Львёнок немного погулял / Жёлтая кисточка

      Две недели после первой съёмки пролетели как один долгий, тягучий день. Только теперь это был не день, а целых четырнадцать суток, каждая из которых тянулась резиново и медленно, особенно когда она думала о журнале.       А она думала о нём постоянно.       Утром, просыпаясь, первым делом тянулась к телефону — проверить, не пришло ли сообщение от Кэндзи. На уроках ловила себя на том, что смотрит в окно и представляет, как её фотографии выглядят на глянцевой бумаге. Вечерами, лёжа в кровати, пролистывала сайт журнала в поисках хоть каких-то намёков на скорый выход номера. — Томико, ты меня слушаешь? — голос отца выдернул её из размышлений. — А? Да, пап, конечно. — Я спросил, какой чай ты хочешь.       Она моргнула, осознавая, что стоит посреди кухни с чайником в руках и уже минуту не двигается. — Чёрный, — ответила она автоматически. — С бергамотом.       Отец вздохнул, забирая у неё чайник. — Котёнок, ты так переживаешь, что скоро дырку в полу протрёшь. Журнал выйдет. Никуда он не денется. — Я не переживаю, — соврала она.       Он посмотрел на неё с выражением «я-твой-отец-и-вижу-тебя-насквозь», но ничего не сказал. Просто налил чай.

***

      Напряжение росло с каждым днём. Томико проверяла почту по двадцать раз на дню, игнорируя спам и рассылки. Она даже подписалась на уведомления от «Urban Edge» в соцсетях, хотя раньше терпеть не могла уведомления.       И вот, когда ожидание достигло пика, когда она уже начала подумывать, не написать ли Кэндзи самой, пришло сообщение от Юки.

«Томико-тян! В пятницу идём в караоке, помнишь? Ты с нами! Не вздумай отказываться!))»

      Томико уставилась в экран. Караоке? Какое караоке, когда у неё сердце колотится от неизвестности, когда она каждую минуту ждёт новостей?       Она уже набрала: «Извини, я, наверное, не смогу…» — но палец завис над кнопкой отправки.       И вдруг она подумала: А что, если это именно то, что нужно? Что, если отвлечься, перестать ждать, и тогда время пройдёт быстрее? — Чёрт с ним, — сказала она вслух и стёрла сообщение.

Написала другое: «Хорошо, буду. Во сколько?»

***

      Пятница наступила быстро. Караоке-бар оказался небольшим уютным заведением недалеко от школы, с мягкими диванами, разноцветными огнями и огромным экраном, на котором мелькали клипы. Юки притащила с собой ещё трёх девчонок из класса — Тиё, Саки и Мию (не путать с Миюки-фотографом). Они оказались шумными, весёлыми и совершенно не стеснялись петь, даже если попадали не в те ноты.       Томико сначала сидела в углу, наблюдая. Мысли о журнале никуда не делись — они прятались где-то на задворках сознания, напоминая о себе каждые пять минут. Она то и дело поглядывала на телефон, проверяя, не пришло ли сообщение. — Томико! — окликнула её Юки. — Ты чего там сидишь? Иди к нам! Мы твою очередь ставим! — Что? Мою? — Она подняла голову и увидела, что на экране высветилось название старой рок-баллады, которую любил когда-то папа. — Вы что, порылись в моём телефоне? — Ты сама сказала, что любишь эту песню! — засмеялась Тиё. — Не отпирайся! Давай, выходи!       И Томико вышла. Взяла микрофон, чувствуя, как он скользит в вспотевших ладонях. Посмотрела на экран, где побежали первые строчки. Вдохнула.       И запела.       Сначала голос дрожал — от волнения, от непривычки петь перед другими. Но потом, может быть, от того, что девчонки подпевали, размахивая руками и подпрыгивая на диване, страх ушёл. Она закрыла глаза и просто пела. Громко, не стесняясь, вкладывая в каждую ноту всё, что накопилось за последние недели: ожидание, страх, надежду, радость.       Когда песня закончилась, все захлопали. — Томико, ты крутая! — закричала Тиё. — Давай ещё! — подхватила Саки.       И Томико пела. Ещё и ещё. Пока не охрипла, пока не забыла, что где-то там, в реальности, её ждёт журнал и неизвестность.       В какой-то момент, посреди очередной песни, она поймала себя на том, что смеётся. Громко, искренне, запрокинув голову. И поняла: вот оно. То, чего ей не хватало. Просто быть собой. Не героем, не моделью, не бунтаркой. Просто девчонкой, которая поёт в караоке с подружками.

