Львёнок немного погулял / Жёлтая кисточка

      Утро в новой школе начиналось так же, как и предыдущие тридцать семь утр: с пронзительного звонка, разносившегося эхом по коридорам, и привычного гула голосов. Томико шла по второму этажу, лавируя между учениками в стандартной тёмно-синей форме, и ловила себя на мысли, что уже почти привыкла к этому шуму. Почти.       В UA коридоры гудели по-другому — там каждый звук был пропитан адреналином, соревнованием, жаждой доказать. Здесь же обсуждали вчерашнюю серию дорамы, домашку по математике и то, кто с кем встречается. Никто не говорил о причудах, о тренировках, о том, как не умереть в схватке со злодеем. Иногда Томико ловила себя на том, что ей не хватает этого напряжения — странное, почти мазохистское чувство. Будто она сошла с беговой дорожки, но мышцы всё ещё помнят бег.       Странно, — думала Томико, заходя в класс 1-Б муниципальной старшей школы Камино. — Раньше это казалось нормальным. А теперь — как другая планета.       Она села за свою парту у окна. Солнце пробивалось сквозь лёгкую облачность, рисовало блики на деревянной поверхности. Соседка слева, девчонка с длинными косами по имени Юки, тут же повернулась с привычным вопросом. В её глазах горела знакомая паника — химия была её личным врагом. — Томико-тян, ты вчера химию делала? Там третье задание — полный кошмар, я ничего не поняла! — Делала, — Томико достала тетрадь и протянула. — Можешь посмотреть, но не списывать под копирку. — Ты моя спасительница! — Юки схватила тетрадь и уткнулась в неё, что-то бормоча про формулы и коэффициенты.       Томико усмехнулась. Первые недели она вообще не разговаривала с одноклассниками — сидела молча, смотрела в окно, ждала, когда закончится этот бесконечный день. Её тело всё ещё жило по расписанию UA: подъём в шесть, пробежка, тренировка. Здесь можно было приходить к восьми и просто сидеть. Это расслабляло и пугало одновременно.       Потом кто-то попросил списать английский, потом ещё кто-то позвал вместе пообедать. Постепенно, незаметно для себя, она стала частью этого нового мира. Мира, где никто не знал, что она умеет превращаться в львицу. Мира, где её ценят не за силу, а за то, что она просто есть.       Но иногда, когда класс замолкал, она слышала эхо тренировочного зала, крики учителя Влада и свой собственный рык во время трансформации. Тогда внутри что-то сжималось, и она замирала, прислушиваясь к себе — не осталось ли там, в глубине, той дикой силы, которая когда-то разрывала её изнутри.       На перемене она вышла в коридор и остановилась у окна. Рюкзак висел на одном плече, и два брелока тихо позвякивали при каждом движении, соприкасаясь друг с другом. Плюшевый ленивец с огромными глазами — подарок Хитоши — болтался рядом с тряпичной куколкой Сущего Мика, чья жёлтая кисточка уже слегка потрепалась от времени, но всё ещё цеплялась за ниточку.       Томико провела пальцем по жёлтой кисточке. На ощупь она была мягкой, чуть выцветшей на солнце.       Интересно, как он там? Всё так же орёт на уроках? Помнит ли ещё про ту дурацкую бандитку, которая вечно сбегала на крышу?       Мысль о Ямаде кольнула где-то под рёбрами — остро, неожиданно, заставив сердце пропустить удар. Она не позволяла себе думать о нём слишком много — слишком больно. Но брелок висел на сумке всегда. Как талисман. Как напоминание о том, что кто-то когда-то сказал: «Моя дверь всегда открыта для тебя». Не для ученицы. Для неё. — Томико-тян! — окликнул её кто-то из класса. — Идём в столовую, пока очереди нет!       Она оторвалась от брелока, глубоко вздохнула и пошла на зов. Новая жизнь продолжалась. Она должна продолжаться.

