, тая в лунном свете. Иногда начинает казаться, что ножки комода обращаются в чёрных змей и ползут к ее ногам. Все это время Одоевцева пытается сложить воедино хотя бы одну мысль. Но они распадаются на части, расщепляются на атомы и никак не желают соединиться обратно, словно неподходящие кусочки пазла. «Неужели так?» - звенит мысль где-то в виске. «Что за глупый вопрос?» - звенит с другого. Это и в правду бессмысленный вопрос, ведь в ту самую минуту, когда Лиля начала говорить, Одоевцева знала безоговорочно и четко, что это - так. Будто знание это давным-давно сидело глубоко в ее груди, но все ускользало и ускользало от цепких рук сознательного. Скорее всего, не будь этого разговора, оно бы так и скрывалась там до самой ее смерти. Выудить эту страшную мысль мог лишь кто-то извне. «Неужели правда?» - «Да, черт возьми, да» - уже жёстче переговариваются голоса. Она шаг за шагом, преодолевая невероятные препятствия, выкарабкается из беспробудного транса. «Как давно? С самого начала? До того, как мы поженились, или уже после? Кого он полюбил первым? А впрочем, может, и вовсе ни минуты меня не любил? Как часто они искали возможности скрыться от меня и побыть наедине? Каждый божий день? Каждый раз, когда я защёлкивала замок двери?». Слёзы льются по щекам незаметно. Хочется исчезнуть. Не хочется всего остального, а особенно идти обратно, туда, в спальню, где спит он. Спит и, быть может, видит прекрасные сны. Только не ясно, с кем он блуждает в этих снах. А она сидит здесь, дрожа от ночного холода, и хочет исчезнуть. Серый свет медленно заливает полированный пол - скоро рассвет. А она не может идти спать. Да и вообще не может ничего. Она боится, что вот ещё пару часов - и он выйдет из комнаты. Они выйдут. И начнут новый день, не сознавая совершенно, что эта ночь разделила все. И непонятно, что будет в этом после - будет ли их дружба, их любовь, их жизнь. Одоевцева не знает этого. Сейчас она заботится лишь о том, чтобы случайно не достать нож из кухонного стола. «Нужно пережить эту ночь, а все остальное - потом». В комнатах раздаётся шорох. Она вздрагивает, как от укола булавки, и замирает. Шорох становится громче и направляется в сторону кухни. Высокая темная фигура, словно из ночного кошмара, вырисовывается в дверном проёме. Да и не видится ли ей это уже в самом деле? Фигура выплывает вперёд, и тусклое сияние обрамляет сонное лицо Адамовича. — Ира, ты? - шепчет он. Одоевцева глядит на Адамовича во все глаза, стараясь собраться с мыслями и что-то ответить. — Почему ты не спишь? - также тихо спрашивает он, подходя к ней, - Все в порядке? Неведомыми силами она вдруг стряхивает с себя чёрную и липкую, словно паутина, пелену, и вновь обретает способность видеть, говорить, дышать. — Я.., — она осекается на полуслове, поразившись звучанию собственного голоса - хриплого, глухого, незнакомого, — Не спиться. — Мне вот тоже. Адамович садится на пол у ее ног. Все его черты сияют каким-то потусторонним, лунным светом и кажутся полупрозрачными. Он скорее походит на призрака, чем на человека. — Мне все снятся кошмары. Я каждую ночь просыпаюсь и хожу по квартире, чтобы убедиться, что это реальность. А то знаешь, бывает и так, что просыпаюсь здесь, в своей постели, в потом оказывается, что это только самое начало. Он глубоко вздыхает. Проводит рукой по волосам. Что-то уязвимое, печальное и невыносимо тоскливое в его взгляде. Что-то, таящее бездонную грусть. — Все снится, что я просыпаюсь в клетке. Огромной, чугунной, квадратной такой клетке. И знаешь, где? На берегу моря. Все вокруг так бесподобно красиво: волны, солнце, песок, и сосны качаются на ветру. Просто рай, только вот я заперт в клетке. И рай этот всегда под конец обращается в ад: начинается прилив, вода подступает и медленно затапливает мою клетку. Я жмусь в дальнем углу, забираюсь по прутьям вверх, но только это не помогает: вода все подступает. А потом там, на высоком берегу, появляются фигуры людей. Я начинаю кричать и звать на помощь, а они стоят, глядят на меня и не двигаются с места. И вот я жмусь к этим прутьям, ловя последние вздохи, и уже не кричу, а они все стоят и смотрят. Он резко встаёт и подходит к окну. Его силуэт вырисовывается - острым, словно состоящим из одних углов. И все грустно в этом одиноком силуэте. — Впрочем, зачем я только вспомнил это все. Лучше не думать об этом хотя бы сейчас. Иначе