Плевок в Вечность

— А я того, кто вашу последнюю статью ругал ножом пырнул! — хвастался последними достижениями Николай, Георгия Яковлевича не замечая — Передал привет, так сказать, через пару дней, Простите, вот жаль сразу не сообразил, а там и уехали его все! — махнул рукой, считая, что главное это результат мужчина — А вы небось все же за речь попали? По радио передавали! — Да. — коротко отозвался Фейг. Парень же как будто этого не замечал, зубами отдирая заусенец от какого-то счастливого невроза. — А спутник молчаливый ваш? Познакомите? Друзья Льва, мои друзья! — мужчина на протянутую руку ответил рукопожатием, улыбнувшись слабо. — Да. В смысле… Мы и не друзья! Рядом просто стояли! — отмахнулся Лев небрежно, что до сих пор находился в прострации от содержания, и бумажки, что всегда успокаивали взор блюдителей закона, теперь нет! — Разговаривать-то умеешь? — поинтересовался просто и открыто Николай — Я раньше не видел тебя тут, хоть и весь город знаю, только прибыли с ссыльными? Поезд сегодня был знаю, жаль вот не застал. Там демонстрации обычно соображают. — Да, я из Новониколаевска, запрет под выезд, а там застал его образование, после Колымы уже, — флегматично пожал плечами под свист задорный Георгий. Уже знал, что с таким набором людей пугались, просто интересно посмотреть за реакцией. — А ты с документами или без? -спросил Николай, языком щёлкая. — Не сделал ещё… — Куда лезешь, Иуда?! Тебе-то тут надолго оставаться! — проговорил служитель порядка, ударив со звоном по прутьям рукой, да отгоняя Николая, как только зашёл. Тот скорее рефлективно отшатнулся — Товарищ Фейг, вас с вашим приятелем принято оставить сидеть в кабинете по наставлению Мэра, до разговора, — «Камер-то нет» засмеялся Коля, уже не шарахаясь от истерического удара по железкам. Милиционер не слишком заботился о исполнении надлежащим образом приказа. Просто подогнал к кабинету в молчании, да сетовании, что его в выходной дернули ради каких-то сомнительных личностей. Протолкнул, чертыхнувшись. — Ещё День Города же, подряд День Милиции отгремит, не сахар, — усмехнулся Лев, когда мужик ужасно громко хлопнул дверью, да ключ в скважине пару раз провернул — и о нас благополучно забудут на сколько, Почитай, дней… Просто глухота все выходные, однако красота, что не рядом с туберкулезником. — Забудут?! — возмутился Георгий, подавившись воздухом. — Да, такие себе профилактические меры, — Фейг это изрекал уже с видом знатока, что-то тут не в первый раз. А может так оно и было. Смех его хриплый не дал определить шутка это или серьезно. Открыл окно с деловитым видом и тут же пару раз хлопнул, на манер какого-то условного знака — И не смотрите вы так, ради Бога. Не святые мощи! — Просто интересует откуда вы документы возьмёте, — фыркнул Даменцкий, отчего-то вспоминая обещание улыбчивого парня и снисходительную улыбку Фейга на эточ — Из туберкулезника. Там каждый день кто-то умирает, а чернила стереть не проблема химическим способом, много ума не надо, да и тебе попроще, — Фейг достал из мешочка маленького табак, взгляды вопросительно. Получил утвердительный ответ, принимаясь закатывать ароматный порошок. — С чего такое великодушие? — спросил Георгий Яковлевич. — Монета за монету, я тоже ссыльный, плавал, знаю. — Откуда? — Сибирь, Иркутск. Пропаганда. Вторая уже Таймыр. С переправы на третью и сбежал за печать и распространения вообщем-то антиправительственных мнений, получилось, что с деятелями того времени сошёлся, с ними и дёрнули по реке. Сначала до Германии третья, после уже через большой круг Швейцарии сюда. А вы? — как истинный еврей поинтересовался с улыбкой лукавой Фейг. — Убийство политического характера приписали. — А оно таковым не являлось? — усмехнулся собеседник, выпуская струйку ароматного дыма в лицо рядом устроившегося собеседника. — Нет, — с едкостью проговорил на манер Льва мужчина, но решил не усугублять уже случившуюся ситуацию, да и греха таить не хотел, какие-нибудь ещё от него речи послушать