***

      Вечером, когда за окном уже стемнело, а город зажёг миллионы огней, отец задержался на встрече с бывшими коллегами. Томико устроилась на кровати с ноутбуком, завернувшись в плед, который пах домом — новым домом, её собственным. Телефон завибрировал, танцуя на тумбочке — видео-звонок от Хитоши.       Она приняла вызов, и на экране появилось знакомое лицо. Хитоши выглядел уставшим — под глазами залегли тени, волосы торчали ещё хаотичнее обычного, будто он несколько раз проводил по ним руками. Но в глазах теплился тот самый огонёк, который она так ценила.

— Привет, соня, — сказала Томико, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Ты чего такой помятый? Опять не спал ночами?

— Привет, — он слабо улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Сам бы рад поспать, но в последнее время в UA не до сна.

      Она почувствовала, как внутри всё напряглось. Ладони мгновенно вспотели, сердце забилось чаще. Она отложила ноутбук, сосредоточившись только на нём.

— Что случилось?

      Хитоши помолчал, подбирая слова. Его взгляд ушёл куда-то в сторону, за пределы экрана, будто он видел там то, о чём собирался рассказать. Потом начал говорить — коротко, сухо, но каждое слово врезалось в память, оставляя глубокие царапины.

— Нападение на летний лагерь. Злодеи проникли на территорию, похитили одного из студентов класса А. Потом была операция по спасению в Камино. Всемогущий… ты, наверное, видела новости?

      Томико кивнула. Она видела. Разрушенный квартал, кадры трансляции, которые облетели всю страну, лица людей, сжимающих телефоны в ожидании новостей. Но одно дело — смотреть по телевизору, сидя в безопасной квартире с чашкой чая. Другое — слышать от того, кто был рядом, кто дышал тем же воздухом, кто мог оказаться в эпицентре.

— Ты в порядке? — спросила она, и голос дрогнул. — Ты сам… с тобой всё хорошо?

— Я в порядке, — Хитоши провёл рукой по лицу, стирая невидимую усталость. — Мы все в порядке. Физически. Но морально… — он не договорил, махнул рукой.

      Тишина повисла между ними, тяжёлая, густая.

— Всех перевели в общежитие на территории кампуса, — продолжал он, и его голос звучал глуше. — Выход за пределы — только по спецпропускам. Контакты с внешним миром ограничили. И нам сказали… — он запнулся, и Томико увидела, как дрогнули его губы, — не распространяться о том, чем мы занимаемся. Даже с теми, кто не из геройских семей. Даже с бывшими одноклассниками.

      Томико сглотнула. Ком встал в горле, мешая дышать. Даже со мной.

— Понимаю, — тихо сказала она, и в этом слове было столько всего: горечь, принятие, боль от того, что их миры окончательно разделились. — Вы теперь как на военном положении.

— Вроде того, — Хитоши криво усмехнулся. — Скучаю по тем временам, когда можно было просто сидеть в торговом центре и есть мороженое.

— Я тоже, — честно ответила она, и перед глазами всплыл тот день, летняя жара, пластиковые стаканчики с клубничным и ванильным вкусом. Простота. Лёгкость. Беззаботность, которую они тогда не ценили.

      Повисла пауза. Каждый думал о своём, и эти мысли эхом отдавались в тишине.

— Слушай, — Хитоши понизил голос, хотя в его комнате никого не было, и это движение — инстинктивное, привычное — кольнуло Томико сильнее любых слов. — Ты это… держись там. Я знаю, что ты сейчас в обычной школе, но это, наверное, тоже непросто.

— Привыкаю, — Томико пожала плечами, но жест вышел слишком резким, слишком нервным. — Тут хотя бы не надо быть всегда на голове из-за угрозы злодеев.

— Это плюс, — согласился он. И добавил, как бы между прочим, бросил эти слова небрежно, будто они ничего не значили: — Сущий Мик орёт так, что стёкла дрожат. У нас здесь такое понимание «нормы».

      Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось где-то в горле. Томико замерла, боясь, что лицо её выдаст слишком много. Слишком. Но Хитоши смотрел куда-то в сторону, не видя её реакции.

— Рада слышать, — выдохнула она, и голос прозвучал почти ровно.