кошмар воплощается в реальность. Одоевцева закрывает глаза и видит себя с Жоржем, стоящими бок о бок на высоком песчаном берегу, а под их ногами - бескрайнее, темное море. И вот уже кажется, что это Нева. Впрочем, если Нева где-то и есть, то она прямо сейчас затапливает их клетку. хх — Жорж, смотри, какой красивый матрос! — Иванов указывает на проходящего мимо мальчика в своей обычной язвительно-шутливой манере. Жорж и Ирина встречаются взглядами и замирают. Одоевцева - удивленная странному испугу в глазах Адамовича; он же - удивлённый тому, что забыл его спрятать. Жоржик закуривает папироску, глядит на цветные парижские платаны. Он, как обычно, не здесь, в где-то на полпути к небу, витающий среди древних готических шпилей. — Что это с вами? — спрашивает он, приземляясь обратно на асфальт. Атмосфера странная, напряженная. Будто произошёл спор, который он пропустил. Ирина и Жорж стоят по обе стороны от него, глядя перед собой странными, остекленевшими глазами. хх Адамович склоняется над столом низко-низко, почти касаясь поверхности лбом. Он не издаёт ни звука - как будто даже не дышит. Жоржик смотрит в пустоту пространства, повиснув на полпути к осознанию произошедшего. Дым от его сигареты - единственное живое существо в комнате. Он поднимается вверх тонкой струйкой, не потревоженный движением пальцев. Ирина закрывает глаза. На пару мгновений все происходящее становится нереальным и кажется нелепой шуткой или ночным кошмаром. Свет льётся из окон, застилая все вокруг и слепя глаза. Этот день, как назло, выдался аномально солнечным. На поверхности век - белое полотно, гладкое и спокойное. Она открывает глаза. Два ее любимых человека сидят напротив, и их тела изогнуты в странном, неестественном положении. Адамович сжимает плечи, стараясь занимать как можно меньше пространства, а Жоржик наклоняется в сторону, словно пятясь он него. Но вот едва заметное движение плеча - намеренно аккуратное, скрывающееся. Ирина видит - не глазами, а чувствами -, как он берет Адамовича за руку под столом. Ей не нужно чего-то догадывать, она чувствует каждое движение на собственной коже, будто за руку взяли ее. Но нет, не ее. Свет становится невыносимо белым, совсем ослепляющим. Предметы теряют своё очертание и в конец исчезают. Она летит в белую пропасть. — Ира, Ирочка! — чья-то рука водит по ее щеке, — Любимая... хх «Сегодня я буду пить водку. Одна». С этой мыслью она открывает глаза. За окном уже вечер, и стены вместо небесно-голубого окрашены в грязно-синий. «На этой кровати?» - думает она, трогая бархатную ткань простыни, - «И гладит ли он его по щеке прежде, чем поцеловать, так же нежно, как меня?» Тишина. Лишь на кухне тихо хлопают ставни. Она рисует картины, как делает всегда, когда боль становится невыносимой. Боль надо обрамить - только так на неё можно посмотреть издалека. Она рисует картины в этой квартире, ставшей их вторым домом много лет назад - вторым после Петербурга. Наверное, настоящие они остались там, на Почтамской. А здесь обитают лишь их призраки - без города, без эпохи, без друзей и без страны. Она представляет, как Адамович сидит на полу в своей комнате, вот так же, как прошлой ночью у ее ног. Он смотрит на стену, разделяющую их троих, и бурная боль окатывает его грудь горячей волной. Он слышит тихий разговор, он представляет их переплетенные тела, укутанные в мягкое одеяло. Одоевцева обращается призраком и переносится в фантастический мир, состоящий из мечт и воспоминаний. Вот она на цыпочках подкрадывается к двери и выглядывает в кухню. Жорж и Адамович ранним утром сидят за круглым столом в нимбе белого сигаретного дыма, которым Иванов дышит, словно воздухом. Вот он берет хрупкую, полупрозрачную руку Адамовича в свою костлявую и длинную кисть. Водит по ней большим пальцем. И в этом мимолетном движении - вся нежность, любовь и страсть несбывшихся ночей. Черные дуги ресниц опускаются и смотрят на переплетенные пальцы, и те на фоне ослепительно белой скатерти кажутся чем-то странным, неестественным, будто отдельно живущим организмом, чьё существование не было задумано природой. Ресницы вспархивают вверх. Лучистые, сверкающие и глубокие глаза смотрят чем-то несказанным. Адамович резко вдыхает, словно решаясь что-то сказать, но ничего не выходит наружу. Вдруг скрипит дверь спальни, и живой организм распадается на части. Ирина видит это так