Пульс

      Ночь постепенно сменяется утром, часовая стрелка едва-едва пересекает отметку в четыре часа утра, а в квартире Хосока полуночная дискотека стихла около часа назад. Тэхён ведёт какие-то воодушевленные разговоры на абсолютно все темы, которые только могут прийти на ум пьяному студенту. Сам именинник заснул в кресле в обнимку с Чимином, которого сослали с занятого дивана на пол, но кресло же большое, и там потеплее, когда под боком ворчливый, но охотно отвечающий на объятия младшего хён.       В колонках продолжает отбивать бит убавленный почти до минимума TroyBoi, который заставляет машинально качать головой в такт и иногда даже отбивать пальцами по столу ритм. Хосок раньше не слушал подобное, но теперь он даёт себе задание узнать потом у Юнги исполнителя, потому что он определённо затащит его в жанр трэп, чуждый ранее художнику.       Продолжая покачивать головой, Чон окидывает взглядом гостиную, скользит им по приютившимся в кресле Юнги и Чимину, крепкий сон которых которых вообще не колышит пусть и негромкая, но довольно ритмичная музыка. Тэхён, подперев рукой подбородок, время от времени уже кренится в сторону, но в следующую же секунду вздёргивает голову и широко раскрывает глаза, заставляя себя проснуться. Он уже битый час рассказывает более-менее трезвым старшим о том, что происходило в последней части его любимой серии фильмов, ругаясь заплетающимся языком всеми возможными словами на сценаристов и режиссеров. И в какой-то момент Тэ затихает, что Хосоку кажется, будто он заснул, но тот неожиданно с шумом втягивает носом воздух и негромко добавляет, что «это лучшее, что было в истории кинематографа». Со стороны слышится смешок и стук бутылки о деревянную поверхность стола.       — Кинокритик, — фыркает Сокджин, наблюдая за Тэхёном, уложившим голову на сложенные на столе руки. Усмехается и допивает остатки алкоголя на дне стакана, — повезло же обрести семье режиссёра.       — Вы братья? — тотчас интересуется Хосок, пользуясь случаем и взглядом изучая профиль младшего, в который раз за вечер останавливаясь на губах. Он, несомненно, видел всевозможные формы губ, натуральные, сделанные, как это сейчас модно, и чаще всего подобные тем, что у Джина, встречались у девушек. Но ненастоящие. Возможно, Чон ещё не встречал такую особу, имеющую пухлые губы, которые так и манили, казались сочными и очень мягкими, но он почему-то сейчас думает так о губах Кима. Чисто в эстетическом плане. Не более.       Несмотря на одну из многочисленных запоминающихся внешних черт Сокджина Чон всё равно в своей голове выстраивает его портрет иначе, отличным от реальности.       Хосок, наученный в академии и перечитавший уйму статей и книг в студенческие года, при работе обращал внимание на на внешнюю схожесть работы с моделью, а на то, насколько точно передаётся характер человека, его душа, которая зачастую прячется хозяином, но проявляется на холсте немногих художников.       Чон знаком с парой-тройкой мастеров, живущих в других городах, старше его, и, собственно, лучше разбирающихся в своём деле, которому отдали юношеские года. Но они, лишь зная друг о друге понаслышке, совсем по-разному работают.       Хосоку довелось однажды, во времена студенческой практики, по собственному желанию присутствовать при работе одного из них, который представился как господин Кан. Его представление о работе одного из известных художников Рима, иммигранта из Кореи, связанное с пафосом, каждодневной занятостью и широкими залами, которые, наверное, тот мог любить, разбилось вдребезги о реальность, стоило сделать шаг в мастерскую господина Кана.       Большого зала с огромными окнами от пола до потолка, и на самой крыше, увешанного многочисленными работами мастера, этюдниками, наподобие мастерской Делакруа, но со скульптурами, Хосок не увидел. У господина Кана правда была собственная отдельная мастерская, но в пристройке к своему же дому. Невысокое одноэтажное здание с маленьким чердаком, где хранятся работы давних лет, новые рамы и материалы, закупленные заранее.       В самой пристройке была лишь одна комната, большой зал. Картины правда кое-где висели, но это были недописанные работы, которые вывешивались с целью посмотреть издалека, как всё получается.       По словам Кана, так называемый пафос, приписываемый ему в честь его популярности, утрирован настолько, что журналисты в какой-то период времени считали в прямом смысле его деньги. За ним наблюдала пресса, его покупки, стройка мастерской, — всё это на следующие дни печаталось в газетах с пометкой: «Как зарабатывают на картинах».       