— Ну, я пойду, — Хитоши зевнул, прикрывая рот ладонью. — Тренировка в шесть утра. Ты там… не скучай по геройству. Обычная жизнь — тоже приключение, просто другое.

— Буду иметь в виду. Пока, Хитоши.

— Пока.

      Экран погас, и комната погрузилась в тишину, нарушаемую только гулом холодильника на кухне. Томико ещё долго сидела, глядя в тёмное окно, где отражалась её собственная фигура — растрёпанная, сжавшаяся в комок. Потом перевела взгляд на рюкзак, где болтались два брелока, и протянула руку, коснувшись жёлтой кисточки.

Орёт так, что стёкла дрожат. У нас здесь такое понимание «нормы».

— Хорошо, — прошептала она в пустоту. — Хорошо, что ты в порядке.

***

      Время шло, и жизнь с отцом налаживалась медленно, но верно. Первые недели были похожи на танец двух незнакомцев, которые пытаются вспомнить, что когда-то были близки. Они оба стеснялись, оба боялись сделать лишний шаг, сказать что-то не то. Каждое утро начиналось с робких «доброе утро» и неловких попыток угадать, что хочет другой на завтрак.       Но постепенно лёд таял, и их совместное существование наполнялось маленькими, тёплыми ритуалами.       По утрам отец пытался готовить завтрак и неизменно что-то сжигал. Томико спускалась на кухню, вдыхала запах горелого тоста и закатывала глаза — но внутри разливалось тепло. Потому что он старался. Потому что вставал раньше неё, чтобы успеть. Потому что смотрел на неё с надеждой: «Ну как?» — Пап, ты опять забыл выключить тостер вовремя, — говорила она, но голос звучал мягко. — В космосе всё по-другому, котёнок! — оправдывался он, разводя руками. — Там кнопки, таймеры, автоматика. А тут столько нюансов…       Она вздыхала, закатывала рукава и переделывала. Он стоял рядом, смотрел, запоминал. И в следующий раз сжигал что-то другое — но уже с меньшим энтузиазмом.       Вечерами они часто сидели на диване перед телевизором. Шли какие-то старые фильмы, которые отец комментировал с энтузиазмом учёного, разоблачающего научные ляпы. Томико смеялась, подкалывала его, и этот смех был настоящим — не защитной реакцией, а живым, тёплым, искренним. — Пап, ну кто смотрит на научную достоверность в кино про космических пиратов? — Я смотрю! — возмущался он. — И ты должна смотреть! Это же вопиющая безграмотность!       Через полчаса она замечала, что он уснул, откинув голову на спинку дивана, приоткрыв рот, расслабившись. Лицо во сне разглаживалось, исчезали морщинки усталости, и он становился похож на того папу из её детства — сильного, надёжного, вечного.       Она бесшумно поднималась, приносила плед из своей комнаты и укрывала его, подтыкая края. Иногда он бормотал что-то во сне — названия звёзд, формулы, имена коллег. Томико стояла над ним, смотрела, и сердце сжималось от нежности. — Сладких снов, пап, — шептала она, выключала телевизор и уходила к себе.       А ночами, когда ей не спалось — а не спалось часто, слишком часто, — она выходила на кухню за водой и почти всегда заставала его там. Сидящим за столом с двумя кружками чая. Ждущим.       Они молчали или говорили о пустяках. О школе, о новых знакомых, о его планах на работу. О том, что сегодня было смешного в передаче про животных. О том, как пахнет осень за окном. И в этом молчании, в этих разговорах было столько тепла, сколько не было в некоторых многочасовых беседах с другими людьми. — Пап, — спросила она однажды, глядя в свою кружку, где плавал лимон, — а тебе не жалко? Ты столько лет ждал этого полёта, готовился, мечтал. А теперь… сидишь тут со мной, вместо того чтобы строить карьеру. Вместо того чтобы…       Он не дал ей договорить. Посмотрел долгим, пронзительным взглядом — тем самым, от которого в детстве ей казалось, что он видит все её тайны. — Котёнок, знаешь, что я понял за эти шесть лет на орбите? — его голос звучал тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами. — Самое главное в жизни — не то, как далеко ты улетел. Не то, сколько открытий сделал. Не то, сколько денег заработал. А то, есть ли у тебя место, куда можно вернуться. И кто тебя там ждёт. — Он взял её руку в свою — большую, тёплую, чуть шершавую. — Ты — моё место. Ты и Айрин. И я ни о чём не жалею. Ни об одном дне, проведённом не в космосе, а здесь, с тобой.       У Томико защипало в носу, глаза наполнились влагой. Она быстро отвернулась, делая вид, что поправляет волосы, но он всё равно заметил. — Котёнок, — позвал он мягко. — Всё нормально, пап, — шмыгнула она носом. — Просто… чай горячий.       Он улыбнулся, понимая, но не настаивая. — Конечно, котёнок. Чай горячий.       Она быстро допила и ушла спать, унося с собой это тепло — такое огромное, что оно едва помещалось в груди.