***

      Они разошлись около десяти. Юки жила в соседнем квартале, и они пошли вместе, болтая о всякой ерунде — о мальчиках из параллельного класса, о новой дорама, о том, что химичка совсем озверела с контрольными. — Знаешь, Томико, — вдруг сказала Юки, когда они остановились у её подъезда. — Ты сначала казалась мне странной. Ну, такая молчаливая, всё время в себе. А ты классная, оказывается. Я рада, что мы подружились.       Томико смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается тепло. — Я тоже рада, Юки, — ответила она. — Спокойной ночи. — Пока! Готовься, в понедельник спрошу химию!       Томико засмеялась и пошла к станции.       В кармане завибрировал телефон. Она достала его, мельком глянула на экран — и сердце остановилось. «Urban Edge: вышел новый номер! Уже в продаже и в PDF-версии для подписчиков».       Она замерла посреди улицы, не в силах двинуться с места. Люди обходили её, кто-то недовольно хмыкнул, но ей было всё равно.       Она открыла ссылку. Загрузилась обложка, потом содержание. Она пролистала до раздела «Гранж-революция» — и увидела.       Две страницы. Её лицо. Её глаза. Три колечка в ухе, поблёскивающие в чёрно-белом свете. — Ох, — выдохнула она, прижимая телефон к груди. Слёзы потекли по щекам. Прямо посреди улицы, под фонарями, мимо проходящих людей. Она плакала и улыбалась одновременно.

***

      Дома её ждал сюрприз. На столе в гостиной лежал конверт, а рядом — свежий номер журнала «Urban Edge». Тот самый, с её фотографиями. Бумажная версия, пахнущая типографской краской и глянцем. — Пап?! — крикнула она.       Он вышел из кухни, вытирая руки полотенцем. В глазах его светилась гордость, которую невозможно было скрыть. — А, пришла. Почтальон принёс час назад. Я не открывал, ждал тебя.       Томико дрожащими руками взяла журнал. Пролистнула сразу на знакомый разворот. И замерла.       В руках, на настоящей бумаге, это выглядело иначе. Более весомо. Более реально. Это была не просто картинка на экране — это был «документ». Доказательство того, что она существует. Что она может.       Внизу мелким шрифтом: «Модель: Томико Касуми. Фото: Рина Сато, Миюки Ямада. Дизайн: Кэндзи Макота». — Это я, — прошептала она. — Пап, это я.       Он подошёл и встал рядом, положив руку ей на плечо. В его глазах блестели слёзы, и она вдруг поняла, что у неё самой глаза мокрые. — Ты, котёнок. Ты в журнале. Настоящая модель.       Она прижалась к нему, уткнувшись носом в его плечо, и позволила себе поплакать. Впервые за долгое время — не от боли, а от счастья. — Я горжусь тобой, — сказал он тихо. — Очень.

***

      Ночью, лёжа в кровати, она снова и снова перелистывала журнал. Смотрела на свои фотографии, читала статью про гранж-культуру и свободу самовыражения. Её имя вписывалось в этот контекст идеально — девочка, которая не вписалась в рамки, которая пошла своим путём.       В комнате было тихо, только часы на стене мерно тикали, отсчитывая секунды. За окном редкие машины проезжали по ночной улице, и их фары на мгновение освещали потолок, рисуя на нём убегающие тени.       Она взяла телефон. Написала Хитоши:

«Вышел журнал с моими фото. Я на развороте. Спасибо, что ты есть».

Ответ пришёл через минуту:

«Томико! Это потрясающе! Я же говорил, что у тебя получится. Скинь фото, хочу увидеть своими глазами».

Она сфотографировала разворот и отправила. Потом добавила:

«Как ты там? Как UA? Скучаю по нашим посиделкам на скамейке»

.