явно, наблюдая за ними из-за угла, прямо как Лиля в ту ночь. Она видит, как ее Жоржик, сидя по колено в грязи, утирает слёзы с лица другого Жоржика - его. хх Жорж возвращается затемно. Он молча обнимает Ирину и уходит на кухню. Она уходит обратно в спальню. Нет сил говорить, да и не о чем, да и не ясно, как и зачем. Он сидит в темноте кухни, раскуривая папироску; она дальше лежит на кровати, смотря в потолок. Бьет двенадцатый час, Адамовича все нет. Они начинают волноваться одновременно, и каждый думает об одном и том же. Он - не Иванов, встречающий жизнь с высокомерно-снисходительной улыбкой на лице, нагло выдыхающий табачный дым ей в лицо. Адамович есть полная его противоположность - уязвимый, нервный, открыто сверхчувствительный, и кто знает, до чего может довести его такое потрясение. — Если он не вернется через час, я пойду искать, — говорит Жорж. Они смотрят друг на друга сквозь темноту холодной кухни и - все чувствуют. В час ночи Ирина подаёт ему пальто. — Может, я все же пойду с тобой? — Не надо. Ты прекрасно все понимаешь. — Хорошо. А про себя решает, что тоже отправится искать, если они не вернутся. И Жорж это знает. хх Они встречаются в кабаке на углу. — Где же ещё искать его? — Жорж, как всегда, говорит предельно спокойно, но Ирина знает его слишком хорошо, чтобы не уловить волнение на грани паники. — Париж огромный, но наши сердца больше. — она улыбается, беря его за руку. Он крепко сжимает ее. Глаза нервно бегают по столам. Они пьют ещё по стопке. Стены кабака сотрясаются от шума и гама, криков и визгов, грохотов, стуков. Весь Париж сегодня вибрирует под волной безудержного буйства и распутства: люди, следуя какому-то единому порыву, стремятся устроить пир перед чумой. И где-то в этом полуапокалептическом море истерии и хаоса затерян их Жоржик. хх Они находят его в самом темном и грязном углу, больше подходящем для уличных собак, чем для людей. Адамович совершенно спокоен, словно под анестезией. Ирина и Жорж садятся по обе стороны от него, говорят с ним осторожно, немного примитивно, словно врач с душевно больным пациентом. Все, чего они хотят сейчас, - вытащить его из этой грязи. Они выходят в осенний холод. Адамович останавливается, смотрит в землю, а потом резко бросается к Жоржу, который, будто зная наперёд, распахивает руки и заключает их кольцом вокруг его тела. Адамович утыкается в его плечо и застывает. Потом оборачивается на Ирину и смотрит ей прямо в глаза долгим, испуганным, виноватым взглядом, будто ждёт, что она ударит его. Но она подходит и обнимает его сзади. Так они стоят долго, слившись в единый организм. — Ирочка, ты можешь оставить нас одних? — просит Жорж. Адамович удивленно смотрит на него; его короткие волосы щекочут Ирине нос. — Конечно, Жорж. хх Рассвет режет по нервам. Ощущение такое, будто кто-то зажег лампу у твоего лица посреди ночи. Бело-синие полосы пересекают небо чуть выше крыш. И все кажется уязвимым в этом свете: отполированная ногами брусчатка, облезающая кора деревьев на бульваре, дающие трещины старые стены домов. И лица каменных статуй словно кричат. Вернувшись домой, она бросает пальто прямо на пол и, не раздеваясь, падает на кровать. хх Белёсое, почти молочное солнце медленно встаёт над Сеной, разбухая в утреннем тумане. Они сидят у самой воды, и танцующая лазурь время от времени омывает их ноги, но ни Жорж, ни Адамович этого не замечают. Они не произносят ни слова, но, наблюдая водную гладь, думают об одном и том же. — Ты видишь это? — спрашивает Адамович. — Да, — Жорж двигает ногой так, что их колени соприкасаются. — Это сейчас так похоже на Петербург. И гранитный берег похож, хотя, конечно, он совсем другой. Что-то в движении воды, наверное. Жорж в каком-то странном, почти ритуальном движении протягивает руку и обхватывает его запястье. Будто приковывает к себе. Адамович пристально смотрит на это сплетение, и в тот же миг в его сознании вспыхивают: холодное, белое утро, круглый стол, клубы дыма и светлая скатерть. А за этим скрип. Жорж глядит на него уставшим, нежным взглядом. — Вы сливаетесь со всем окружающим. — говорит Адамович. — Думаете, мне стоит стать деревом? - улыбается Жорж. — Вы уже почти как дерево. — Пōшло. Адамович смеётся и опускает голову ему на колени. И тут же чувствует тепло и уют чужого тела. Жорж зарывает пальцы в его волосы и бережно перебирает прядь за прядью. Адамович