***

      Но была и другая часть её жизни, та, что тянулась тонкой нитью к дому, который перестал быть домом. Раз в несколько дней она набирала номер, чтобы услышать голос Айрин. Каждый раз сердце колотилось где-то в горле, когда она ждала ответа.

— Сестёнка! — каждый раз визжала малышка, и от этого визга закладывало уши, но Томико готова была слушать его бесконечно. В этом крике было столько жизни, столько чистой, незамутнённой радости, что у неё перехватывало дыхание.

— А я сегодня рисовала! — тараторила Айрин, и её лицо на экране расплывалось в счастливой улыбке. — Смотри, я нарисовала котика!

      Она совала в камеру кривой рисунок с тремя лапами и огромными усами, и Томико чувствовала, как губы сами расплываются в улыбке.

— Красивый, правда? — требовала подтверждения Айрин.

— Очень. Ты у меня художница. Настоящий талант.

— А когда ты придёшь? — вдруг спрашивала она, и улыбка исчезала, сменяясь настороженным ожиданием. — Я хочу тебе показать, как мои собачки спят на подушке. Они теперь всегда вместе!

      Каждый раз этот вопрос резал без ножа. Томико чувствовала, как внутри что-то обрывается, падает в пустоту. Она сглатывала ком, находила слова, но они всегда звучали фальшиво даже для неё самой.

— Скоро, солнышко. Обещаю. Я очень-очень скоро приду. А ты пока рисуй для меня ещё картинки, ладно? Много-много картинок, чтобы я могла повесить их у себя на стене.

— Ладно… — голос Айрин становился тише, она отвлекалась на что-то в комнате, и Томико видела, как её взгляд уходит в сторону. — Ой, там мультик начинается! Пока, сестёнка!

      И трубка переходила к Дастину.

— Привет, мелкая, — его голос звучал устало, но с привычной теплотой. Она слышала в нём желание поддержать, защитить, и это делало только больнее. — Как ты там?

— Нормально. Всё хорошо.

— Есть что поесть? Отец не морит голодом?

— Нет, мы готовим вместе. Ну, я готовлю, он подготавливает.

— Узнаю нашего космонавта, — Дастин усмехался, и в этой усмешке было столько родного, что Томико хотелось плакать. — Слушай, может, встретимся на выходных? Просто погуляем, поедим где-нибудь? Я знаю одно место, там делают лучший рамен в городе.

— Дастин, я… у меня много уроков. И отец хотел сводить меня в музей. Давай в другой раз.

      Пауза. Он знал, что она врёт, но не давил. Она видела это по его глазам — они становились чуть темнее, чуть грустнее.

— Ладно, как скажешь. Но ты знай: я всегда рядом. Если что — звони в любое время. Даже посреди ночи. Я серьёзно.

— Знаю. Пока.

— Пока, Томи. Держись.

      Она отключалась и долго смотрела в стену, не видя ни обоев, ни света лампы, только пустоту внутри себя. Слишком больно. Слишком много всего, что нельзя вернуть. Каждый разговор вынимал из неё кусочек души, и она залечивала эти раны до следующего звонка.       Но однажды вечером Дастин не сдался.