Ответ пришёл не сразу. Сначала три точки, потом пауза, потом: «Скучаю тоже. Здесь сейчас… сложно. Все в общежитиях, как в клетке. Тренировки жёстче, контроль строже. Но мы справляемся». Пауза. Новое сообщение:

«Кстати, про Ямаду. Вижу его иногда. Всё такой же — орёт, жестикулирует, разбил вчера чашку на уроке. Класс угорал. Сказал, что без одной его любимой нарушительницы спокойствия стало слишком скучно. Не знаю, о ком это он)»

      Сердце пропустило удар. Она перечитала сообщение несколько раз. Любимой нарушительницы спокойствия… — Хорошо, — прошептала она в пустоту, чувствуя, как губы сами расплываются в улыбке. — Хорошо, что ты всё такой же.       Она отложила телефон, но рука сама потянулась к нему снова. Пальцы дрожали, когда она открывала контакты. Ямада. Имя, которое она не удалила, даже когда уходила из UA. Имя, на которое она смотрела сотни раз, но так и не решилась нажать.       «А вдруг он спит? Вдруг не захочет разговаривать? Вдруг у него там своя жизнь, и я буду выглядеть навязчивой дурочкой?» — мысли хороводили в голове, каждая больнее предыдущей. Она вспомнила его слова: «Моя дверь всегда открыта». Но одно дело — дверь, другое — звонок посреди ночи. «Это просто вежливость, — подумала она. — Он всем так говорит». И всё же пальцы нажали вызов. Гудок. Ещё один. Ещё.       На четвёртом гудке она уже хотела сбросить, испугавшись собственной смелости, но в трубке щёлкнуло, и раздался голос. Хриплый, сонный, но такой знакомый.

— Алло?

Томико замерла. Слова застряли в горле.

— Алло? — повторил он, и в голосе появились нотки беспокойства. — Кто это?

— Я… — выдохнула она. — Это Томико. Касуми Томико.

Тишина. Секунда. Две. Три.

— Томико? — Голос вдруг стал чётче, будто он резко сел на кровати. — Ты? Сейчас… который час?

— Половина первого, — прошептала она. — Простите, я разбудила вас?

— Я не спал, — соврал он. Но она слышала по голосу — спал. Или почти спал. — Проверял работы. Ты как? Что-то случилось?

— Нет, ничего не случилось. — Она зажмурилась, собираясь с духом. — Я просто… мне нужно вас увидеть. Поговорить. Я знаю, что поздно, и вы наверняка заняты, но…

— Томико. — Его голос стал мягче. — Ты где?

— Дома.

— Хорошо. Диктуй адрес. Я выезжаю.

— Нет, не надо, — быстро сказала она. — Я сама. То место где мы… где я вас ждала. На набережной. Помните?

Пауза. Потом тихий смешок.

— Помню. Конечно, помню. Через полчаса?

— Да. Если сможете.

— Смогу. Жди.

      Он отключился. Томико сидела, прижимая телефон к груди, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она поднялась с постели и начала впопыхах собираться. Выйдя из комнаты Томико постаралась пройти тихо, но её окликнули. — Что случилось? — В дверях своей комнаты показался отец, обеспокоенно глядя на неё. Он явно слышал что дочь как-то не естественно засуетилась за стенкой. — Пап, мне нужно выйти. Ненадолго. Встретиться с одним человеком. Он посмотрел на часы. Без двадцати час ночи. — С кем в такой час? — С учителем. Из прошлой школы. Тот, про которого я рассказывала. Который… помог мне тогда.       Отец помолчал, вглядываясь в её лицо. Потом кивнул. — Я отвезу. — Пап, не надо, я сама… — Я отвезу, — повторил он твёрдо. — Ночь на дворе, Томико. Я довезу тебя до места и буду ждать неподалёку. Чтобы ты была спокойна.       Она не стала спорить.