Разговор об этом довольно быстро замялся, потому что самому мастеру не очень-то и нравилось, когда в таком ключе его обсуждают, а поднимать эту тему тем более не хотелось вновь. Вскоре также пришёл молодой человек, портрет которого Кан в этот же день начал.       То, что почерпнул из дальнейшего диалога с мастером Хосок, это то, что простота — лучшее, что может помочь работе художника. Его мастерская размерами почти не отличалась от мастерской Чона, разве что в ней царил порядок, из-за чего складывалось ощущение большего пространства. Такое парень у себя видит нечасто.       Также Хосок в разговоре с Каном утвердил для себя простое понятие, которое впоследствии стал использовать уже увереннее. Ценнее всего работа, которая раскрывает душу и истинный характер человека.       — «Если художник воспроизводит лишь внешние черты, что доступно фотографии, если он тщательно прописывает мельчайшие черточки лица, не соотнося их с характером, — он не заслуживает внимания», — произнёс, показывая на свою работу, Кан, а после указал концом карандаша на модель, притаившуюся в ожидании окончания сеанса, с желанием поскорее посмотреть на промежуточный результат в глазах вместе с нетерпеливым перебиранием складок одежды.       — «Сходство, которое он должен достичь, исходит из души; единственное, что важно, — душевное сходство, которое художник должен стремиться передать через сходство, присущее маске»*, — продолжил Хосок, скользя взглядом по плавным карандашным линиям, а после посмотрел на застывшего, кажется, без дыхания, юношу и удивлённо выдохнул.       Его восхитило то, с какой простой точностью мастер выделил именно глаза парнишки, прорисовывая их с особым вниманием, обращая его на выражение. Страх, граничащий со слабой агрессией. Определенно, место этому было, хотя на первый взгляд парень пытался показаться уверенным в себе. А посему считал, что его поведение является показателем уверенности. Печально, что это не единичный случай.       — Вы тоже читали эту книгу?       — Я думаю, это классика, и её следует знать, — довольный реакцией, господин Кан с улыбкой откладывает карандаш и бросает взгляд на паренька. Голос его внезапно становится строже, что напрягает Хосока, и он отходит, давая пройти молодому человеку к холсту.       Чон готов был поклясться, что слышал, как шевелятся шестерёнки в голове мальчишки, который пытался сложить два плюс два и то, как он оказался не похож на самого себя, но его все равно показали таким, какой он есть на самом деле. Что было дальше, Хосоку не удалось услышать, потому что он был отвлечен внезапным звонком с родины, но он столкнулся после с этим парнем в холле, моментально отмечая смятение, до сих пор отражающееся в его глазах.       Господин Кан тогда сказал, что не все заказчики принимают его работы, а если такое происходит, значит, художнику удалось в полной мере показать всю сущность, скрытую за внешними масками, лицемерием или страхами.       Но сейчас, уже пьяный настолько, что желание сотворить какую-нибудь херню, а не нормальную работу, растёт с каждой секундой, Хосок почти бездумно пялится на чужие губы и невольно улыбается, ловя внезапно одну-единственную мысль о том, насколько они, возможно, мягкие.       — Мы? — запоздало переспрашивает Сокджин, будто не расслышав, переводит взгляд на Хосока и сталкивается с его растерянным взором. Он зависает, какое-то время то ли обдумывает сказанное, то ли просто рассматривает сидящего напротив, чаще всего цепляя взглядом полуприкрытые глаза, подёрнутые поволокой. Моргает, стараясь отойти от ступора, и хватает со стола открытую бутылку, выливая в свой стакан последние капли соджу. — Мы не родные. Они мои близкие друзья, и мне проще называть их семьёй. Вторая семья.       Хосок многозначительно кивает, наблюдая, как Сокджин опрокидывает в себя далеко не последнюю, наверное, стопку, а после отводит взгляд, погружаясь в свои мысли, но начисто забывая про свою кратковременную озабоченность чужими губами.       Вторая семья. Чону знакомо это выражение, его часто говорит Намджун, имея в виду их обоих и младшего сводного брата Хосока, Чонгука. Они часто сидят вместе, эти двое знают парня лучше родителей, ребята ближе кого-либо ещё, и, что является главной причиной такого мнения о них, они поддерживают выбор Чона в работе на дому, в том, что он ушёл в своё дело, не поддался скандалам родителей после выбора места учёбы.       Вторая семья. Это то, что Хосока спасает последние несколько лет. Намджун был частым гостем в мастерскую старшего, он делился с ним своими мыслями и переживаниями и буквально вытягивал из парня хоть какие-то слова искренние, не его постоянное: «все хорошо». Хосок доверяет Чонгуку и Намджуну, но считает, что его проблемы — только его забота, а зачастую ещё и принижает их, создавая себе образ безэмоционального человека, которому важна только работа, но где он способен быть настоящим.       