быстро погружается в полудрему - в странное состояние между сном и бодрствованием, где ему видится пляж, залитый белым солнцем, и они, сплетённые на песке в глубоком, безмятежном сне. хх Ирина не спит, когда Жорж заходит в комнату. Она долго лежала в полузабытье, но так и не смогла сомкнуть глаз. Жоржик аккуратно опускается на кровать рядом с ней. Скрипят пружины. И от одного этого звука сжимается ее сердце. Его тело рядом, его тепло, его запах - одно это стоит того, чтобы терпеть все остальное. Жорж обвивает руку вокруг неё, и от этого движения сердце бьется нещадно. На мгновение кажется, что все как раньше, что они лежат в своём маленьком мирке, недоступном никому другому, и созерцают зеленоватую сферу, мерцающую над их головами. Сияние переливается и излучает волны невиданных слов, которые они ловят, словно бабочек в сочок, и обличают в рифмы. Скрипит дверь. Тихие шаги приближаются к их кровати. Вновь скрип пружин. Ирина чувствует энергию, исходящую с их стороны, и все в груди сжимается от ее силы. Тишина. Вот Жорж убирает руку с ее талии и медленно разворачивается. Одоевцева рисует, чтобы облегчить боль: вот он зарывает нос в волосы Адамовича, вот он медленно убирает за ухо выбившуюся прядь. Тот дышит ему в шею, и на губах его - гладкая кожа. Вот Жорж мягко берет его подбородок и тянет вверх, и губы скользят вслед за этим движением. Слёзы неконтролируемо бегут по ее щекам, пересекая лицо наискосок. Но она лучше задохнётся, чем издаст хотя бы звук. хх — Ира, ты? — Я. — Пожалуйста, скажи, что ты не ненавидишь меня. — Конечно, нет, Лиличка. — Слава Богу. Прости меня за то, что я сказала тебе все. — Ты все сделала правильно, я бы на твоём месте поступила так же. — Но что же ты будешь делать теперь? — Посмотрим. Пока будем жить вместе. — Как вместе? — А куда мне идти? — Ира, это какое-то извращение. — Я люблю их обоих, а они любят меня. — Это ненормальная ситуация. — Лиля, слушай меня сейчас. Я прошу об одном. Пытай меня, души, - но не добивай. Я все готова сделать для тебя, и ты это знаешь. Но сейчас оставь и дай мне сделать то, что я считаю правильным. — ... Хорошо. — Спасибо на этом. Я верю, что они будут счастливы. А я постараюсь быть их ангелом-хранителем. Я знаю, что они не откажутся от меня. хх Ирина поправляет волосы перед зеркалом в коридоре. Она едва не прищемляет руку Адамовича, внезапно появившуюся в дверном проёме. — Ира, — шепчет он, выглядывая из-за двери, — Давай встретимся в Lacroix Pâtissier сегодня вечером. В девять. — Хорошо. — не успев даже подумать, отвечает она. В тот же миг дверь захлопывается. хх Девять. Ирина спускается вниз по обшарпанной лестнице. В кафе мало людей: понедельник. Одоевцева садится за стол. Мучительное волнение охватывает душу. Что Адамович собирается ей сказать? Она чувствует, что не готова. Минуты текут мучительно долго, а его все нет. «Это невозможно» - она встаёт и идёт в уборную. Долго смотрит в своё отражение в мутном зеркале. Нужно собраться, взять себя в руки. Что бы он ни сказал, она должна будет что-то ответить, а сознание буйствует и расплывается. Одоевцева выглядывает из-за угла и осматривает зал. Пришёл. Адамович сидит за столом, низко наклонив голову. Она делает глубокий вдох и заставляет себя выйти к нему навстречу. — Здравствуй, — он целует ее руку, — Садись. Водки! Ты же будешь? Она молчит. Адамович водит пальцем по глади стола, выводя на ней неведомые фигуры. Приносят водку. Они молча чокаются и пьют до дна. Становится немного легче, хотя она все ещё не готова. — Я не знаю, что ты ожидаешь от меня услышать, — говорит он, — Впрочем, все равно. Я не могу избавиться от желания убить себя. Убить себя за то, что разрушил все. Конечно, схема не так проста, но я не могу отделаться от ощущения вины за все, что произошло. Я разрушил все, разрушил вас двоих. И я не прощу себе этого. Он наполняет стопки из графина. — Но я хочу, чтобы ты поняла, что я страдаю не менее тебя. Или ты думаешь иначе? Не дай бог, ты думаешь иначе. Я разрушаю себя, как только могу, каждую минуту мысленно стреляю пулю в висок. Это напомнило ей те разговоры на берегах Невы - часть давно ушедшего мира. Время, когда люди каждый день и каждую минуту вскрывали свои души, словно скальпелем - тело ещё живого человека. Из темных углов «Бродячей собаки» доносились отчаянье рыдания, нечеловеческие вопли и стоны, грохот рюмок