***

      Набережная ночью была почти безлюдна. Фонари горели тускло-жёлтым, отражаясь в тёмной воде, ветер шевелил волосы и приносил запах соли и водорослей. Томико стояла у знакомых перил — там же, где несколько месяцев назад рыдала, прижимаясь к его куртке.       Отец припарковался чуть поодаль, в тени деревьев. Она видела свет от его телефона — он читал, чтобы скоротать время, но то и дело поглядывал в её сторону.       Томико сжимала в руках журнал, спрятанный в пакет. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей округе.       Ветер с воды пробирал до костей, хотя она надела самый тёплый свитер. Она переминалась с ноги на ногу, сжимая пакет с журналом. Фонари раскачивались от порывов ветра, тени плясали на асфальте. Где-то вдалеке залаяла собака, потом стихла. Время тянулось бесконечно.       Она поймала себя на мысли, что считает секунды. Одна секунда — он ещё не приехал. Две — нет. Тридцать — а вдруг не приедет? Сто — а если это была ошибка? Может, он просто сказал «жди», чтобы не обидеть, а сам уже спит?       И когда отчаяние уже начало подкрадываться, когда она почти поверила, что останется здесь одна, в темноте, — вдалеке показались фары. Знакомая машина притормозила у обочины.       Ямада вышел. Без куртки, в одной толстовке на молнии, волосы собраны в небрежный хвост — видимо, он просто натянул первое, что попалось под руку, и выскочил. Он огляделся, увидел её — и пошёл быстрым шагом, почти бегом. — Томико, — выдохнул он, подходя. — Ты в порядке? Что случилось? — Всё хорошо, — быстро сказала она. — Правда. Я не поэтому позвонила.       Он остановился, переводя дыхание. Посмотрел на неё — долго, внимательно. Потом перевёл взгляд на пакет в её руках. — А это что?       Она прикусила губу. Вдруг стало страшно. А вдруг ему неинтересно? Вдруг он просто из вежливости приехал? — Я… — начала она и запнулась.       Ямада ждал. Не торопил. Просто смотрел своими зелёными глазами, и в этом взгляде не было ни капли нетерпения. — Вышел журнал, — выдохнула она наконец. — С моими фотографиями. Я хотела… я хочу, чтобы вы увидели. Одним из первых.       Он моргнул. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё когда-то ёкало сердце. — Покажешь?       Она кивнула, достала журнал из пакета, протянула ему. Он взял, открыл на том месте, где была закладка — разворот с её фотографиями.       Тишина длилась долго. Слишком долго. Томико казалось, что она слышит, как ветер шелестит страницами, как волны бьются о берег, как бьётся её собственное сердце.       Он долго смотрел на тот кадр с ветром, где у неё злое, но такое живое лицо. Провёл пальцем по странице, будто пытаясь прикоснуться к изображению. Потом задержался на крупном плане, где особенно виден пирсинг. — Томико, — наконец сказал он. Голос его звучал глухо, будто он с трудом подбирал слова. — Это… это невероятно. Ты здесь такая… живая. Настоящая. — Правда? — Правда. — Он поднял на неё глаза. В них блестело что-то, чему она не могла дать имя. — Знаешь, глядя на это, я понимаю: ты действительно нашла себя. А помнишь, я сказал тогда, что твой бунтарский дух не простит тебе ухода? Глядя на это… я понимаю, что ошибался. Ты не ушла. Ты просто пошла другим путём. — Вы были правы в другом, — тихо сказала она. — Тогда, в кабинете. Вы сказали, что я не должна позволить словам матери сломать меня. Что я могу стать сильнее. Я… я старалась.       Он смотрел на неё, и в его взгляде было столько тепла, что она почти физически чувствовала его кожей. — Я знал, что ты справишься. Знал. — Он помолчал, переводя взгляд на воду. — Знаешь, я иногда думал о тебе. Волновался. Даже хотел написать, но не знал, будешь ли ты рада. Думал, может, тебе нужно время. Пространство. Чтобы разобраться в себе без напоминаний о прошлом. — Я бы… — она запнулась. — Я бы была рада. Но я и сама боялась написать. Думала, может, вы забыли. Что для вас это был просто эпизод. Очередная проблемная ученица.       Он резко повернулся к ней. — Забыть тебя? — В его голосе появились нотки, которых она никогда раньше не слышала. — Томико, таких, как ты, не забывают. Ты врезалась в память. Отпечаталась. Я каждую ночь вспоминал, как ты стояла здесь, на этой набережной, и плакала. Как я держал тебя в руках и не знал, что сказать, чтобы стало легче. Я думал о тебе. Часто.       Она молчала, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. Слова застревали в горле, но она заставила себя произнести их — те, что копились месяцами. — Знаете, я тоже… — голос дрогнул. — Я тоже думала о вас. Каждый день. Каждую ночь. Когда просыпалась в новой комнате, когда шла в новую школу, когда сидела на уроках и ловила себя на том, что жду знакомого голоса из соседнего кабинета. Я думала: «А что бы он сейчас сказал? Поржал бы надо мной или обозвал бы бандиткой?»       