Deep end

Азирафаэль не знает, что он должен чувствовать. Кажется, боль. Он не уверен, что слёзы — достаточное её проявление. Это первая реакция, почти рефлекс, почти ничего не отражает. Гавриил двадцать минут назад сообщил, что их мать нашли мёртвой в её собственной квартире этой ночью. По предварительным данным, тело оставалось там около двух суток. Гавриил не звонит — пишет. Знает, что голос будет дрожать и обязательно пропустит всхлип. А он должен быть сильным ради младшего брата — Азирафаэль знает это. Он благодарен. Кажется, дело в невозможности сразу осознать — первая стадия. Скоро появится пустота — лучше бы все кости переломали и вывалили на асфальт органы через обрубки. После потери отца Азирафаэль неделями не мог выскрести её из своего тела. Мама была куда ближе. Вторым сообщением приходит адрес и время похорон. Завтра — по всем традициям. Он не замечает, как оказывается на полу, слабо соприкасаясь виском с холодом кафеля. Не замечает и Кроули, от которого звенит алкоголем далеко не первой бутылки и равнодушием во всех его проявлениях. - Азирафаэль перестаёт отвечать на звонки достаточно быстро и последовательно, чтобы Гавриил поверил в версию про невнимательность. Слишком дорожил привычным укладом, не умея выстроить свою жизнь в его стиле, младший Фелл, чтобы так быстро оставить своё мнимое спокойствие через телефонную сеть. Привязанность удаляется постепенно, долго и с болезненными ощущениями — Гавриил сомневался, что рядом с братом находился тот, кто мог бы хоть немного облегчить ситуацию. Они вместе чуть больше двух месяцев, а старший уже успел вспомнить каждого, кто был до, и найти в его поганой личности качество, которое бы примирило с пересечением судьбы его и Азирафаэля. Даже не на ладонях — упаси боже, до чего довели. У Кроули не было даже близко ничего, что сошло бы за положительную сторону. Мерзкое прошлое? Неумение руки при себе держать? Манипуляции и полное отсутствие понятия о нормальных человеческих взаимоотношениях? Нет, спору нет, что Энтони знал, как выстроить всё таким образом, чтобы ему подчинялись и каждое слово проверяли, прежде чем бросить. Знал и использовал, практикуясь на его брате в данный момент. Гавриил злится, жжёт спирт внутри себя очередной вспышкой после слов «как этот ебаный мудак только позволил себе» и в очередной раз слушает гудки. Тонет в них и набирает заново, когда те рвутся автоответчиком. И успокаивается только когда слышит лёгкий смех брата. Не верит, но слушает ответ, где у него всё хорошо, где Кроули уподоблен спасителю его души и мира, возведённого заново по кусочкам. Гавриилу хочется подробнее узнать, кто выделял на сие действие клей и кто оставил нервы с посаженным зрением пополам в его осколках, но сдерживается. Вряд ли сейчас Азирафаэль поймёт должным образом. Он всё улыбается через трубку и лепечет, что снова не слышал, снова не заметил, снова не мог вовремя найти телефон. Радостно так и с лёгким упрёком, мол, а ты тогда такую сцену устроил. Гавриил позволяет брату высказаться сполна, а после просто просит быть осторожнее — «ты уже большой мальчик, не мне тебя учить слушать инстинкт самосохранения». Младший не отвечает, оставляя усмешку между ними. Которая режет горло пополам впервые через пару месяцев. - Азирафаэль слабо отмечает, когда заходит к Кроули, что тот снова игнорирует его просьбу не курить в помещении. Он молча показывает Энтони сообщения брата и не сопротивляется, когда тот выхватывает из рук, после швыряя на стол. Он вспоминает, как мама улыбалась ему перед сном, замирая пальцами в светлых, как у неё самой, локонах. — Мне плевать, — Кроули оборачивается и, хлёстко подтаскивая Азирафаэля к себе, вжимает тлеющий край в его запястье. Фелл рвётся, задыхаясь всхлипами, и уже даже не просит — то ли слов не остаётся, то ли бесполезно. Он бы и эту реакцию заглушил, будь он не настолько слабым — Энтони ежедневно напоминает ему об этом. У Азирафаэля родное лицо — дополнительный бонус к нежелательным ощущениям, так как это не только привычка — идёт цветастыми пятнами. Между