— Томико, — его голос в телефоне звучал непривычно твёрдо, без обычной мягкости. Она даже отодвинула трубку от уха, проверяя, не ошиблась ли номером. — Хватит. Я знаю, что ты сейчас сидишь в своей комнате и делаешь вид, что у тебя куча дел. Знаю, что ты ищешь предлоги, чтобы не встречаться. Завтра вечером ты идёшь со мной. Это не обсуждается.

— Дастин, я…

— Нет, ты послушай. — Он никогда не перебивал её. Никогда. И это молчание, эта пауза перед его словами сказали больше, чем любые уговоры. — У меня друзья из института собираются в одном баре. Просто посидим, послушаем музыку. Никаких семейных драм, никаких вопросов. Просто тусовка. Ты обязана. Ради меня. Пожалуйста, Томи. Я очень тебя прошу.

      Она хотела отказаться, как всегда. Слова уже вертелись на языке: «уроки», «устала», «в другой раз». Но в его голосе было столько отчаянной надежды, столько любви, завёрнутой в грубоватую обёртку, что все отговорки рассыпались в прах.

— Хорошо, — выдохнула она, и это слово упало в тишину, как камень в воду. — Я приду.

***

      Бар назывался «Тэнгу» — маленькое заведение в подвальном помещении с кирпичными стенами, плакатами старых рок-групп и тусклым жёлтым светом. Когда Томико спустилась по лестнице, её встретил запах кофе, старой древесины и чего-то сладковатого — то ли кальяна, то ли духов. Из колонок лилась негромкая музыка, гитарные риффы смешивались с шумом голосов.       Томико пришла первой — специально, чтобы не входить в шумную компанию, чтобы привыкнуть к пространству. Села за стойку, заказала сок. Бармен, молодой парень с татуировками на руках, подал стакан с улыбкой. — Первый раз у нас? — Да, — коротко ответила она, оглядывая зал.       Чувствовала себя неловко в джинсах и свободном свитере среди студентов, которые явно знали друг друга годами, перекрикивались через столы, обнимались при встрече. Она машинально коснулась пирсинга в ухе — привычный жест, когда нервничала.       Дастин появился через десять минут в компании шумной толпы. Он сразу нашёл её взглядом и махнул рукой, широко улыбаясь. В его глазах вспыхнуло облегчение — она пришла. Она действительно пришла. — Томи, иди к нам!       Она взяла стакан и пересела за большой стол в углу, обтянутый потёртым кожзамом. Знакомства замелькали: парни с разноцветными волосами, девушки с фотоаппаратами на шеях, кто-то с гитарой в чехле. Имена пролетали мимо, но лица запоминались — открытые, улыбающиеся, дружелюбные. — Сестра Дастина? — переспросил кто-то. — А он говорил, что у него только одна сестра, мелкая. — Я старшая, — ответила Томико, и это прозвучало гордо. Впервые за долгое время она произнесла эти слова без горечи.       Все громко говорили, смеялись, спорили о музыке. Томико сидела молча, наблюдая. Чувствовала себя лишней, как рыба, выброшенная на берег.       Но потом две девушки, те самые с фотоаппаратами, подсели к ней, оттеснив шумных парней с гитарой. — Привет, — сказала одна, с короткой стрижкой и пирсингом в брови. Её глаза блестели, улыбка была тёплой. — Ты сестра Дастина? Я Рина. А это Миюки. — Томико, — кивнула она, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Дастин рассказывал, что ты перешла в новую школу, живёшь с отцом, — продолжила Миюки, высокая, с длинными чёрными волосами, собранными в небрежный хвост. — Круто, что решила выбраться. Мы тут все свои, не парься. — Ага, — Рина оглядела её с интересом, и этот взгляд не был оценивающим — скорее изучающим, как художник изучает натуру. — Слушай, у тебя пирсинг классный. Сама делала? — В салоне, — Томико машинально коснулась уха. — В старой школе это было нельзя. — Правила придуманы, чтобы их нарушать, — усмехнулась Миюки. — Особенно если есть вкус. Тебе очень идёт. Правда, Рин? — Абсолютно, — подтвердила Рина. — Это добавляет… характера. Знаешь, когда смотришь на человека, такие детали говорят о нём больше, чем слова.       