Она выдохнула, не веря, что говорит это вслух. — Я хотела написать сто раз. Сто раз открывала ваш контакт и закрывала. Потому что боялась. Боялась, что вы уже забыли. Что для вас я была просто… одной из.       Ямада замер. Смотрел на неё так, будто каждое слово врезалось в него, оставляя след. Журнал в его руках дрогнул. — Томико, — тихо сказал он. Голос его звучал хрипло, по-другому. — Ты правда думала, что я могу забыть?       Она не ответила. Просто стояла, кусая губу, чтобы снова не разреветься. — Я каждую чёртову неделю вспоминал, как ты сидела на моём диване с кошкой на коленях, — вдруг сказал он, и в его голосе проступила та самая хрипотца, от которой у неё всегда ёкало сердце. — Как засыпала на уроках, а я делал вид, что злюсь. Как ты стояла здесь, на этой набережной, и я думал: «Лишь бы не упала, лишь бы не сломалась».       Он покачал головой, будто сам себе не веря. — Думать о тебе стало привычкой. Плохой привычкой, от которой я не хотел избавляться. Не хочу избавляться.       Томико замерла. Слова падали в неё, как камни в воду, расходясь кругами — тёплыми, почти обжигающими. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами и не верила. Это он? Тот самый громкий, вечно орущий Сущий Мик? Стоит здесь, ночью, на пустой набережной, и говорит ей такие слова?       Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось где-то в горле, заглушая шум ветра. Внутри всё дрожало — не от холода, а от чего-то другого, чему она даже не могла подобрать названия. Ей хотелось одновременно засмеяться и разрыдаться, обнять его и убежать, спросить ещё и просто замолчать навсегда. — Я… — голос сорвался. Она не знала, что ответить. Слова кончились, остались только эмоции, которые распирали грудь так, что становилось трудно дышать. — Эй, — он шагнул ближе, протянул руку и осторожно стёр слезу большим пальцем. — Не плачь. Всё хорошо. Ты справилась. Ты молодец. — Я не поэтому, — всхлипнула она. — Я просто… я рада вас видеть. Очень. Он смотрел на неё долгим взглядом. Потом вдруг шагнул ещё ближе и обнял. Крепко, как тогда, на набережной. Как будто боялся, что она исчезнет. — Я тоже рад, бандитка, — прошептал он ей в макушку. — Очень рад.       Она уткнулась носом в его толстовку, вдыхая знакомый запах — тот самый, который помнила с той ночи в его квартире. И чувствовала, как внутри разливается тепло. Такое огромное, что оно едва помещалось в груди. Они стояли так, молча, и это молчание было лучше любых слов.       Томико не знала, сколько прошло времени — может, минута, может, целая вечность. Она чувствовала, как под толстовкой Ямады ровно и сильно бьётся его сердце, и этот звук успокаивал лучше любых слов. Ветер трепал её волосы, но ей не было холодно — тепло, исходящее от него, согревало, проникало под кожу, оставалось там.       Ямада первым нарушил тишину. Не словами — просто чуть отстранился, но не отпустил совсем. Опустил руки ей на плечи, заглянул в лицо. В свете фонаря его глаза казались почти прозрачными. — Замёрзла? — спросил он тихо. — Нет, — соврала она, хотя губы уже начали дрожать от холода. Он усмехнулся, покачал головой. — Врёшь. — Он расстегнул и снял толстовку, накинул ей на плечи, прежде чем она успела возразить. — На, носи. А то твой папа меня потом пристрелит, если ты заболеешь.       Толстовка была огромной, тёплой, пахла им. Томико утонула в ней, но возражать не стала. — Спасибо, — прошептала она, кутаясь в рукава. Они снова замолчали, глядя на воду. Луна уже поднялась высоко, дорожка на воде стала шире, ярче. Где-то вдалеке прогудел корабль, и звук растаял в ночи. — Знаешь, — вдруг сказал Ямада, не глядя на неё, — я ведь правда боялся. За тебя. Когда ты ушла из UA, когда пропала из виду… я не знал, справишься ли ты. И это сводило с ума. — Вы же сказали, что я сильная, — тихо ответила она. — Сказать легко. А поверить — трудно. — Он повернулся к ней. — Но теперь я вижу. Ты справилась. Ты стала… собой. Настоящей.       Томико смотрела на него и чувствовала, как внутри снова разливается то самое тепло. Она хотела сказать что-то важное, но слова застревали. — Ямада-сенсей… — Может, уже просто Ямада? — перебил он с кривоватой усмешкой. — Я уже не твой учитель, помнишь?       Она замерла. Сердце пропустило удар. — Просто… Ямада? — А что? — Он пожал плечами, но в глазах плясали чёртики. — Мы вроде как не на уроке. И я тебе толстовку отдал. По-моему, это даёт мне право на фамильярность.       Она не выдержала и рассмеялась — тихо, счастливо. — Хорошо. Просто Ямада. Он улыбнулся в ответ, и эта улыбка была такой тёплой, что Томико вдруг подумала: а ведь ради этого стоило пройти через всё. Через боль, через слёзы, через разрыв с прошлым. Ради этого момента. Ради того, чтобы стоять здесь, ночью, на набережной, и видеть, как он смотрит на неё. — Я рад, что ты позвонила, — сказал он. — Правда. Даже в час ночи. — Я тоже рада, — ответила она. — Очень.