перепонками в ушах бьётся собственный голос, слабый, но уже не просящий, а ставящий перед фактом: Фелл говорит, что сегодня прощание с ушедшей и он будет там. Это его мама, в конце концов. — Это исключительно твои проблемы, и я не собираюсь отпускать тебя никуда. Можешь сказать этому уебку, чтобы самостоятельно веночки перетаскивал, — Кроули отпускает, отшвыривая кисть, и жжёт из-под заплывших век, когда Азирафаэль жмёт кисть к себе, вдавливая меж рёбер. Лучше так, чем позволить пальцам, с которых сочилась нежность всего год назад, вновь скрести по обожжённой коже. — Ты с ума сошёл? — Фелл едва шевелит губами, на которые изнутри давит вбитое осознание, насколько он жалок, опровергать которое нет сил. Они разбухают, топорщатся, двигаются медленно, как в его кошмарах, где он заживо горит и глотает пепел. Только кошмары заканчиваются. Осипшим утром, завядшим днём или вечером, когда все черты перемешиваются и лепятся друг на друга натуральным уродством. Такое не выдумать — Азирафаэль запомнил, пережёвывая воздух и постепенно просыпаясь. У них всегда есть конец с обратной стороны век. Кроули же останется там при любых условиях — ещё и самостоятельно выдернет к себе, чтобы лично наблюдать, как боль вспарывает сосуды от плеча и вниз. Он смеётся, сухо обрываясь конечными звуками. — Я? Ты можешь называть меня кем угодно: психом, ненормальным, умалишённым — тебе выбирать. Только всегда держи в своей тупой голове, которая не годится ни на что, кроме тупого скулежа: у каждого твоего слова будут последствия. Как и действия. Ты можешь катиться, куда хочешь и с кем пожелаешь. Но после я не собираюсь даже секунду потратить, чтобы услышать твои жалкие оправдания. Мне будет плевать, сука ты паршивая. Азирафаэль отчётливо запоминает, как горло раздавливает ком: желание то ли ответить, забрызгав криком всё, забыв про собственные существующие рамки и уничтожая пространство вокруг себя с такой же последовательностью; то ли просто сорвать нарыв и выжечь всё лицо полувоем, смешанным с солью. — Если ты сейчас уйдёшь — можешь не возвращаться. Я всё сказал, — Фелл уже почти не дёргается на звук захлопнувшейся двери — от косяка двери уже не первый месяц идёт трещина. Он же закрывает дверь тихо и сжимает сумку с вещами на несколько дней всей ладонью, поднимая к обозлившемуся серостью небу глаза и быстро моргая. - Азирафаэль улыбается Кроули и теряет взгляд в морщинках у глаз. Его руки в ладонях человека, настолько близкого, что бьётся где-то под перикардом до вмятин. Ему не рассказывали, что такое любовь, он шёл по этому пути интуитивно, падая и расшибая себя столько раз, что переломы едва срастались. Ради того, чтобы однажды сидеть близко-близко и знать, что не у него одного весь мир сжимается и принимает форму другого человека. Что не он один весь свой смысл вместил за чёрными очками напротив. Он чувствует себя исключительным: Кроули, оставаясь с Феллом наедине, обнажает взгляд, и всё золото радужки достаётся только ему, Азирафаэлю, едва помнящему, что вдох следует чередовать с выдохом. У него плевра едва выдерживает: чужие слова давят, расширяя по периметру. Плевать — Фелл любые дыры залатает выданным через две недели после знакомства признанием, а недостающую смесь газов соберёт с чужих губ. Азирафаэль вздрагивает и быстро, давясь звуками, говорит, что любит. Мельчит, рвёт слова слишком рано и поджимает взгляд. Кроули ведь заслуживает ответ. Фелл вытягивает улыбку, сминая неловкость: ничего, всё хорошо. Ему только кажется, что всё до неприличия быстро. Наоборот — всё только становится на свои места. Уже ведь несколько месяцев прошло. Он сам находит своё место. И это только его проблемы, что он воспринимает обыкновенное признание жертвой. «Я тебя люблю» не должно вспарывать горло при произношении. Это с ним что-то не так. Кроули поможет ему справиться — он сам об этом не раз говорил. Впервые, когда по словам учил Азирафаэля, заставляя повторять — Фелл до сих пор ломается на последнем, бормоча и сбиваясь. Энтони обещает, что в его полупустое сердце вместятся