Львёнок немного погулял / Жёлтая кисточка

      Сознание возвращалось обрывками. Сначала — ощущение непривычной мягкости под щекой и тяжести на груди. Потом — запах. Не домашний, а чужой: кофе, старые книги и что-то ещё, неуловимо мужское. Касуми медленно открыла глаза. Над ней проплыл узор на спинке чужого дивана. На её груди, свернувшись калачиком, сладко посапывала пушистая серая кошка. Память ударила, как ледяной душ.

Плач. Крик. «Ты должна была не родиться!» Холодная набережная. И его голос. Его руки.

      Она резко села, скинув с себя и кошку, и плед. Сердце колотилось где-то в горле. Стыд, жгучий и всепоглощающий, залил её с головы до ног. Он видел. Видел её сломанной, униженной, рыдающей как маленькая девочка. Видел её позор.       Она огляделась. Комната была просторной, немного захламлённой книгами и дисками, но уютной. На низком столике рядом стоял стакан воды и лежал её телефон, подключённый к зарядке. Из-за полуоткрытой двери доносился запах яичницы и лёгкий посвистывание.       «Что теперь? — пронеслось в голове. — Как войти в тот дом? Как смотреть ей в глаза после этого? И как… как смотреть ему в глаза?»       Дверь на кухню скрипнула, и в гостиную вошёл Ямада. Он был без своего геройского костюма, в простых трениках и футболке, волосы торчали ещё беспорядочнее, чем обычно. В руках он держал две тарелки. — А, проснулась, — произнёс он абсолютно обыденным тоном, будто она заскочила к нему на чай после уроков. — Устроилась? Мурка тебя не допекла? — Он поставил тарелку с омлетом и тостами перед ней на столик. Касуми могла только молча кивнуть, не в силах поднять на него взгляд. — Я… я позвонил твоему отчиму, — продолжал он, садясь в кресло напротив. — Сказал, что ты в безопасности и вернёшься днём. И попросил не звонить тебе, а то я уже слышать не мог эту вибрацию. — Он хмыкнул, откусывая тост. — Всё спокойно. Айрин в саду, мамы нет дома. Так что можешь выдохнуть. Она взяла свою тарелку. Руки дрожали. — Спасибо, — выдавила она шёпотом. — Не за что. Ешь, бандитка, вид у тебя, будто тебя через мясорубку прокрутили. — Он помолчал, наблюдая, как она через силу ковыряет вилкой в еде. — Ты не обязана сегодня идти в школу. Я могу позвонить Айзаве, сказать, что ты не в форме. Но если захочешь пойти — я тебя отвезу. Решать тебе.

***

      Она решила ехать. Школа была последним островком рутины, последним местом, где она всё ещё была «Касуми Томико, ученицей 1-Б», а не той девочкой, которую не хотели видеть на свете.       В машине царило тихое молчание, но оно не было неловким. Ямада включил какую-то инструментальную музыку, негромкую. Касуми смотрела в окно на проплывающие улицы, чувствуя, как его присутствие — спокойное и ненавязчивое — немного скрепляет её расколотый мир. — Я не буду спрашивать, что было, — неожиданно сказал он, не отрывая глаз от дороги. — Когда человеку нужно выговориться, он делает это сам. Но хочу, чтобы ты знала одно. — Он ненадолго посмотрел на неё. — Я на твоей стороне. Что бы ни случилось. Не как учитель. Как человек. В его голосе не было пафоса, только простая констатация факта. И от этих слов в груди у Касуми что-то ёкнуло — болезненно и тепло одновременно. — У меня… когда-то был друг, — вдруг продолжил он, и в его голосе появилась редкая задумчивость. — Мы хотели создать музыкальную группу. Горели этим. А потом… потом жизнь развела нас по разным дорогам. Он сказал, что я выбираю путь наименьшего сопротивления, играя на публику. А я думал, что он предаёт нашу мечту, уходя в подполье. Мы не разговаривали годами. Обида — страшная штука. Она калечит и того, кто злится, и того, на кого злятся. Касуми слушала, затаив дыхание. Он делился с ней чем-то личным. Не как наставник, а как… как равный. Машина подъехала к заднему входу UA. — Спасибо, — снова сказала она, уже чуть твёрже. — Без проблем. — Он выключил двигатель и повернулся к ней. Его взгляд стал серьёзным, пронзительным. — И ещё одно. Если сегодня станет невмоготу — не геройствуй. Не замыкайся в себе. Приходи в учительскую. Дверь всегда открыта. Поняла?       Она кивнула. Этот взгляд, это обещание стали для неё тем якорем, который позволил открыть дверь и выйти в холодное утро школьного двора.