о поверхность стола. Адамович, всегда такой по-петербургски подтянутый, застегнутый на все пуговицы, презирающий «водопадное излияние чувств», сейчас занимается именно этим. Впервые. Он бормочет глухим, торопливым, прерывающимся голосом, перейдя вдруг на «вы»: — Я даже не смею просить у вас прощения. Вы не можете простить. Такое не то что простить нельзя, такое даже вообразить невозможно. Но, однако, вот оно, здесь, прямо перед нами. Прошлой ночью я был в забытьи, в беспамятстве. Я и сейчас ничего не соображаю. Но если бы вы не согласились на эту встречу, я мог бы выброситься в окно. Мама не перенесла бы. Ведь вы знаете, мой старший брат Володя — он был белый офицер — застрелился в Сибири. Мама так горевала, что доктора боялись за ее рассудок. И если бы я покончил с собой... Он прерывается на несколько мгновений и застывает с выражением полнейшей прострации в глазах, смотря на поверхность стола так, словно в ней образовалась дыра в какое-то иное пространство. — Мой брат Володя совсем не был похож на меня. Мы никогда не дружили, не были близки. Он учился в кадетском корпусе, у него были совсем другие вкусы и взгляды. Но мы все-таки были сыновьями одних родителей. В нас та же кровь, и то, что он покончил с собой, я никогда не забываю. И сейчас, сегодня, если бы вы не позволили мне остаться здесь, с вами... Меня уже не раз тянуло... Не застрелиться, нет, выброситься в окно или утопиться... Вот, например, в Сене. Адамович резко мотает головой, будто не соглашаясь сам с собой. Глаза больше не поднимаются, и игры чувств в них не разглядеть, отчего Одоевцева все больше и больше теряет ощущение того, что перед ней - Адамович, тот самый, их, Адамович, самый дорогой ее сердцу друг, самый родной и просто - свой. Он начинает перечислять все случаи, когда он «хрустел на зубах жизни» и мог покончить с собой. Он говорит с какой-то исступленной откровенностью, ничего не скрывая, весь — душа нараспашку, сердце на ладони. Она не может поверить своим ушам. И ведь это человек, которого она как будто так хорошо знала. Оказалось, не знала ничего. Вдруг лампа, висящая низко над их головами и заливающая все вокруг противным, маслянистым жёлтым светом, перегорает. Адамович испуганно глядит на неё в полутьме, едва подсвеченный тусклыми лампами с соседних столов. Его глаза, стеклянные и будто замороженные, мёртво поблескивают. В них нет слез, в них как будто нет ничего. Адамович в который раз наполняет им рюмки. Пить становится необходимостью, иначе никак не вынести этого разговора. И вдруг, откинувшись на спинку и глядя на низкий потолок, изгибами скорее напоминающий пещеру, Одоевцева окончательно теряет связь с реальностью. Ей кажется, что они попали в роман Достоевского, что это кафе - подвальный кабак в одном из темных, грязных петербургских дворов; что весь воздух здесь пронизан щемящей, режущей душу русской тоской, от которой хочется одновременно и петь, и застрелиться; что они здесь не одни - потерянные дети погибшей страны, выброшенные из родного дома в бескрайний мировой океан, а что все вокруг - такие же, как они, блудные сыновья. Что дом - вот здесь, вокруг неё, и он никогда не уходил из-под ног. Голос Адамовича доносится до неё как будто откуда-то издалека и тоже кажется странным, почти фантастическим. Нет, она не сердится на него. Она до боли его жалеет. Нет, он ни в чем не виноват. Ирина впервые понимает, до чего он несчастен и одинок. И какая в нем огромная нежность и жажда любви. До чего он скрытен, замурован сам в себе. И до чего его, казалось бы, удачная жизнь - трагична. Если бы не его отчаяние, не все, что произошло, он никогда не мог бы так беззастенчиво, почти бесстыдно исповедоваться ей, и она бы не подозревала, какой он на самом деле. Он никогда не был ей так дорог, как сейчас. — Помните, вы говорили, что рукописи не горят? Горят они, мадам, горят ярче всех. Вы знаете, я писал ему, каждый день писал. Знаю, он всегда получает столько писем, и вы, наверное, и не могли бы предположить, что там, в этой стопке, каждый день было и мое скромное письмецо. Хотя скромными они были лишь в начале, чего греха таить, вы ведь все и без того прекрасно знаете. Но тогда я ещё боялся. Я был как зверёнок в клетке. Но писал. Но нынче он сказал мне, что жёг эти письма. Мадам, это будто бы вашу плоть сжигают на костре, вы понимаете? Она не могла сказать, что