все чувства Кроули и ещё хватит на швы и заплаты, прочные и аккуратные. Он выскоблит чужое притворство из желудочков, прочистит клапаны от прогорклых воспоминаний, смажет сосуды своим вниманием — Энтони заберёт всю грязную физиологию себе, а Феллу всего лишь нужно перейти сразу от неуверенности к полному доверию без десятка контрольных пунктов меж. Отдай мне всего себя сразу, к чему нам терять столько времени? Азирафаэль верит, Азирафаэль находит, что без зрительного контакта куда легче, Азирафаэль знает силу привычки и видит, что Кроули — одна из лучших пар для него. Да и он ведь действительно любит, и он готов пережать себе горло, чтобы слова шли только от сознания — не из груди, где только живой трепет, заполняющий медленно и остро требующий передышку. — Я тебя люблю, — повторяет Фелл, сжимая пальцами голос, чтобы не падал в громкости, и едва не доводит до кулака, задыхаясь, когда Кроули сообщает о предстоящем тяжёлом разговоре, который может всё изменить между ними. - — Забавно, что он до сих пор не заметил, — красный пластик падает на дно кармана. Гавриил усмехается — младший Фелл больше теряет, чем прячет зажигалки. — Неплохой вариант для него опять высказать тебе всё, что о тебе думают. — Я откинусь — он не заметит. Насиловать можно и просто тело, — желание истерично выскоблить изо рта все мысли, чтобы не жгло язык, останавливается у кадыка и устало падает назад. Он даже не морщится, только слабо проворачивает кисть руки — боль следует за движением и лениво возвращается назад. Крыльцо крематория узкое и обсыпается по краям. Азирафаэль жмётся ближе к стене, но не касается её — почти брезгливость, точно неготовность демонстрировать слабость. Небо льёт, сыпет и оставляет мелочью на чай равнодушие, по неосторожности принимаемое за отвращение ко всему роду людскому. — Он не хотел тебя отпускать? — Азирафаэль падает взглядом на свою сумку и кивает. — Сказал, что, если уйду, могу больше не возвращаться. — Юридически дом твой. Забавно. Младший стучит пальцами напротив фильтра — стряхнуть отбрасывающим движением не выходит. Его ответ летит следом со звенящими звуками чужого голоса — затихает в лужах, размокает и разваливается на нефункциональные, бесполезные части. У Азирафаэля нет сил их поднимать — всё равно синтез любого его ответа заканчивается согласием. Это абсолютная истина — где бы он ни находился, рядом будет осознание одиночества, даже когда в постели двое, и отсутствие чужого имени в репликах. — Можно остаться у тебя? — Я когда-то тебе отказывал в подобных просьбах? — Я лучше лишний раз спрошу, чем снова буду неделю пытаться подобрать тон, чтобы синяк не было видно, — Азирафаэль сглаживает последствия воспоминаний, уродливых и разбухших от долгого использования. Голос без единого цвета. Только свободной рукой за лямку цепляется на уровне ключиц. — Оказывается, он особо любит личное пространство, когда количество таблеток в аптечке уменьшится. Сигарета сжимается, зябнет и захлёбывается под ногами: нажимая носком ботинка, младший Фелл вспоминает, что вновь не слишком осознано, но сравнил брата с мужем. Это как заведомо плохой способ выговориться, потому что смердит изнутри уже так, что уши закладывает. Уже как-нибудь, лишь бы хоть немного легче. Не просто так ведь люди ходят к психотерапевтам, ложатся на кушетки, добровольно подтверждая фрейдовскую теорию, или цепляются за незнакомцев, вываливая всё и сразу. Так даже легче — изначально не стоит угроза будущего, и льётся всё через край, без цензуры и границ. — Пойдём домой, — они упускают из вида, что никто из них так и не сумел воссоздать в своей жизни то, что зовут домом, считаясь с куда большим, чем стены и счета за электричество. У младшего вечно чего-то не хватало, чтобы успокоиться; старший даже не пытался. Гавриил оборачивается в поисках урны, но через два поворота головы разжимает пальцы: Бог редко заглядывает к ним и простит, если что. Он тоже иногда оставляет окурки в неположенных местах, а люди романтизируют, задирая головы и загадывая желания. Азирафаэль молча спускается