***

      С первых же шагов по коридору она почувствовала себя так, будто на неё наклеили невидимую табличку «СМОТРИТЕ, У НЕЁ ПРОБЛЕМЫ». Она шла, опустив голову, стараясь слиться со стенами. — Томико! Её окликнули, едва она зашла в класс. Хитоши. Он подошёл, и его тёмные глаза сразу же сузились, сканируя её лицо, её осанку, малейшую дрожь в руках. — Что случилось? — спросил он тихо, без предисловий. — Ничего. Просто… серьёзная ссора с мамой, — ответила она, пытаясь отвести взгляд. — «Ничего» так не выглядит, — парировал он, но не стал давить. — Ладно. Но если что — я тут. Всё ещё твой друг, помнишь? Она кивнула, и на секунду ей показалось, что справится.       Но затем были Ицука с Киноко, которые бросили на неё слишком внимательный взгляд. «Касуми, а ты в порядке? Под глазами синяки». Она отшутилась чем-то про ночные сериалы, но смех прозвучал фальшиво.       На лекции Эктоплазма она едва слышала его голос. В голове пульсировала одна мысль: «Я не на своём месте». На перемене её остановил Айзава. Он молча посмотрел на нешь своим усталым, всевидящим взглядом, который, казалось, проникал прямо сквозь кожу в душу. — Томико, — произнёс он без эмоций. — Если потребуется академический отпуск — оформляй документы. Не тяни. Пока есть возможность. И ушёл, оставив её стоять с комом в горле. Он знает. Все видят, что я трещу по швам.       И вот, урок английского. Сущий Мик ворвался в класс с привычным энтузиазмом, но его первый взгляд упал на неё. Не проверяющий, не учительский. Личный. Вопрошающий. «Как ты?» — словно говорили его глаза. И когда она встретилась с ним взглядом, этот молчаливый контакт дал ей больше сил, чем все утренние уговоры. Он видел её настоящую, и он всё ещё был здесь. Он всё ещё смотрел на неё. Сегодня она не уснула ни разу.