Незаметно для себя Томико втянулась в разговор. Девушки оказались внештатными фотографами для небольшого независимого журнала о городской моде и культуре. Они рассказывали о съёмках — о том, как встают в четыре утра, чтобы поймать рассветный свет, о странных заказчиках, требующих невозможного, о том, как однажды снимали репортаж в заброшенном здании и чуть не встретились с настоящим привидением (оказалось, просто бездомный кот, но на первый момент было страшно). — А правда, что вы учились в UA? — вдруг спросила Рина, и в её голосе не было любопытства сплетниц — только искренний интерес. Томико замерла. Стакан с соком застыл на полпути к губам. — Правда, — медленно ответила она, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — Но я ушла. Не моё. — Понимаем, — Миюки кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое. — Мы тоже много чего пробовали. Я сначала на дизайнера училась, потом поняла — не то. Рина вообще три колледжа сменила: юриспруденция, психология, а теперь фотография. Главное — искать своё. — А что ты сейчас ищешь? — спросила Рина, и этот вопрос прозвучал не как допрос, а как приглашение к разговору.       Томико задумалась. Ответ пришёл не сразу, пришлось покопаться в себе, в том новом, что зарождалось там, в глубине. — Не знаю. Просто… живу. — Это уже неплохо, — улыбнулась Миюки. — Знаешь, иногда самое сложное — просто позволить себе жить. Без целей, без планов, без постоянной гонки.       Час спустя Томико ловила себя на том, что смеётся. Громко, искренне, запрокинув голову, так что волосы рассыпались по плечам. Девушки травили байки о неудачных свиданиях — одна встречала парня, который пришёл на свидание с мамой, другая три часа слушала лекцию о разведении кактусов, третья случайно отправила признание в любви не тому адресату. Это было так глупо, так по-человечески, так… нормально, что напряжение последних месяцев отпускало мышцу за мышцей, узел за узлом.       В какой-то момент разговор свернул на работу. Рина достала телефон, показывая свежие снимки с последней съёмки. Томико смотрела на фотографии — лица, улицы, тени, свет — и чувствовала, как внутри что-то откликается. — Слушай, Томико, — Рина вдруг посерьёзнела, отложив телефон. — А ты никогда не думала о том, чтобы поучаствовать в фотосессии? — Что? — Томико поперхнулась соком, закашлялась. — В смысле? — Серьёзно, — подхватила Миюки, подавая ей салфетку. — У нас есть знакомый дизайнер, он делает коллекцию в стиле гранж. Ему нужна модель с изюминкой, нестандартная. Ты просто создана для этого. — С такими глазами, — добавила Рина, и её взгляд стал совсем изучающим, профессиональным. — В них столько глубины, знаешь? Они как будто рассказывают историю. И пирсинг этот… Ты выглядишь как настоящая гранж-принцесса. Не наигранно, не вымученно, а по-настоящему. — Это для журнала, небольшого, — объяснила Миюки. — Тираж маленький, аудитория узкая. Оплата символическая, но опыт интересный. Им нужно живое лицо, а не шаблонная модель с обложки глянца. Томико смотрела на них и не верила. Я? Модель? Она, которую в UA считали слишком своенравной, слишком бунтующей, слишком… нестандартной. Она, которая провалилась как герой, как ученица, как дочь. И вдруг — «гранж-принцесса»? В голове пронеслось: Папа говорил — пробуй то, что не пробовала. Живи без сожаления. Не думай о том, кто ты была. Думай о том, кем можешь стать. Она перевела взгляд на Дастина. Тот сидел через два стула, но, видимо, краем уха слышал разговор — или просто следил за ней, как старший брат, который всегда начеку. Он поймал её взгляд, улыбнулся и показал большой палец вверх. Его губы беззвучно произнесли: «Давай». — А почему бы и нет? — выдохнула Томико, и эти слова прозвучали как прыжок в неизвестность.       Девушки переглянулись и одновременно заулыбались — широко, искренне, как будто только что нашли сокровище. — Отлично! — Рина достала телефон, быстро пролистывая контакты. — Я скину тебе номер дизайнера. Завтра созвонитесь, договоритесь о встрече. И не бойся, мы будем рядом на съёмке, поможем. — Спасибо, — растерянно сказала Томико. — Я даже не знаю… — Не знаешь — и не надо, — перебила Миюки. — Иногда лучшие вещи случаются именно тогда, когда мы ничего не знаем.

