Deep end

Азирафаэль не закрывает глаза, проглатывая своё дыхание и заполняя ушные раковины чужим. Не шевелясь, замирая, оставаясь наедине с шершавым движением простыни около головы. Так куда безопаснее: да, конечно, Кроули обычно просыпается на следующее утро с более доброжелательным настроем, нежели вечером до. Но всегда была вероятность, которую даже старательным движением языка не выведешь, что его злость останется на дёснах. И первое, что она захочет, — остаться следами на чужом лице, шее, запястьях или же куда дотянется. — Доброе утро, дорогой, — подрагивающей по краям улыбкой говорит Фелл, тут же опуская взгляд. Плечи тут же покрываются дрожью, когда муж касается его кожи, чуть сжимая пальцы. — Золотце, — Азирафаэль теряется, чувствуя, как он по кисти растворяется в хриплом голосе, — ты ужасно бледный, — Кроули всегда касается этой темы, всегда выбирает именно эту деталь. — Только не говори, что это из-за вчерашнего, — он ничего не может сделать — ему не за что, на самом деле, и нечем, схватиться. Всё слишком далеко. Да и он уверен, что если бы смог дотянуться до чего-либо, то провалился бы руками в рыхлую поверхность, утопая лишь глубже. — Только не из-за того, что мы опять повздорили. Золотце моё, нельзя же так убиваться — ты как будто ночь не спал, а опять думал обо мне чёрт знает что, — Фелл слышит жалость, почти верит и не может заткнуть уши. Ему, боже мой, просто не хватает этого: ничтожно мало, едва на один глоток хватить, но научится и этим упиваться, разводя слезами и захлёбываясь. — Только ты прекрасно знаешь, что ты сам в этом виноват, — Энтони оказывается сверху куда быстрее, чем Фелл успевает отвлечься от попытки сохранить для себя мягкую интонацию мужа — у него целый набор из подобных разговоров, он может даже новый без участия Кроули составить, и жечь будет так же. — Ты сам меня спровоцировал, ты же понимаешь? Да, Азирафаэль? — губы жгут по форме ушной раковины, спускаясь до мочки и теряясь до шеи. Только не касаясь — ведя достаточно близко, чтобы вверить желание толкнуться навстречу, склоняя голову в другую сторону и подставляясь кожей под задранным подбородком. Но далеко настолько, что остаётся лишь дыхание. — Ты вёл себя отвратительно, сбежал к своему братцу, а после пытался разыграть сцену и не пойти со мной. Разве ты не понимаешь, как это действует на меня? — Азирафаэль знает, что ему не давали права на чужие касания и попытки себя оправдать. Знает рефлекторно, жмуря веки от фантома удара, — он проглатывает язык и пускает сквозь губы через раз тихие вдохи, чтобы искоренить лишнее движение. Кроули не хочет слышать его, ему неинтересно, что тот скажет — кожа запоминает лучше, передавая механической памяти. — Ты же согласен со мной, золотце? — Фелл счастлив, черт возьми, что здесь работает устой про молчание и согласие. Внешнее — а другое значение не имеет. Не в этот раз, не с этим человеком, не в этих условиях. — Умница, — Кроули резким движением с замедлением на концах траектории укладывает руку на его щёку, и Азирафаэль уже не видит, жмурясь быстрее, чем Энтони скалит правый край губ до открытых зубов. — Умница, Азирафаэль, — лёгкий хлопок расслабленными пальцами как оставленное поощрение, и кровать вдыхает чуть свободнее — Кроули встаёт. Фелл не хочет открывать глаза, только позволяя себе расслабить веки и уронить голову набок. Конечно, стараясь не вслушиваться в количество шагов — досадная привычка, чтобы всегда знать заранее. Какая к чёрту уже разница. Лучше просто оставить всё, расслабляя хватку, не замечая — или только делая вид, так, для образа — что вода уже добралась до подбородка и через пару минут нового вдоха больше не будет. Фелл не знает, сколько уже длятся его несколько минут — положенные сто двадцать секунд каждый день или уже несколько лет, слепленных в одно, смятых и отжатых до обострившихся морщин, в которых западают тени. А Гавриил не брезгует пальцами выгребать каждую бессонную ночь из-под его глазниц долгими расспросами после — по телефону или же напрямую, разницы почти нет. Итог один. Как обычно. Как будто мог и не набирать больше номер: он выучил его наизусть изначально далеко не механической памятью. Даже после четвёртой попытки Кроули незаметно удалить контакт Азирафаэлю не удалось аккуратными фразами примирить его с наличием брата у себя. — Он настраивает тебя против меня. Думал, я не замечу? — Энтони скидывал с себя руки мужа — Фелл