***

      Через какое-то время они всё же отошли от перил и медленно пошли вдоль набережной. Говорили о разном — о её съёмках, о его работе, о том, как странно устроена жизнь, что сводит и разводит людей, чтобы потом снова свести в самый неожиданный момент.       Ямада рассказал про UA — про режим общежитий, про то, что студентов теперь выпускают только по пропускам, про ночные вызовы и постоянное напряжение. — Иногда хочется просто сесть в машину и уехать, куда глаза глядят, — признался он. — Но не могу. Они там… как мои птенцы. Без присмотра разбегутся или вляпаются во что-нибудь. — Вы хороший учитель, — тихо сказала Томико. — Я это всегда знала. Даже когда сбегала с ваших уроков.       Он усмехнулся. — Ты была особенной. С тобой никогда не было скучно. — Это комплимент? — Это факт. Они остановились. Впереди уже виднелась машина отца, стоявшая в тени деревьев. — Мне пора, — вздохнула Томико. — Знаю. — Ямада посмотрел на неё. — Толстовку оставь себе. А то замёрзнешь по дороге. — Но вы… — Я добегу. Машина близко. — Он улыбнулся. — Иди. Папа ждёт. — Ямада знал что он где-то рядом.       Она сделала шаг, потом другой. Остановилась, обернулась. — Ямада? — Ммм? — Спасибо. За всё.       Он смотрел на неё долгим взглядом. Потом сказал тихо: — Ты сама себе якорь, Томико. Я просто помог это понять. — Он помолчал. — Береги себя. И звони. В любое время. Даже если просто захочешь поговорить. Или похвастаться новыми фотографиями. — Обещаю, — улыбнулась она.       Она пошла к машине, чувствуя на плечах тяжесть его толстовки и тепло внутри. На полпути обернулась ещё раз. Ямада стоял на том же месте, смотрел ей вслед. В свете фонаря его лицо казалось мягче, моложе.       Она махнула рукой. Он махнул в ответ.       Томико села в машину. Отец завёл мотор, вырулил на дорогу.       Они отъехали от набережной. В машине было тихо, только мотор мягко гудел. Томико смотрела в окно на уплывающие огни, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит тепло. — Котёнок, — вдруг сказал отец, не глядя на неё. Голос его звучал ровно, но в нём появилась та особенная, отцовская напряжённость, которую она научилась распознавать за эти месяцы. — Твой учитель. Из прошлой школы. Сколько ему лет?       Томико замерла. Сердце пропустило удар. — Тридцать, — тихо ответила она. — Тридцать один, кажется.       Отец кивнул. Молчание в машине стало гуще, тягучее. За окном проплывали тёмные силуэты домов, редкие фонари выхватывали из темноты мокрый после дождя асфальт. — Пап, — начала она, но он поднял руку, останавливая. — Я не осуждаю, Томико. Я просто… — он выдохнул, провёл ладонью по лицу. — Ты моя дочь. Тебе через месяц семнадцать. А он взрослый мужчина. Учитель. Понимаешь, о чём я? — Понимаю, — прошептала она, чувствуя, как внутри всё сжимается. Толстовка Ямады на её плечах вдруг показалась тяжёлой, почти неудобной. — Я не знаю, что между вами, — продолжил он, и голос его дрогнул. — И не уверен, что хочу знать прямо сейчас. Но я вижу, как ты светишься. Ты давно так не светилась. И я вижу, как он на тебя смотрел. Я не слепой.       