***

      Она вернулась домой около одиннадцати. Город за окном такси проплывал огнями, и каждый фонарь, каждый светофор казались частью большого, сложного механизма, в котором она теперь была маленькой, но важной деталью.       В квартире было тихо. Томико разулась в прихожей, повесила куртку, и тут заметила свет на кухне. Отец сидел за столом с книгой и кружкой чая — той самой, с выцветшим рисунком, которую он привёз из первого полёта. Услышав её шаги, он отложил книгу и внимательно посмотрел на неё. — Ну как прошло?       Томико села напротив. Обхватила ладонями предложенную кружку — тёплую, успокаивающую. Посмотрела на отца, и вдруг улыбнулась — сама не зная почему. — Пап, меня пригласили сниматься для журнала. Моделью.       Он замер. Кружка застыла на полпути к губам. Потом его лицо расплылось в широченной улыбке — такой искренней, такой счастливой, что у Томико защипало в глазах. — Мою дочь — и моделью? — переспросил он, будто проверяя, не ослышался ли. — Конечно! Ты у меня красивая. Я всегда это знал. А что за журнал? Когда съёмки? Мне можно прийти посмотреть? — Пап, пап, по порядку, — засмеялась она. — Независимый журнал, про городскую моду. Коллекция в стиле гранж. Девушки, с которыми я познакомилась, там работают. Говорят, у меня подходящий типаж. — Типаж? — отец хмыкнул, и в его глазах заплясали чёртики. — У тебя типаж — моя дочь. Этого достаточно. Всё остальное — детали.       Она засмеялась громче, откинувшись на спинку стула. — Пап, ты предвзят. Ты обязан так говорить, ты же мой отец. — Ни капли не предвзят. — Он вдруг стал серьёзным, поставил кружку на стол и взял её руку в свою. — Котёнок, я серьёзно. Ты прошла через столько дерьма за последние месяцы. Через такое, чего многие взрослые не выдерживают. И вместо того чтобы сломаться, вместо того чтобы закрыться в себе и ненавидеть весь мир, ты идёшь и пробуешь что-то новое. Рискуешь. Открываешься. Это дорогого стоит. Я горжусь тобой. Очень.       У Томико защипало в глазах — на этот раз сильнее, горячее. Она быстро моргнула, сглатывая ком, но одна слеза всё-таки выскользнула и покатилась по щеке. Отец не стал её вытирать, не стал говорить, что всё хорошо. Просто сжал её руку чуть крепче. — Спасибо, пап, — прошептала она. — За что? Я просто констатирую факт. — Он поднялся, потянулся, хрустнув суставами. — Ладно, пойду спать. Завтра рано вставать, хочу сводить тебя в тот музей, про который говорил. А ты не засиживайся. — Спокойной ночи.       Он подошёл, чмокнул её в макушку — так же, как в детстве, когда провожал в школу — и ушёл в спальню. Через минуту Томико услышала, как скрипнула кровать, и наступила тишина.       Она осталась одна. Посидела ещё немного, допивая остывший чай, чувствуя, как тепло разливается по телу — не только от напитка. Потом встала, вымыла кружку, выключила свет на кухне и прошла в свою комнату.       На стуле висел рюкзак. Два брелока тихо покачивались в такт её шагам, стукаясь друг о друга с тихим, почти неслышным звоном.       Она подошла, сняла рюкзак со стула и села на кровать, держа его на коленях. Потом отстегнула брелоки и положила их перед собой на стол.       Плюшевый ленивец смотрел на неё своими огромными глазами-бусинками — глупыми, добрыми, уютными. Подарок Хитоши. Символ их дружбы, которая выдержала расстояние, выдержала смену миров.       Рядом — тряпичная куколка Сущего Мика. Жёлтая кисточка была чуть растрёпана, улыбка на ткани выцвела от времени и солнца, но глаза-бусинки всё так же смотрели на неё. С вызовом? С теплом? Она не знала. «Твой бунтарский дух, Томико. Он не простит тебе ухода». — Интересно, что бы ты сказал сейчас? — прошептала она, проводя пальцем по выцветшей улыбке. — Назвал бы это капитуляцией? Или, наоборот, новым бунтом?       