Чон поджимает губы и берет с дивана подушку, обнимает её и кладет на неё подбородок. Разговор дальше не идёт, каждый задумывается о чем-то своём. Хосок, дабы себя чем-то отвлечь, скользит взглядом по присутствующим. Тэхён внезапно находит себе занятие, переместившись к колонке. Трек сменился на более ритмичный, и Киму захотелось полапать колонку в попытках ощутить ладонями вибрацию при каждом бите. Чон усмехается, наблюдая за ним, и не замечает, что сидящий рядом Джин берёт новую полную бутылку и открывает её с характерным звуком, который и выводит Хосока из раздумий.       — Юнги говорил, что снимает комнату, — разливая по стопкам алкоголь, Джин снова вскидывает голову и смотрит на Хосока, — у Вас, получается.       Чон недовольно закатывает глаза и цокает, с глухим стуком ставит рюмку на стол и обращает взгляд на Сокджина.       — Я не на столько старше вас, чтобы ко мне обращались на «Вы», — строго заявляет он и вновь опустошает стопку. Чон не слышит от Джина ни единого звука и вздыхает, качая головой и желая голос потише. — Когда ко мне ребята младшие обращаются на «Вы», я чувствую себя таким старым. Не поверишь, это происходит постоянно.       — Не верю, ты выглядишь молодо, — тянет Ким, доливая в свой стакан ещё немного из бутылки.       — Хотя ведёшь себя иногда как дед, — тут же доносится приглушённо с кресла. Парни переводят взгляд на спящую в нём парочку, пытаясь понять, послышалось или нет. В следующий момент Юнги открывает глаза и приподнимает голову, щурится и осматривается, мимоходом бросая взгляд на окна. — Светает уже, вам нормально? — увидев, что эти двое как один начинают кивать, фыркает: — Спать идите.       Парни лишь наблюдают за тем, как он, проверив, где Тэхён, и спит ли Чимин, поправляет на последнем одеяло и устраивается удобнее, вскоре тоже проваливаясь в сон. Хосок опустошает свою стопку и ставит её на стол, переводит взгляд на Джина и немного тише возвращается к теме разговора, игнорируя посыл младшего спать.       — Юнги снимает комнату, да, — он бегло окидывает взглядом гостиную, — он платит немного, для студента это хорошо. Тем более, я последние дни пропадаю сутками в мастерской, чтобы не упустить заказы, и копейку-другую заработать, поэтому в его распоряжении почти вся квартира.       — Постоянно рисуешь? Я думал, это как дополнительный заработок, — тянет задумчиво или уже более сонно Джин, — неужели, ты не хочешь работать где-то, где будет стабильная зарплата? — Ким смотрит на Хосока, но больше не встречается с ним взглядом, потому что тот таращится лишь в одну точку, что-то пытаясь сообразить.       — Я работаю на себя, — вероятно, собрав мысли воедино, проговаривает Чон и поджимает губы, подавляя порыв зевнуть, протирает ладонью лицо и тянется к тарелке с фруктами. — Здесь я взял квартиру в кредит, съехав от родителей.       — Почему они не помогают тебе с этим? — вроде пьяный, Сокджин задаёт вполне логичный вопрос, моментально получая на него ответ.       — Пошёл не по стопам отца, ушёл в искусство, а значит, предал семью, — загибает пальцы Чон, после всё-таки зевает и тянет: — сделали вид, что меня не существует. Со временем стало похуй и мне, как видишь, я делаю то, что делал и до этого.       — Выживаешь? — прищуривает глаза Сокджин с полуулыбкой, напоминая всё ещё про стереотип о постоянной работе.       — Живу и зарабатываю любимым делом, — мотает головой Хосок. Он закидывает в рот кусочек киви и смотрит на Джина. — А ты сам с родителями живёшь? — на ответ: «нет, живу отдельно» Чон перестает даже жевать и выгибает бровь. Сон внезапно отступил, давая фору интересу. — Зарабатываешь на квартиру сам? Или родители помогают?       — Родители не настолько состоятельны, чтобы… — Сокджин тотчас осекается, будто сказал что-то лишнее, но под внимательным взглядом Хосока продолжает торопливо: — помогать мне с этим. Стипендия, подработки.       Хосок внезапно загорается желанием узнать про подработки побольше, потому что чтобы снять квартиру студенту в Сеуле, нужно либо иметь обеспеченных родственников, либо зарабатывать самому. «Подработка» в этом плане может быть полноценной работой или, наоборот, прикрытием для чего-то незаконного.       — В каком смысле…— однако, Хосок обрывается из-за третьего лица, чье имя Ким Тэхён, и которому в этот момент стало настолько плохо, что желудок норовил вывернуться наизнанку в любую секунду.       Парни благополучно забыли о разговоре, провозившись с пьяным Тэ добрые сорок минут. Возможно, чуть позже в памяти всплывут фрагменты диалога, но пока что у обоих в голове была одна на двоих мысль: «пора спать».