***

      Дом встретил её ледяным молчанием. В прихожей её ждал Кристофер. Он выглядел измождённым и на десять лет старше. — Касуми… — начал он, но она прошла мимо, в гостиную. — Где она? — спросила она ровным, безжизненным голосом. — Уехала. К подруге. На несколько дней. — Он следовал за ней, говоря в её спину. — Послушай, я… я не могу даже представить, что ты сейчас чувствуешь. То, что она сказала… это непростительно. Я не оправдываю её. Я на твоей стороне. Но она… она не в себе. Давай дадим ей время. И тебе. «Время», — эхом отозвалось в пустоте внутри. Время не исцелит этих слов. Они навсегда вросли в её ДНК.       В дверях кухни стоял Дастин. Он молча подошёл и обнял её, крепко, по-братски. Она застыла в этом объятии, не в силах ответить. Из-за его ноги выглянула Айрин. Её большие глаза были полны непонятного для четырёхлетнего ребёнка страха и печали. — Сетёнка? — тихо позвала она.       Этот дрожащий голосок стал последней каплей. Касуми выскользнула из объятий Дастина, пробормотала «мне надо в комнату» и почти бегом поднялась наверх.       Она заперлась, прислонилась спиной к двери и скатилась на пол. Тишина в доме была оглушающей. Она вскочила, подбежала к колонкам и врубила музыку на максимальную громкость, чтобы заглушить вой в собственной голове. Грохочущие басы сотрясали стены, но не могли заглушить эхо материнского голоса: «…сделать аборт… не родиться…»       Музыка внезапно показалась ей пошлым, бессмысленным криком. Она резко выключила её. Наступила та самая, кристально чистая и невыносимая тишина. Она села перед ноутбуком. Экран осветил её бледное лицо в темноте.       Мысли метались, как раненые птицы. Воспоминания о тренировке, о своей собственной крови на полу зала. Взгляд Айзавы: «Геройский курс требует полной отдачи». Взгляд Ямады в машине: «Я на твоей стороне». И за всем этим — тёмный, всепоглощающий океан стыда и боли от слов матери. «Он видит. Все видят. Я — слабое звено. Я та, кто не справляется. С семьёй. С учёбой. С самой собой. Я играю в героиню в мире, где любая моя трещина может стоить жизни. А у меня внутри — целая пропасть, которую не залатать никакой причудой. Папа говорил — делай то, что хочешь, без сожаления. А я хочу… я хочу, чтобы всё это прекратилось. Чтобы этот груз «возможного героя» свалился с моих плеч. Чтобы меня оценивали не за силу рыка, а просто за то, что я есть. Или за что-то, что я смогу построить сама, с нуля».       Пальцы сами потянулись к клавиатуре. Она набрала в поиске: «Порядок отчисления с геройского факультета UA». Нашла безликую форму №7-Г. Создала новый документ.       В графе «Причина» она замерла. Потом начала печатать, сначала медленно, потом быстрее, выплёвывая на экран не официальную отписку, а горькую правду: «Отсутствие уверенности в избранном профессиональном пути. Понимание, что мотивация к учёбе на геройском факультете была обусловлена внешними ожиданиями, а не внутренним призванием. Осознание личной эмоциональной и психологической неготовности нести высочайшую ответственность, связанную с профессией героя, и рисковать жизнями других, не имея устойчивого внутреннего стержня. Желание пересмотреть свои способности и найти сферу их применения, где я смогу быть полезна, не подвергая опасности никого из-за собственных нерешенных проблем». Каждое слово было ножом, которым она отрезала от себя часть собственной идентичности. Это было больно, мучительно больно. Но под этой болью, глубже, появлялось странное, ледяное облегчение. Это был её выбор. Первый по-настоящему *её* выбор. Не бегство, а стратегическое отступление. Не капитуляция, а смена фронта. Она поставила курсор в строку «учащегося». Вдохнула. И напечатала: ТОМИКО КАСУМИ.       Звук клавиш прозвучал в тишине комнаты как приговор. Она сохранила файл на флешку, вынула её и зажала в ладони. Пластик был холодным. Завтра она отнесёт это Айзаве. Не для обсуждения. Для уведомления.       Она откинулась на спинку стула. Слёз не было. Была только колоссальная, всепоглощающая усталость и новое, хрупкое, но несгибаемое чувство — собственного достоинства. Она приняла самую сложную битву — с самой собой. И проиграла, чтобы выжить. Комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь холодным свечением экрана, где по-прежнему красовалось её имя под грифом «Заявление». Касуми сидела неподвижно, глядя в эту светящуюся точку, как в бездну. На столе завибрировал телефон. Незнакомый номер. Она смотрела на него без интереса, с тупой апатией. Пусть звенит. Пятый, шестой сигнал. Почему-то на седьмом она медленно потянулась и поднесла трубку к уху.

— Алло? — её голос прозвучал хрипло и чуждо.

В трубке на секунду было тихо, только лёгкое шипение дальней связи. А потом…

— Котёнок?

Весь мир внутри Касуми остановился. Перехватило дыхание.

— Это папа. Я только что приземлился. Я дома.

Всё её ледяное спокойствие, вся выстраданная решимость рухнули в одно мгновение. Горло сжала судорога, в глазах потемнело. Она не могла издать ни звука, только короткий, надрывный всхлип вырвался наружу.

— Котёнок, ты там? — в голосе отца зазвучала тревога.

— Па… пап… — прохрипела она сквозь слёзы, которые наконец хлынули потоком — горячие, очищающие.

— Можем встретиться завтра? Мне очень нужно тебя видеть.

— Да… — выдохнула она, сжимая телефон так, что костяшки пальцев побелели. Слёзы текли по лицу, падая на клавиатуру ноутбука, растекаясь по буквам её имени на экране. — Да, пап. Очень-очень хочу.

      Она не положила трубку, просто опустила руку с телефоном на колени, продолжая слушать его дыхание на том конце провода. Её взгляд, затуманенный слезами, метнулся от яркого, безжалостного экрана с текстом заявления к тёмному окну. За ним уже угадывался первый, слабый, сиреневый проблеск зари, размывая границу между ночью и днём.       На её лице был разлом. С одной стороны — боль потери, горечь от того, что она только что добровольно отрезала от себя часть своего будущего. С другой — хлынувшая, неконтролируемая надежда, которую принёс с собой один-единственный, родной голос.       Она сделала самый трудный выбор в своей жизни. И в самую тёмную минуту, когда почва уходила из-под ног, к ней вернулся её якорь. Новый день начинался. Несмотря ни на что.