Тишина не отвечала. Только ленивец молча таращился на неё своими дурацкими глазами.       Она поставила брелоки рядом — два стража её прошлого, два напоминания о том, кем она была. И подумала: Что, если я не ушла, а просто сменила объектив?       Вспомнила разговор с Риной и Миюки. Фотография. Смотреть на мир через видоискатель, выхватывать моменты, искать красоту в обычном, в повседневном, в том, мимо чего проходят, не замечая. Раньше она смотрела на жизнь через прицел геройской цели: тренировки, бои, кровь, пот, слёзы. Всё было либо препятствием, либо целью. Либо шагом вперёд, либо падением. А теперь…       Теперь она просто смотрит. И учится видеть. Видеть отца, который ждёт её на кухне по ночам. Видеть Юки, которая искренне благодарна за списанную химию. Видеть себя в тёмном окне — уставшую, но живую. Очень живую.       Она открыла ноутбук. В поисковой строке набрала: «Основы моделинга для начинающих». Потом задумалась и добавила: «Как не бояться камеры».       Поиск выдал сотни ссылок. Статьи, видео, форумы, советы бывалых. Она кликнула на первую попавшуюся и начала читать, впитывая информацию, как губка.       «Самое главное — расслабиться и доверять фотографу», — писала какая-то девушка на форуме. «Камера видит ваш страх. Если вы боитесь — это будет видно на снимках. Дышите, думайте о чём-то приятном, представляйте, что вы в безопасном месте».       Безопасное место, — подумала Томико. — У меня теперь есть такое.       В какой-то момент взгляд упал на тёмный экран ноутбука, где отражалась она сама. Растрёпанные волосы, спадающие на плечи. Уставшие, но живые глаза, в которых больше не было той загнанной пустоты, что преследовала её месяцами. Три колечка в ухе, поблёскивающие в свете настольной лампы.       Она улыбнулась своему отражению.       «Гранж-принцесса», — вспомнились слова Рины. — Посмотрим, что из этого выйдет, — сказала она вслух, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.       За окном мерцал ночной город. Где-то там, за много километров, стояла академия UA с её общежитиями, тренировками, героями и злодеями. Где-то там Хитоши, наверное, не спит, готовится к завтрашним испытаниям, повторяет конспекты. Где-то там учитель Ямада, возможно, сидит в своей квартире с гитарой, перебирает струны и думает о чём-то своём. Может быть, о ней. Может быть, нет.       А здесь — её новая жизнь. Не хуже и не лучше. Просто другая.       Томико перевела взгляд на брелоки, стоящие на столе. Протянула руку и поправила ленивца, чтобы он не упал — его дурацкие лапки вечно цеплялись за всё подряд. — Спасибо, Хитоши, — шепнула она. — За то, что напомнил: обычная жизнь — тоже приключение.       Потом посмотрела на куколку Сущего Мика. Помедлила. И тихо добавила: — И тебе спасибо. За всё.       Она закрыла ноутбук, выключила свет и забралась под одеяло. Плед пах домом — новым домом, её собственным. За окном редкие машины проезжали по ночной улице, и их фары на мгновение освещали потолок, рисуя на нём убегающие тени.       Завтра будет новый день. И в этом дне будет место для всего: для школы, для отца, для редких, болезненных звонков домой, для новых знакомств и, возможно, для первого в жизни опыта перед камерой. Она засыпала с лёгкой улыбкой, чувствуя, как напряжение последних месяцев отпускает последнюю хватку.

Смена объектива состоялась.

И это было только начало.