намеревался — непреднамеренное, я бы сказал. Ещё во времена студенчества вступил в социалистический кружок, а тут я стал работать в местных органах управления и меня по старой захотели привлечь к небольшой операции, всего-то шуму навести хотели, говорили, что просто звуковая… Но бомба самодельная взорвалась и попала вообще ни к тому человеку. Вместо безлюдной улицы разворотило трамвайные пути. А человек с длинными ушами, зная мое отношение к этой организации сдал. Свалили на это, несмотря на просто посредничество. Там старые счёты были… Молчание воцарилось вплоть до запланированного ужина. Минут срок просто тишины, неприятной и вязкой, что встаёт, как ложка в хорошем борще. Георгию особо больше и не было чего рассказать, а Фейг и не спрашивал, выкуривая третью сигарету подряд, незаинтересованно проводя взглядом помещение. Остановился у стеллажа книг потрепанных, с ногами забираясь на кресло стоящее, потеплее кутаясь в шинель. За окном вступали в свои права сумерки, порошил мелкий снег и из двойной деревянной рамы сочились потоки холодного воздуха. Создавалось даже какое-то уютное настроение, Особенно после розжигания буржуйки, ибо «Что-то прохладно становится» со стороны Фейга, когда сам Георгий мог походить уже на ледяное изваяние, стуча зубами, но в гордом молчании, перелистывая пальцами озябшими страницы трудов Карамзина, а Фейг кинул ее в печку. Не в пользу умственную, так в практическую. — Лев Алексеевич! — во время вечерней трапезы к мужчинам подсел Николай, Довольно демонстрируя неширокую плотную бумагу, похожую на студенческий билет — Не сочтите за неуважение, но тут только вот некто Даменцкий. Имеет отношения к органам местным правопорядка, даже интересно как его так… Хотел чего по… — но Коля был перебит улыбчивым жестом Георгия. — Мне подходит, это более чем хорошо, — ухмыльнулся Георгий, так как по бумажке они были даже тёзками, только отчество поменять. Глицерин и спирт ему в помощь — Спасибо, Николай! — Да просто Коля, — отмухнулся мужчина, воровато оглянувшись, да сбагрив, ей богу, не мясо, а солонину — если что я мог бы же… — Не нужно, спасибо, — улыбнулся Георгий ярко, теперь Даменцкий. Сам же мешал крупу с песком, но это всяко не трава, хотя иная трава вкуснее будет. В своё время приходилось есть даже снег. — Дальний взор имеете. Да и нет ничего лучше знакомого брода, так ведь? — ухмыльнулся под недоумённый взгляд Коли Лев. — Только красной кетовой икры в изобилии, вследствие прекращения экспорта. Предполагаю второй заход жития «По-аристократски». А все кризисы, кризисы… — Икры?! Ни управления, ни продовольствия! — нервно вышло у Даменцкого. — Отнюдь! Что вам в икре не нравится?! В прошлый раз тут спали на матрасах в проходах и ели ее неделю! Только икру, думали некоторые от фосфора светиться начнут! — усмехнулся улыбчиво Фейг. — Если вы посмотрите на все еще чуть шире, чем позволяют ваши орбиты, то придете прямо-таки в ужас… Я бы уже не раз попросил отставку! Нельзя так работать! — Чтобы города не приходили в упадок, надо чтоб государство не обанкротилось, а что надо делать, чтобы оно не обанкротилось? — фыркнул Георгий, ложкой тыкая в красную икру, на которую даже смотреть было больно. — необходимо разрешить проблему госаппаратов и структур тысячи и одного министерства, что суммарно не могут решить одну проблему. Всего одну. Неудержимое раздутие и миллионы излишеств. Я это уже вижу, так везде, на удивление, — облизнул пересохшие губы мужчина, ловя заинтересованный взгляд со стороны Льва, и недоуменно-внимательный Николая — Это легальное кормление и пожирание госимущества саранчой. В придачу к этому неслыханное, бесстыдное взяточничество, хищения, преступления, перекачивающие госимущество в частные карманы. Везде все одинаково… А заставь дурака богу молиться — лоб себе разобьёт… — Хах, в этом городе бы сказали «Отсутствие у вас судимости — это не ваша заслуга, а наша недоработка», — спустя несколько смекнуло молчания, одобрительно кивнув, сказал Лев Алексеевич. — А