***

      Раннее утро начинается не с кофе. Если кому-то нравится вставать рано, то он чертов мазохист, променявший драгоценные часы сна на бодрствование.       Сокджин думает так же, тем более сейчас, когда его утро начинается в обед, параллельно с каким-то шумом извне. Джин чувствует нарастающую головную боль и жмурится, натягивая плед выше на голову, будто он может спрятать его от неприятных ощущений. Шум повторяется спустя время ещё раз, и откуда он Ким не очень-то горит желанием узнавать, но приходится стянуть плед, потому что становится жарко. Он бросает взгляд на настенные часы, щурясь от лучей солнца, которые заглядывают в гостиную, пользуясь отсутствием штор.       — Твою ма-ать, — тянет осипшим голосом Ким и снова прячется под одеяло. Время — час дня, день недели — суббота, но у него были планы на утро. И разбились они о реальность, в которой у парня похмелье и слабость, как последствие веселой ночи.       Обычно Джин не пьет много, а если и пьет, то не так сильно его развозит. Почему сейчас он проснулся в разбитом состоянии — сообразить не может, но Киму очень хочется, чтобы оно поскорее прошло, потому что головная боль снова усиливается, стоит раздаться звонку телефона.       Гаджет валяется на полу, возле дивана, и к нему тянется Джин, нехотя выползая из-под пледа. На экране высвечивается имя контакта, и желание принимать звонок пропадает моментально. Свайпнув, Ким открывает панель уведомлений и присвистывает: двадцать пять пропущенных два часа назад от одного лишь контакта. Настырный. Звонок прерывается так же внезапно, как и начался, но перезванивать Джин не будет. Выключает звук и откидывает телефон на диван.       Надо встать и, желательно, найти что-то холодное. Юноша протирает ладонями лицо и зачесывает волосы, массирует виски в попытках унять боль, что удается ненадолго. Ким пытается отвлечься, переключая внимание на что-то другое, и получается, когда взгляд цепляет упавший на пол плед. Он не помнит, как нашёл его, но потихоньку вспоминает, как они с Чоном укладывали Тэхёна спать.       Время тогда близилось к утру, но это было упущено вниманием Джина, больше увлеченного разговором с Хосоком. Они настолько отвлеклись от окружающих, что не сразу заметили, что музыка уже стихла, как и сам Тэхён, до этого нет-нет, да подвывающий какой-то попсовой песне. Осмотрев гостиную, парни нашли взглядом младшего, лежащего возле колонок в обнимку с подушкой, свернувшегося клачиком. Он время от времени шумно выдыхал, будто пытался справиться с какой-то болью, но в какой-то момент распахнул глаза и резко сел, накрывая ладонью рот. Заметивший это Чон оборвался на полуслове, в следующий момент срываясь к Киму, чтобы помочь встать.       Возились долго, приводя Тэхёна в порядок, а после ещё ловили его на пути к креслу, потому что он настолько в дрова был, настолько ему становилось хуже, что он собрал пару косяков и норовил впечататься лбом в навесную полку.       Джин почему-то отчетливо помнит, как Хосок тогда ринулся к Тэхёну, чтобы уберечь его от удара, приговаривая: «и лоб расшибешь, и я тебя потом прибью…». Ким ищет взглядом эту самую полку и находит, в эту же секунду понимая, почему так беспокоился Чон: на ней стоят несколько фоторамок, вероятно, ценных для художника.       Сокджин встает с дивана, но тотчас жалеет о том, что сделал это резко — его кренит в сторону, что приходится опереться о подлокотник и, чуть погодя, пойти к полке. Ким тянется к ближайшей фотографии и подносит ближе, цепляя взглядом мальчишку, ярко улыбающегося фотографу. Сокджин замирает, потому что не может понять, кажется ему или это правда Хосок? Джин поднимает взгляд на две другие фотографии, стоящие на полке, чтобы убедиться, что и там тоже есть солнечный мальчик, юноша, выделяющийся по-своему. Но тот ли это Хосок, которого Ким видел ночью?       