Томико молчала, сжимая в руках край толстовки. Слова застревали в горле. — Он хороший человек? — спросил отец, наконец поворачиваясь к ней. В глазах его была тревога, но и что-то ещё — готовность принять её выбор, если она уверена. — Лучший, — ответила она, и голос её не дрогнул. — Он был моим якорем, когда я тонула. Он спас меня тогда, на набережной. И сегодня… сегодня он просто приехал, потому что я попросила. Потому что я хотела показать ему журнал. Он даже не знал, зачем я звоню.       Отец долго смотрел на неё. Потом кивнул. — Хорошо, — сказал он тихо. — Я тебе верю. Но, Томико… — он взял её руку в свою, сжал. — Если что-то пойдёт не так, если он хоть на миг позволит себе лишнее — ты скажешь мне. Сразу. Поняла? — Поняла, пап. — И пусть знает: у его ученицы есть папа, который был в космосе и знает, как обращаться с лазерами, — добавил он с кривоватой усмешкой, пытаясь разрядить обстановку. Томико не выдержала и рассмеялась — сквозь слёзы, которые снова подступили к глазам. — Обещаю, пап. Я всё ему передам. Он обнял её, притянул к себе, поцеловал в макушку. От него пахло привычным одеколоном и чем-то родным, домашним. — Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, котёнок. И чтобы никто не смел тебя обижать. Даже самый лучший учитель. — Он помолчал. — А толстовку ему завтра верни. Или постирай сначала. А то неудобно как-то.       Томико уткнулась носом в его плечо и засмеялась — уже легче, свободнее. — Спасибо, пап. — За что? Я просто ворчливый старик, который слишком любит свою дочь. — Ты не старик. И не ворчливый. Ты лучший. Он хмыкнул, но ничего не ответил. Просто завёл машину и вырулил на дорогу.

***

      Дома она долго стояла под душем, смывая соль и холод ночной набережной. Потом забралась в кровать, но сон не шёл. В голове крутились слова, взгляды, его улыбка, его руки, стирающие слёзы с её щёк. «Таких, как ты, не забывают. Ты врезалась в память. Отпечаталась». «Думать о тебе стало привычкой. Плохой привычкой, от которой я не хотел избавляться. Не хочу избавляться».       Она улыбнулась в темноте, прижимая к себе подушку.       Перед тем как уснуть, она взглянула на тумбочку, где рядом лежали журнал и телефон. Потом перевела взгляд на рюкзак, на котором болтались два брелока — ленивец от Хитоши и тряпичная куколка с жёлтой кисточкой. Два символа её жизни: прошлое и настоящее. Дружба, которая выдержала всё. И человек, который стал её якорем. — Спасибо, — прошептала она в темноту. — За всё. Первый кадр сделан. Первый отпечаток оставлен. И, кажется, не только на бумаге.

***

Утром её разбудил телефон. Сообщение от Кэндзи:

«Томико, привет! Твои фото заметили. Есть предложение от одного модельного агентства. Перезвони, как сможешь».

      Она смотрела на экран, и сердце снова забилось чаще. Новая дверь открывалась. И на этот раз она была готова в неё войти.