что скажете вы? — спросил, глядя в глаза въедливо Георгий Яковлевич. — Условный срок — не судимость. А так… Все верно, метко, ёмко, — он сделал жест, мол, мое уважение. — мне нравится! Николай сидел с видом доброжелательным и удовлетворённым, но внутри подал признаки жизни червячок обиды. Да, он не мог строить таких предложений, не мог так мысли оформлять свои, но зато он был исполнительным и надёжным, всегда слушал, а кто так стелит мягко, обычно кладёт спать на жёсткую солому. И улыбка эта его, Даменцкого… Пусть не так умён Николай, так потешного двора шут, но чует что-то недоброе. Однако даже хорошо, что звон поставленного грубого стакана остался незамеченным, а смех чуть громче от шутки удачной своей не стал чем-то удивительным. Фейг тоже усмехнулся, но в это же время крепко зевнул, снимая с носа пенсне. В глаза будто насыпали песка, он энергично протер их. Лев откинулся назад, поёжившись зябко от сквозняка, что просачивался из открытой двери. Теперь им сопутствовало не гробовое молчание, а бурное обсуждение проблем насущных. — Вы молчите уже несколько минут, — неожиданно произнес Даменцкий, откинувшись в кресле, ибо Фейг, заглянувший в комнату поодаль, обнаруживший там диван, отказался его уступать на каких-либо условиях. — Уснули, что ли? — Думаете, я с вами шутки шутил, когда сказал, что не хочу спать? — фыркнул в тишине полной Лев. Она стояла такая, что было слышно, как ветка била по крыши и прерывистое дыхание из комнаты рядом. — Когда вы такое говорили? — усмехнувшись, Даменцкий откинул незаинтересованно фолиант уже вторично. — А вы что, совсем не умеете читать мысли? Как не стыдно! — усмехнулся Фейг экспрессивно. — Необязательно падать в воду, чтобы почувствовать, что тонешь и задыхаешься, правда? — спросил Георгий, вглядываясь в ночную темень, в мутное очертание предметов. — Снова вы о революции... — По мне революционером может быть лишь человек с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками. Остальное просто недовольные. Они никогда не взбунтуются, пока не станут сознательными, а сознательными не станут, пока не взбунтуются. — Замышлять это одно, а вот исполнять и вкушать плоды этого самого действа… Удержание власти на другой день революции не менее важно чем взятие этой самой власти. Но возможно с помощью людей, — сказал Лев Алексеевич. — После революции работу делают не революционеры, — фыркнул Георгий, с улыбкой горькой — контрреволюционеры и хитренькие и вашим, и нашим. Революция даёт своих супругов, как самка богомола. Однако, всегда хочется верить в лучшее, в то же равенство… — Все мы равны, разве что, перед лицом смерти, — разрезала реплика Льва пространство — Единственное возможное равенство. Но люди… Рабочие и чернь безмозглая подобны человеку, заточённому на четверть века в тёмное подземелье, которого не стоит труда убедить, что керосиновая лампа на самом деле является Солнцем. Миллионам людей миллионами лет долбили о том, что шаг в сторону - расстрел, отклонение от маршрута не хуже, не лучше побега. — … Никто больше и не делает шага в сторону. Никто и не думает на шаг в сторону и вперёд также. Дурная воля дурна только если не сможет выполнить условие подчинения, — закончил мысль Фейга Даменцкий без труда. — Лично я люблю клубнику, — акцентировал, видимо не очень оценив тот жест, Лев. — со сливками, но рыба почему-то предпочитает червяков. Вот почему, когда я иду на рыбалку, я думаю не о том, что люблю я, а о том, что любит рыба. Но сложно, когда так идёт и администрация… — …Их же оружие. — А знаете, оно правда нагоняет сон. Рад был с вами познакомится. Вы человек очень толковый, такие революции нужны, жаль вы по другую сторону баррикад, — кольнул неощутимо на органовую принадлежность Фейг. — Взаимно, Лев. Почему же? Иначе вы бы принесли матрас и мы до утра с вами говорили о политике? — засмеялся Даменцкий. — Отнюдь, у нас с вами ещё целые выходные, а делиться я попросту не намерен. Ни мыслями, что выходят за рамки созданного образа, ни матрасом.