Непременно, он уже показывал улыбку, наблюдая за тем, как дурачатся Чимин и Тэхён, донимая Юнги. Но сейчас он более уставший, может быть, менее активный, Джину вообще кажется, что Хосок на фото и Хосок в жизни — два разных человека. Юный и озорной когда-то, и спокойный, кажется, больше ушедший в себя сейчас.       Кроме того, на этом фото Ким увидел ещё одного парня, который был чуть выше Хосока. Кажется, фото было сделано на каком-то море, потому что мальчишки были по макушку сырые, с полотенцами на плечах и жутко довольные. Ким изучает второго паренька, отмечая, что они с Хосоком едва-едва одного роста. Наверное, они сверстники, друзья детства. Мальчик был с маллетом, который тогда был в моде, в частности, в школах подобные прически приветствовались, и улыбался так же ярко, как это делал стоящий рядом Чон. Джин невольно улыбнулся, отчего-то представляя в голове, как эти двое резвятся в море и, набрав в водяные пистолеты воду, застают отдыхающих на пляже родителей врасплох, а после дружно удирают от отцов, принявших эстафету свободными пистолетами.       Ким ставит рамку обратно и переводит взгляд на другую, которую приметил ещё раньше. Это уже студенческие года, судя по всему, тут прибавился ещё один человек, юноша, который на фото стоял между Хосоком и уже повзрослевшим его товарищем. Надо признать, эти двое возмужали. Сменился имидж, поменялись взгляды, но улыбки остались те же. Искренние улыбки не менялись у них ни на одном фото. Тот, что был с Хосоком у моря, стал выше, обрезал волосы и стал настоящим подобием гонщика, образ которого часто пихают в кино. Определенно, он Кима заинтересовал, как минимум потому, что этот парень кажется ему знакомым, но откуда — вспомнить не получится ещё долгое время, пока последствия похмелья не пройдут.       Хосок тоже здесь отличался индивидуальным стилем, потому что только он из всей компании надел куртку оверсайз и широкие штаны, которые так, черт возьми, хорошо сочетаются. И, видимо, эксперименты не только в одежде он любил тогда. Волосы переливались серебристыми прядями, но помимо этого они были подстрижены под андеркат, что буквально выбило Сокджина из колеи. Он был готов к многим замашкам Хосока, абсолютно не зная о его прошлом, но подобные эксперименты, когда он показывал, что не боится говорить о себе громко, это юношеское рвение заявить о себе, но как оно было оформлено… Поражало и восхищало.       Ким скоро переключил внимание, отвлекая самого себя от лицезрения какого-то другого Хосока, и почти сразу же отметил, что парень посередине тоже кажется знакомым, но вспомнить так же пока не удаётся. Поэтому, с чувством лёгкого дежавю, он изучает парня в тёмном пальто с белой водолазкой под ним, уложенными светлыми волосами и невероятно очаровательной улыбкой.       С ямочками.       Джин, не веря своим глазам, трет их и по-новой смотрит на фотографию, щурясь и вглядываясь в лицо юноши. Быть не может. Этот человек знаком с Хосоком. Более чем, судя по фотографиям, он близок с ним. По спине пробегается холодок, скорее, от мысли о том, что правда, которую он не хочет говорить малознакомым людям, всплывет на поверхность рано или поздно, если он потеряет контроль над ситуацией. А этого не хочется, учитывая то, что в глазах Хосока он не больше, чем студент-работяга. Да и художнику почему-то не хочется врать, хотя это уже машинально происходит, от того же страха быть непонятым.       Сокджин ставит рамку на место и с шумом втягивает воздух. Боль вернулась, и появилось желание забыть о том, что он вспомнил, немедленно. Вместо этого он идёт на кухню, по пути пролистывая в памяти фотографии с Хосоком и его другом на пляже, и с ними же и этим нежелательным гостем его воспоминаний. Снова.       Ким отвлекается, когда натыкается взглядом на белый листок на кухонном столе. Интерес берёт верх, уступая желанию попить, и Джин берет лист, пробегается глазами по неровному почерку, будто текст написан второпях, и усмехается.       «Я не успел приготовить ничего. Если Юнги не проснулся, еда есть в холодильнике. Там немного, думаю, позавтракать хватит».       