Жорж, по-видимому, действительно их сжигал. И делал это, конечно, из-за неё. — Я долго боялся, мадам, что эта его холодность все оттого, что он меня не любит. После его сухого ответа на мое первое настоящее признание я в первый раз чуть было не покончил с собой. С тех пор эта мысль и засела во мне, и каждый раз, получая его письмо, я запирался в кладовой, чтобы, сойдя с ума, не броситься в окно или за ножом. Это проклятие, проклятие, понимаете меня? — Но ведь он любит тебя, Жорж, он любит тебя бесконечно и нежно, неужели ты сам этого теперь не видишь? Я знаю это, вижу это сердцем. Как бы он ни был холоден порой, ты же знаешь, что таков его характер. Но про себя он любит тебя так, как, возможно, никогда никого не любил. Она сама не поняла, как смогла сказать эти слова, а главное, - произнести их спокойно и ровно, не разрыдавшись и не разбив лоб об стол. Адамович вздрагивает, словно от укола булавки, закрывает лицо руками и заливается рыданиями. Одоевцева, желая утешить, гладит его по рукам, прямо как Жорж - прошлой ночью, и от этого ему становится только больнее. Он отдёргивается к стене, глаза - в толстой мутной пелене, совершенно чужие, неузнаваемее. — Ира, ты, наверное, не раз представляла, как... он... убивает тебя? Она кивает. — А ты когда-нибудь представляла, как ты убиваешь его? Как вы стоите на берегах Невы, ночь, а ты его убиваешь. И держишь его мертвое тело в своих руках. Его мертвое бледное лицо... невыносимой красоты! Которое ты любишь до бреда. А потом бросаешь тело в Неву и уходишь. Я вот представлял не раз. И это лицо теперь всегда передо мной. Теперь заплакала она. хх Одоевцева не вернётся домой этой ночью. Просто не сможет. Слишком много всего сейчас: слишком много молний в душе, слишком много мыслей в голове, слишком много пьяных людей, слишком много вокруг стен, и слишком большие и раненые глаза у Адамовича. Она надеется, что он вернётся домой к Жоржику, и они хотя бы ненадолго почувствуют себя счастливыми, если это возможно. А она идёт в гостиницу на углу и снимает номер. На часах четыре утра, но за окном не светает, что только сильнее подталкивает на мысль, что она в действительности сходит с ума. Конечно, не спится. Как вообще можно заснуть после всего, что произошло за последние дни и уж тем более за эту ночь? Ирина накидывает пальто и спускается на улицу. Она видит в нескольких метрах от себя незнакомого мужчину. Какая-то странная молния мелькает между ними. Улица совершенно пуста, а окна над ними темны и зашторены. Они совершенно одни. Неведомое, необъяснимое сверхзнание подсказывает ей, что он русский. — Извините, у вас не будет закурить? Он подходит к ней и зажигает сигарету. Ирина видит длинный шрам, пересекающий его лоб. Они стоят в тишине. Дрожь волнами бежит по ее телу, и кровь закипает. Она знает, что хочет сказать, и от одной этой мысли голова идёт кругом. Сегодня, в первый раз в жизни, она чувствует, что терять ей нечего. — Знаете... хх Они отходят за угол. Одоевцева не зовёт его к себе в номер: несмотря ни на что, она не горит желанием закончить сегодня задушенной или с перерезанным горлом. Она встаёт к стене, он - напротив неё. Ирина закрывает глаза и старается представить место, где не существует ни боли, ни ревности, ни огромных раненых глаз, ни грязных кабаков, полных полулюдей-полуживотных. Удар. Резкая, оглушающая боль. Секунду ничего невозможно понять, потом сознание моментально возвращается, а с ним по щеке растекается ощущение жгучего тепла, словно от батареи. — Вы уверены? Она выдыхает и кивает. Ещё удар. И ещё. И ещё. Оглушение, сознание, тепло - и так по кругу. Словно она ныряет в блаженно тёплую воду и тут же выныривает обратно. Боль расплывается во все стороны, проникает в самый мозг, будто прочищая его от ненужных, болезненных мыслей. В ушах звон, а губы горят. И между ярко-красными вспышками и оглушающими хлопками она успевает думать: «Знал бы ты, кто я такая и что происходит». Незнакомец останавливается. — Спасибо. — едва выдыхает она. Он закуривает и скрывается за углом, а Одоевцева, не в силах даже стоять, сползает по стене вниз. Она задирает голову и смотрит в чёрное небо. То отдаленно напоминает потолок кабака, но, в свою очередь, не оставляет никаких иллюзий того, что у неё есть дом. «Сейчас стоило бы помолиться Богу и попросить помилования своей душонки, но вот только я в него не верю». В небе не