верил в тактильное убеждение — и заветренной кожей ладони утирал яд с губ. И, конечно же, не слышал, что Гавриил любит его и никогда не станет делать что-либо во вред по своим субъективным соображениям. Гавриил просто говорил правду, прекрасно осознавая, что повышение градуса не смягчает его слова — только обостряет углы. Он, например, знал, что обещания завязать стоят дешевле фальшивых признаний — в этом он, кстати, тоже не сомневался, открывая страницы социальных сетей бывших избранниц Кроули. Ни одна из них ни красотой, ни умом не отличалась. И учитывая не самое низкое самомнение — иногда он и во всем поражается, что Энтони ещё не подавился им и не украсил белизну унитаза — версия про искренность в очередном романе даже в расчёт не бралась. Азирафаэль на этом месте уже через пару месяцев начал забывать морщиться, когда старший Фелл поспешно начинал заверять его, что вышеупомянутые характеристики к нему никогда не приставали и ему даже руки марать не надо, чтобы доказать что-то в глазах окружающих. В ход шла выскобленная до жестяного основания история, в которой Гавриил пытался успокоить и оттащить от окна младшего одного из поклонников — он был достаточно пьян, чтобы высказать всё, что думает о красоте Азирафаэля. Учитывая все подробности своих желаний, где тот имел счастье — Фелл несмело добавлял отрицательную частицу — появляться. Кроули не хотел самоутверждаться за счёт Фелла, его почти тут же теряющегося взгляда или привычки скользить мимо отражения — быть может, только фоново. У Азирафаэля среди книжных полок осталось очень едкое для обладателя свойство — терпеливое желание доказать себе, что всё в порядке, что так и должно быть, что даже жестокость может иметь мотивы с запросом на оправдание и синяки проходят достаточно быстро. Как и идея, что любому можно помочь, вытащить, затащить на операционный стол и выкроить заново, зашивая только качества перед чертой недопустимого. Это оказалось удобно и практично, полностью оправдывая начало, где Кроули был тем пределом мечтания, который только можно вылепить из настольных романов и курса богословской грамотности. Через пару месяцев Азирафаэль уже прикрывал правую руку ладонью, вместо шеи — она гниёт чужими укусами, и от неё несёт отсутствием контроля. Гавриил бы сказал, что всецело воняет, резко, до рези в глазах. Это даже минимально не разбавляло оправдание про невменяемость состояния. Только хуже, в разы. — Не ты мне тогда доказывал, что он изменится? — сквозь накатывающую усталость отцепляет старший Фелл — его брат почти всегда появлялся ночью или её подобием, истлевшем и мёрзнущем под лестничными маршами. Азирафаэль только сильнее поджимал руки и комкал меж губ очередное в своей бесполезности «всё будет хорошо, это последний раз». Он достаточно быстро понял, насколько паршиво это звучит. Как и вымученная сентенция о любви — его к Кроули. «Я люблю его», — говорит он, когда Энтони не возвращается неделями, а после дрожащими коленями ползёт к нему и пытается подтащить к высохшим губам его руки — посмотри, посмотри на меня и прости. «Я люблю его», — говорит он, когда каждый угол ставшего их дома тлеет от грубой ругани — Азирафаэль нашёл новые таблетки после старой порции клятв и получил сообщение, что мистер Кроули с начала месяца не появлялся на психотерапии. Энтони уверял Фелла, что это его вина, он довёл его, оставил на самом краю, а он не смог удержаться. «Я люблю его», — говорит он, растирая под веками возвращающийся раз за разом образ бледности и отсутствия радужки. «Я люблю его», — говорит он и не слышит ответа. Гавриил качает головой. Азирафаэль начинает видеть, как равноускоренно рушится их, его жизнь, отражаясь по утрам в черном кофе — он всё чаще не спит по ночам. Реальность протягивает к нему руки с выступающими локтями и с нажимом гладит висок, напоминая, возвращая. Фелл сам касается кожи, натыкаясь на тягучую боль. Уже слабую, но до сих сверлящую. Как и гудки — мерные до невозможности. — Да, привет, — голос дрожит фальшью улыбки — механической, привычкой облепившей губы, — да, всё в порядке, — вдох чуть глубже разрушает растянутую горизонталь уголков рта. И Через паузу, за которую Фелл едва успевает успокоить дрожь, мажущую голос, Азирафаэль признаётся, что ни черта не в порядке. О том, что он любит его, Азирафаэль говорит, уже через слово затыкая себя намотанной на фаланги простынёй и теряя фокус в тут же промокших глазах.