Ким откладывает записку и идет к холодильнику, в котором оказывается пара контейнеров с готовым обедом, мясо в сковородке и куча всяких жестянок с консервами. Вероятно, тем, что в контейнерах, питаются и Юнги и Хосок, готовя себе это заранее на несколько дней. Практично.       Сверху раздается топот и приглушенный смех, на который не обратить внимание просто невозможно. Джин задирает голову и пытается понять: почему шум сверху доносится, если они на последнем этаже? Ким слышит разговоры, приглушенные голоса, речь которых различить почти невозможно, и среди них звучит уже знакомый, чонов голос. Джин зависает, думая о том, как он оказался на крыше, а после вспоминает случайно послушанный разговор Юнги и Хосока про то, что второй часто торчит наверху.       А если Чон наверху большее время проводит то, наверное, там же его драгоценная мастерская, из которой снова доносится грохот и строгий голос Хосока. Голоса стихают, равно как и шаги, и Джин задумывается над тем, чтобы посетить загадочное место, о котором столько слышал ворчания от Юнги.       Ким достает из холодильника какой-то контейнер, видимо, с лапшой и мясом, и холодящую пальцы банку пива. Пока разогревается импровизированный обед, Джин открывает банку и делает несколько больших глотков, утоляя, наконец, жажду. Боль ещё не отступила, но парень ощущает себя чуть лучше.       Он вспоминает про то, что всё ещё в футболке, в которой пришёл к Юнги, но за всё то время, что он бродил по квартире, Джин почувствовал, как пару раз порывы холодного ветра ударяли в спину и пробегались по коже мурашками, и сейчас ощущений добавил холодный напиток. Сокджин вынужден идти на поиски чего-то теплого, и находит на стуле в углу гостиной черную толстовку Юнги. Со словами: «я верну, честно» Ким натягивает на себя кофту, которая оказывается на размер больше. Мин чуть меньше его в габаритах, но его одежда часто оказывается впору даже широкоплечему Джину.       Из кухни доносится звук, оповещающий о том, что еда разогрелась, и Джин, уже утеплившись, идет забирать её.

***

      Джин учится на творческую профессию, но представить мастерскую на чердаке он не может сразу. В голову лезут картинки о вещах других жителей дома, каком-то барахле, среди которого приютился художник. Картинка забавная, но она не вяжется с реальностью, в которой мастерская оказывается просторным местом. Хосок изрядно постарался, чтобы убрать лишние вещи по своим местам или складировать в угол, где, в основном, сломанные рамы и холсты, поврежденные неизвестно чем.       Сокджин приоткрывает люк на чердаке и высовывается наполовину, взглядом цепляясь тут же за фигуру, стоящую неподалеку. Хосок стоит к нему спиной, он напряженно сличает образ на холсте с натурой, но не замечает чье-либо присутствие ещё.       Джин облокачивается о поверхность пола, будучи ещё наполовину на чердаке, и засматривается на то, как художник наносит слои краски на белую поверхность холста. Он никогда прежде не видел подобного, и то, что первым оказался Хосок, мужчина, который каким-то образом его заинтересовал, хотя о себе говорил самую малость, несомненно, его радовало.       Присутствие Джина замечают дети, которые вместе с родителями позируют Хосоку. Они поворачивают к нему головы и удивленно таращатся на него, а после указывают пальчиком и наклоняют головы к родителям.       — Я же попросил вас посидеть немного спокойно, — измученно тянет Чон, замечая движение со стороны детей. Он делает наигранное серьезное лицо и грозит маленьким натурщикам пальцем, но Джин готов поклясться, что Хосок после улыбнулся, снова вернувшись к работе и спрятавшись за холстом от моделей. Это было видно по появившимся щечкам. Ким выдохнул, когда услышал чужой голос, и заметил сам для себя: он задерживал дыхание, наблюдая за старшим.       — Нормально то, что посторонние здесь? — звучит уже женский голос, явно выдвигающий претензию к самому Чону. Тот аж теряется, выглядывая снова из-за холста и выгибая бровь в недоумении. — Оглянитесь, мистер Чон.       