видно ни облаков, ни звёзд. Неба вовсе нет - лишь чёрная бездонность колодца. хх Адамович, стараясь не издать ни звука, открывает дверь мучительно медленно, но она все равно скрипит в последний момент. — Черт. — шепчет он и заходит в квартиру. Почему-то не хочется, чтобы Жорж знал об их встрече. Не хочется, а точнее, совесть не хочет. Хотя душа и сердце просят только этого. Чувство вины, разбухшее и наболевшее так, что уже почти не ощущается, время от времени жалит мыслью о том, что он бросил Одоевцеву посреди ночи, отпустив ее в темноту совершенно одну. Но сознание так больно, что едва воспринимает это как факт. А если и воспринимает, то все равно не может сосредоточиться на нем дольше, чем на пару секунд. Он выходит в гостиную и останавливается как вкопанный. Жорж стоит у камина, освящённый темно-красным огненным мерцанием. Они молча смотрят друг на друга, и Адамович не знает, чего ему хочется больше: выйти в распахнутое настежь окно или броситься в распахнутые объятия Жоржа. Тот подходит к нему и протягивает свою трубку. Знак величайшей близости, почти благословения: свою трубку он никому не даёт курить. Адамович втягивает терпкий дым в легкие, стараясь заполнить им все нутро. Сознание блаженно плывет пару секунд. — Где Ирина? — тихо и непривычно ласково спрашивает Жорж. И именно эта безудержная ласка прорывает дамбу. Одна нота нежности вскрывает ему всю душу, как будто наскоро заплатанную. Адамович не выдерживает и взрывается, и в одну секунду слёзы заливают все лицо. Жорж обнимает его бережно, как бесконечно хрупкое создание, и шепчет на ухо успокоения. — Я бросил ее, оставил одну, - сквозь рыдания выговаривает Адамович, - Высказал ей все и потом бросил. То есть, конечно, она сама попросила. Но я не должен был так поступать. Она сказала, что пойдёт в отель, но я же не имел права отпускать ее одну посреди ночи. Я не делаю ничего хорошего никому, я как будто приношу одни страдания. — Тихо, Жоржик, успокойся. Ира не маленькая девочка, она сама справится и с её-то характером ни за что не даст себя в обиду. Да она сама скорее кого-нибудь убьёт, чем ее. Она обязательно позвонит утром. Но Адамович продолжает рыдать безудержно, истерично, выплескивая наружу все то, что хранил в себе много дней, а, скорее, месяцев, а, скорее, лет. — Я сказал ей то, что не должен был, — едва слышно нашептывал он, — То, что не должен знать вообще никто на свете. О таких вещах нельзя говорить. И как я мог позволить себе быть таким слабым? Я презираю себя теперь, презираю навсегда. Жорж берет его за подбородок и заставляет посмотреть себе в глаза. — Я люблю тебя. — говорит он просто, ничего не добавляя, потому что между ними двоими вообще не принято говорить о том, что так важно, ведь это и так понятно. Они замирают, и в тишине слышно, как сердце Адамовича стучит почти что в самом горле. — Смотри, что я нашёл. — Жорж подходит к проигрывателю, стоящему в углу на комоде. — Дебюсси, «Prélude à l'Après-midi d'un faune». Я думал о тебе сегодня, когда слушал это. Он ставит пластинку, и тонкие, пронзительные звуки заливают комнату. Они смотрят на пламя, и с каждым мгновением все больше начинает казаться, что оно разгорается в такт их личным волнам. Жорж прижимает его к себе, склоняет его голову на свое плечо. И слегка покачивает, словно ребёнка, нашептывая на ухо давно им известные сакральные стихи: — Не уходи. Побудь со мною, Я так давно тебя люблю. Дым от костра струею сизой Струится в сумрак, в сумрак дня... И очертания предметов плывут, а стены расходятся. Все сливается в одно единое сумбурное пространство. Адамович видит, как огонь в камине вытягивается в длинный коридор, ведущий в неизведанные вселенные. Все запахи, звуки и ощущения притупляются: и воздух, и чужое тело, и пол под ногами - все теряет конечность, и кажется, что они, слившись воедино, несутся по гребню ветра куда-то высоко вверх. — ...