со ступеней, и небо валится сырой штукатуркой на светлую голову. Они не говорят о матери ни сейчас, ни по дороге. - Гавриил решает начать сразу с крепкого, пропуская стадию смеси зелёного чая и валерьянки и не будучи готовым мириться с ответственностью за проблемы с сердечно-сосудистой. Потому что обещающий сначала дойти до монастыря, а после — и до верёвки младший Фелл к такому совершенно не располагает. Особенно спокойным голосом и вытесненными уверенностью эмоциями. Гавриилу хотелось ласково поинтересоваться, осталось ли хоть что-нибудь в чужой черепной коробке или «господи, ты просто не понимаешь, как сильно меня ценит» уже успел подготовить себе достаточно пустого места для собственного непроработанного дерьма. Но всё же останавливается на варианте с цензурным вопросом о происходящем, но сразу предупреждает себя, что если Азирафаэль снова заявит, что Кроули — это чудо небесное, ибо таких, как он, швыряют на обочину не глядя, то выскажет всё и даже больше. — Он сказал, что хочет что-то обсудить со мной. Сказал, что это будет тяжёлый разговор и что после всё изменится. Думаешь, я настолько идиот, что не понял, что он имеет в виду? — младший игнорирует стакан, занимая ладони сокрытием глаз. От себя, брата, мира и последствий недолюбленности, датированной ранним возрастом. — И что же? Меня посвятишь? Я ведь не ты — с полуслова его читать не научился ещё, — Гавриил вытирает каждое слово языком, чтобы большую часть презрения вычистить. Он ещё ни разу не видел Кроули, но ненависти, чтобы до основания выжечь всё существо, что ещё сохранилось, уже хватит с лихвой. — Энтони бросит меня. Это очевидно, — сипит Азирафаэль из-под пальцев. — И почему же ты так решил? — Потому что это единственная разумная версия. Как ещё по-другому можно трактовать «это всё изменит между нами»? — Азирафаэль, не мне тебя учить трактовке чужих выражений — не я на словесности помешан, — Гавриил садится рядом, ближе, как будто так смысл будет чуть проще, понятнее, чтобы пробиться через отчаяние. — Мои наработки никакого отношения делу не имеют, прекрати. А без Кроули я дальше не смогу, — старший морщится, малодушно благодаря чужую привычку стирать ладонями глаза до красноты. Пустой голос Азирафаэля глухо стучится в его грудь. — Во-первых, сможешь, как миленький, — не даёт себе право на паузу, ведь последовательность даёт куда лучшие результаты. — Ты сколько раз на этом же месте мне доказывал, что всё, жизнь закончилась? А потом заново на ноги вставал? Мне всех твоих пассий перечислить, или сам прикинешь? — Меня Кроули и поднимал. За обе руки. И до сих пор держит, — Азирафаэль обрывается, глотая воздух со слышимым отчаянием. — Держал. — Дослушай, пожалуйста, — Гавриил ищет в себе всю мягкость, которую однажды не забыла одолжить ему мама, когда он ещё её так называл, не забив речь грубостью. — Это был только первый пункт. Во-вторых, тем для важного разговора существует великое множество. Наверное, если бы он хотел, уже бы, — на скатерть падает незаконченное «вышвырнул, выбросил, избавился». Гавриил не позволяет себе ни как брат, ни как собеседник. — Поверь мне. Азирафаэль роняет руки, ударяя кисти, и отдаёт брату выцветший взгляд. — Ты думаешь? — Знаю, — лжёт старший. Жизнь не раз показывала ему, что подобные Кроули видят потеху в чужом горе и слишком хорошо распознают жертвенность. Что мешает ему растянуть удовольствие на пару дней? Ведь куда забавнее наблюдать за уже изводившем себя. Искривлённое надломить легче. Кажется, Азирафаэль верит — быть может, не слишком сильно, складывая вырожденную боль под подоконниками, где ночами жался к промозглым стёклам, но точно принял возможность и такого исхода событий. От неё разит даже в самых дальних квадратных метрах, но это уже хоть что-то, — думает Гавриил, залпом обжигая горло оставшимся алкоголем. Если бы он точно знал, что молитвы действуют, а не попросту бьются о купола и отшвыриваются иконами под ноги, он бы до кровавых ошмётков по всем коленям стоял у образов, оставляя гордость и всего себя взамен на чужое счастье. -