Джин понимает, что его уже спалили окончательно, а потому вылезает из люка полностью, учтиво кланяясь моделям Чона, хотя не стал бы этого делать, будь они где-то на нейтральной территории. Уж слишком надменно выглядит супруга главы семейства, намеревающаяся снова дать придирку тому, что кто-то незнакомый заявился на сеанс.       Ким встречается взглядом с все еще растерянным Хосоком и неловко смеётся. В его глазах Джин читает лишь одно: «какого черта?», на что показывает контейнер в руках и довольно улыбается.       — Я Вам… тебе поесть принес, — Джин осекается, снова ловя недовольный взгляд Чона, реагирующего на подобное обращение к себе, и ищет взором стол, куда бы мог поставить контейнер.       Хосок наблюдает за ним, пребывая в легком недоумении, после чего кистью указывает на кресло в углу и стол рядом с ним.       — Оставь там, — он слабо улыбается, наконец, едва заметно кивая, и круто оборачивается на голос женщины.       — Мистер Чон, разве допустимо посторонним быть во время частного сеанса? Мы за что деньги платим Вам…       — За работу и за результат, — осекает её художник, — это мой помощник, не посторонний человек. Вернитесь в своё положение, пожалуйста, до конца осталось немного, — он, чуть склоняя голову вперед, не прерывает зрительный контакт с женщиной, что её отчего-то немного смущает и заставляет послушаться.       Сокджину Хосок в начале дает несколько поручений, таких как сменить воду или дать какую-то определенную краску, но все следующее время он просто сидит в кресле, куда его ласково согнал художник, и наблюдает за его работой.       Порой Хосок что-то говорит то детям, то взрослым, прося их сесть в нужное положение. Джин видит, как, скрывшись за холстом от моделей, Чон время от времени недовольно качает головой, после сверяется с натурой и снова что-то говорит то мужчине, то женщине.       Те нет-нет, да выполняют указания художника, хотя при появлении Кима показывали всем своим видом статус и крайнюю озабоченность своей важностью. Спустя время становится ощутимо, что в мастерской всё принадлежит Хосоку, и он в данном месте хозяин. Модели — его гости, которых он принимает с удовольствием и делает «подарки» в обмен на плату.       Джин понимает, что все-таки в определенных кругах Хосок уже известен, раз подобного рода семьи к нему наведываются. Ким не видит моделей, чему рад, собственно, но прекрасно видит работу.       Чон, кажется, немного торопится, он кладет один за одним мазки, лишь изредка сверяясь с натурой, но всё равно кое-где возвращается, чтобы исправить или добавить какую-то часть.       Это семейный портрет, угадать несложно, как и то, что своим поведением, которое они показали при Джине и даже до этого, — судя по грохоту, тут в начале сеанса вообще бардак был с детьми, — эта семья немного напрягала Хосока. Чон несколько раз, слыша шум от этой семейки, прекращал рисовать, зависая с кистью над очередной уже проработанной деталью, глубоко вздыхал и высовывался из-за мольберта, начиная строже разговаривать с натурщиками.       Несмотря на то, что длилось это несколько часов, может три или четыре, Джин ни разу не чувствует накатывающую скуку или внезапную сонливость, какое часто бывало, когда он присутствовал на парах истории музыки. Как бы он ни любил свое дело, история вызывала только желание заснуть где-нибудь на последнем ряду аудитории.       Парень всё время следит за тем, как работает Чон, отмечая, что тот к середине сеанса становится менее раздражительным, что вообще удивляет, ведь зачастую в любой работе всё идёт наоборот. Хосок правда любит своё дело и наслаждается им, углубляясь с головой в него.       Даже когда дети уже заметно устают сидеть в одном положении, Чон, явно раздобревший, разрешает им отдохнуть, тем более:       — Я пока с вами закончил, — детализацией остальных частей он займется на следующем сеансе, когда и натурщики отдохнут, и он успеет без них поработать.