Смотри с печальною усладой, Как в свет зари вползает дым. Я огражу тебя оградой — Кольцом из рук, кольцом стальным... Так они летят, держась за руки, где-то между крышами и луной. хх Ира долго стоит у двери, пытаясь заставить себя поднять отяжелевшую руку и надавить на кнопку звонка. Она знает, как невыносимо стыдно будет смотреть им в глаза после того, что произошло этой ночью. Скулы по-прежнему жжёт легкое пламя. В пыльном зеркале в гостиничном холле она тщательно проверила, не осталось ли на коже следов. К счастью, ничего не было. Медленно открывается дверь. Сердце падает под ноги и катится вниз по лестничному пролёту. Перед ней стоит полусумасшедший Адамович: руки бьются мелкой дрожью, взгляд проваливается сквозь пространство. Он глядит на нее испуганно, опасливо, как будто между ними никогда не было той ночи в кабаке. — Здравствуй, Георгий Викторович. — она, не дожидаясь ответа, переступает порог и крепко обнимает его. Адамович стоит будто в оцепенении, но оживает и обхватывает ее так же крепко. Одоевцева плечом чувствует, как подрагивает его челюсть. Кажется, у него начинается нервный припадок. — Где Жоржик? Она смотрит на него, на расстёгнутый ворот рубашки и вдруг замечает на шее продолговатые красные отметины. Ирина ни с чем не может это спутать: она слишком любит боль, как отрезвитель и как транквилизатор. Эти длинные следы ей знакомы. Длинные и рельефные, как пальцы Жоржика. Но Адамович слишком не в себе, чтобы заметить ее пристальный взгляд. Одоевцева быстро разворачивается и направляется на кухню. Жоржик сидит в кресле, закутанный в своё длинное шерстяное пальто, застегнутое на все пуговицы. Но почему-то... Ирина усиленно моргает и даже мотает головой, чтобы убедиться, что ей ничего не мерещится. Но нет, все верно: пальто явно надето на голое тело. — Здравствуй, Ирочка. — произносит он тихо и ласково, и от звука родного голоса сердце сжимается. — Жоржик... — шепчет она, направляясь в его сторону. Жорж, забыв о недокуренной папиросе, поднимается ей навстречу. Эти объятия, такие знакомые, родные, уютные, как пуховое одеяло укутывают ее со всех сторон, и в одно мгновение Одоевцева забывает все-все. И вновь их обступает зеленоватая сфера, и Ирина мысленно видит, как Жорж, задрав голову, одной рукой поглаживает ее волосы, а другой указывает вверх, нашептывая: «Смотри, это..». И все опять так, как раньше. Раздается грохот. Ирина и Жоржик испуганно, словно очнувшись ото сна, глядят в сторону прихожей. Адамович лежит на полу без сознания. Они бросаются к нему с криками. Жорж берет в ладони его голову и слегка трясёт. Но на лице Адамовича не движется ни единый мускул. Жорж старается скрыть свое волнение и отчаяние, но нервные нотки прорываются в тембре голоса, когда он мучительно всматривается в неподвижное лицо любимого. Он берет Жоржа на руки, прижимая к себе, уносит в спальню и бережно кладёт на кровать. Ирина сидит рядом и поглаживает руку Адамовича, готовая заплакать от жалости и сочувствия к этой издерганной душе. Иванов весь напряжен, словно провод под током: тронуть его - и наружу прорвётся все. Но вот опущенные веки слегка подрагивают, а потом медленно-медленно, словно под весом невидимых гирь, поднимаются, и лучезарные, болезненные, уязвлённые глаза смотрят на них удивлённо и непонимающе. — Жоржик, — шепчет Иванов, — Ну слава Богу. Пальцы в ее руках начинают мелко дрожать. Адамович морщится, словно от резкой боли, и нервно вздыхает. — Ира, у него нервный припадок. Найди, пожалуйста, что-нибудь холодное. Она бежит на кухню, а когда возвращается, приостанавливается в дверях, наблюдая за ними. Ее Жоржик, сжимая в ладонях руку Адамовича, низко склоняется над ним. Они глядят друг на друга во все глаза, и по щекам медленно бегут слёзы. Ирина чувствует, как сама готова разрыдаться - и от переизбытка любви, и от всепоглощающей боли. Она садится рядом и аккуратно расправляет холодное полотенце на лбу Адамовича. Тот смотрит пронзительно и долго, а потом спрашивает, задыхаясь и останавливаясь на каждом слове: — Ирина, ты простишь... меня... за все? Она подносит его руку к губам и нежно целует. — Я уже сказала, что все прощаю, да и прощать-то изначально было нечего. Ты ни в чем не виноват. — Но... ты же не... винишь... его? — он едва заметным движением головы указывает в сторону Жоржа. Ирина растроганно улыбается, переводя взгляд с одного Жоржика на другого. — Господи, ну конечно, конечно же, нет. Адамович закрывает глаза и на какое-то время уходит в свои мысли. Мокрые ресницы слегка подрагивает. — Скажите... вы любите... меня? — Господи, Жоржик, конечно! — искренне вскрикивает Ирина, — Ты самый дорогой нам человек, ты наша семья! Адамович обращает на Жоржика полные слез глаза, словно два переливающихся новогодних шара. А Жорж вместо ответа нежно проводит ладонью по его щеке, склоняется и целует прямо в губы. Хх