***

      Уже в конце Хосок отрывается от непрерывной работы и позволяет то же самое сделать и взрослым, всё ещё сидящим на подиуме. Чон усмехается, слыша облегченные выдохи и бормотание главы семейства о том, что он: «и не подумал бы, что сеанс будет таким долгим».       Чон предпочитает промолчать, хотя Сокджин определенно видит, как он хочет что-то сказать, может, даже съязвить. Художник в очередной раз отходит от холста, чтобы посмотреть на картину в целом. Она ещё не закончена, ему предстоит ещё доработка и детализация, но даже в обобщенных чертах уже узнаваемы лица, выражения и общее настроение.       Пока заказчики и натурщики в одном лице рассматривают промежуточный результат, Хосок слышит голоса за спиной и оборачивается, только сейчас вспоминая про Сокджина. Он, вероятно, подружился с детьми, которые сейчас донимают его с обеих сторон, но Чон замирает, потому что в этом положении Джин смотрит на него и улыбается.       — У тебя восхитительно получается, — проговаривает он и, обратившись к детям, отправил их к родителям. Джин встает и подходит к Хосоку, переводя свой взгляд на картину. — Я, наверное, буду не первым человеком, который скажет, что это охуенно?       Парень не слышит ответ и смотрит снова на Чона, который тоже обратил внимание на работу, пока там крутятся натурщики. Хосок либо задумывается, либо просто загружает ответ, потому что несколько часов непрерывной работы начинают кипятить мозг, который тупит на самых простых вопросах потом. А на деле же красноволосый правда задумывается. Но не над вопросом, а над тем, почему он не замечал присутствие кого-то постороннего?       Хосок уже со студенчества понял, что жутко ненавидит, когда рядом кто-то стоит, наблюдает за ним, прожигает взглядом работу или его самого. Взгляд он будто чувствовал кожей, и потом даже искал следы, вдруг ожоги остались. Преподаватели не всегда входили в счет этого, потому что в его академии находились компетентные люди, которые не стояли над душой у студентов.       Даже Чонгук, младший брат и близкий человек, никогда не присутствовал на сеансах, потому что знал, что Хосок либо накосячит, зная о человеке за спиной, либо будет нервным всю работу. Намджун лишь пару раз присутствовал, на которых косячил конкретно он.       Хосок вообще не понимает, как он в своем музее ничего не расхреначил ещё, работая порой с такими старинными вещами, что даже человек не косячник может убить историческое наследие враз. Ким в этом плане был невероятно аккуратным, зато в мастерской Чона, просто стоя рядом с подоконником, опрокинул стол с вазой, которая вдребезги разбилась. Убрать-то убрали, но, если теперь Намджун хочет поговорить с Хосоком во время работы, он исключительно звонит, чтобы не было отвлекающих казусов. Джин же оказался человеком тихим, когда этого требует ситуация, и внимательным, но ненавязчивым. И, кажется, теперь в пунктик «не должно быть посторонних на сеансах» будет внесено исключение, чьё имя Ким Сокджин.       — Ты будешь первым, — серьёзно проговаривает Хосок на ранее заданный вопрос, а после поднимает взгляд на Сокджина и улыбается, видя растерянность в его глазах. — В такой форме мне никто не говорил ещё, что работа хороша.

***

      Заказчики уходят спустя некоторое время, дети прощаются с «дядей художником» и Джином, а эти двое остаются наверху, затевая какой-то незамысловатый диалог, пока Хосок дорабатывает какие-то недочеты в работе.       Крышка люка снова открывается, и на чердак наполовину высовывается голова Юнги, на удивление, выглядящего бодрым, даже в хорошем настроении, после пьянки-то.       — Добрый вечер, надеюсь, не помешал, — лисьи глаза становятся уже от промелькнувшей ухмылки, но после взгляд переводится на Джина и становится серьезнее, — твой брат домой собирается. И просил передать, чтобы ты с ним шёл сейчас, а не в час ночи снова. Он напоминает про сессию и твои долги, давай-давай.       Сокджин закатывает глаза и сползает с подоконника, параллельно отправляя Юнги вперед. Когда темноволосая макушка скрывается под крышкой люка Джин оборачивается к Хосоку и мимолетно окидывает взглядом картину. Улыбается и кивает на неё.       — Всё ещё прекрасна, — проговаривает и слабо кланяется после, — рад был знакомству.       Джин не дожидается ответа, спешно открывая люк и спускаясь вниз, взгляд держит прикованным к земле, и Хосок запоздало роняет: «мне тоже», глядя на импровизированную дверь.       Прощание выдалось сухим, возможно, Ким внезапно озаботился предстоящей сессией, но Чон быстро забывает тот факт, что это было странно. Он возвращается мыслями на несколько часов назад, обдумывая этот промежуток времени снова. И сейчас, думая об этом странном парне с невероятной внешностью, Хосок делает мазки на бумажной палитре, не задумываясь особо над тем, что он рисует.       И в результате, выплывая из пучины мыслей, парень осознает, а точнее, узнает на палитре портрет парня с розовыми волосами. В этот момент в голове рождается очередная подобная мысль, но теперь Хосок не намерен от неё отказываться, рассматривая Джина на бумаге.       Стоит попробовать.