Палата для дракона

Абрамцево - место, где сбываются мечты идиота. "Не работать"," не нести ни за что отвественности", " не видеть свою надоевшуу родню", "не знать о бедах, что просиходят в мире". Проще говоря, "снова вернуться в детство". Здесь, в психиатрической больнице номер пять, можно вообще ни о чем особо не волноваться, даже о самом себе. В конце концов, для того, чтобы заботиться о твоем физическом и внутреннем состоянии есть медсестры. Медсестры играют роль мамочки и папочки приблизительно в тот момент твоей жизни, когда ты только-только освоил горшок. Или не своил. Тут разные ребята лежат. Не сказать, что эта "копия родителей" абсолютно удачная, но у меня один-в-один потому, что мои родитеи тоже не особо удачные. Накормить, одеть, вывести на прогулку, помыть, проверить выполнил ли ты все планы на день, а любовь не прилагается. Понимаете о ком я говорю? О родителях или местных медсестрах? Вот и я о том же. Медсестры правда в отличае от реальных родителей, выполняют свои обязанности на сто процентов. Ни одной таблеточки мимо рта, ни одной не сьеденной порции, ты всегда хорошо пахнеш и одет с иголочки в местные бабкины халаты. А еще им нельзя кричать на тебя, ведь твое стабильное психическое состоние - их главный приоритет. Короче, до безумия люблю я местных медсестер, а пребывание в психбольнице позволяет мне вернуться в то время, когда я еще был неразумным малышом. Здесь мне становиться дерьмово довольно редко. Только когда приходят навещать, но если тебе тоже становится дерьмово от вида своих родителей и друзей - можешь потопать ножкой и просто не выйти в кабинет для приема гостей. Подарки все равно передадут, зачем тогда перенапрягать себя? Зачем слишком много волноваться? Вот и я думаю, что не за чем. Сегодня четверг и мой отец кое-как, под грузом поднявшегося давления, пришел, дабы навестить меня и передать апельсины, на которые у меня, к слову, ужасная аллергия. - Слав, чего ты опять не хочешь повидать своего родича то, а? Чего за проблемы то такие? - спрашивает пожилая медсестра, поправляя огромные очки, делающие ее похожей на комедийного персонажа. - Вы что, хотите чтобы у меня опять случился приступ? А я знаю - он непременно случиться. Вы этого хотите, да? Смерти моей хотите? Она махнула рукой и вышла из палаты общего надзора, направляясь к огромной двери без ручки, дабы отправить моего отца домой. Никакого негатива. Полное спокоствие. Чистота разума. Информация сюда не поступает - телефоны дают два раза в неделю на пол часа, телевизор в комнате развлечений не работает, да и открывают ее редко. Чтобы открыли комнату развлечений, во всем отделении не должно случаться приступов или припадков целую неделю. А это практически не возможно. По крайней мере в нашем отделении, потому, что у нас здесь в надзорной палате лежат пенсионеры, что впали в деменцию или страдают от разного рода психических расстройств, что дало повод их нерадивым семьям сплавить стариков с глаз долой. От обиды они буйные. Я тоже в надзорной палате, но это временно. В надзорную палату кладут новоприбывших и когда я только попал сюда, посчитал, что умер и оказался в прошлом, во времена какой-нибудь войны, в госпитале для пострадавших во время военных действий. Надзорная палата представляет собой огромный зал, заставленный пастелями и кушетками. Все под завязку. Кому-то приходится делить одноместную кровать на двоих. Я же лежу на твердой кушетке, на которой обычно переводят больных по госпиталю. Лежу прямя у огромной арки, рядом с двумя медсестрами, сторожащими выход из нашей обители. Двери тут нет,но никто не решается или не может выйти. Один парень, судя по фигуре и зализанному пучку являющийся балеруном, физически не может выйти отсюда - всякий раз падает в обморок, потому, что ему кажется, что за порогом палаты на него светят софиты Большого Театра. Видок у него невероятно очаровательный, эстетичный, не считая огромного шрама на шее, словно кожу сдирали наждачкой. Дурак, не смазал веревку прежде, чем засунуть голову. Хотя, у нас тут клуб дураков. Нет ниодного человека без шрамов - кто вскрывал вены, кто пытался проткнуть сонную артерию, кто неудачно упал с высоты, кто получил пару-другую глубоких ран во время драк или погромов. Мы все колеки. Не физические, а душевные калеки. Вынужденные справлять нужду у всех на глазах. По середине этого зала стоит ведро и стул без сидушки - аналог туалета. Рядом с этим же недотолчком мы едим. Еду приносят на подносах три раза в день, плюс полдник из переданных родственниками продуктов после дневного сна. И чем здесь не детский сад? Если бы еще не было буянов, любящих кидаться всем, что попадется под руку, включая аналог туалета, и шизофреников, что кричат по ночам или занимаются самоповреждением, заливая все вокруг кровью, это место было бы не отличить от ясельной группы. - Покурить выйти можно? - спрашиваю я у медсестры, приподнявшись на своей кушетке. Она совсем рядом, я специально поставил кушетку рядом с ней, дабы обговаривать все свои дела без смешательства других сумасшедших. - Ты, чай, говорил что у тебя припадок может случиться. Так и сидай тут. - буркнула медсестра, продолжая откадывать кроссворд. - А если я вам помогу с чем-нибудь? Вот тут, например, одиннадцать по горизонтали - это "психоанализ". - Ля умный какой. - фыркнула она и сняла очки. - Возьми тогда Марка с собою, он тож просился. Марк - шизофреник, которому по ночам мерещатся волки. Он то кричить, то разгрызает швы на своих руках, чтобы расковырять их карандашом или ручкой по-глубже. Именно после появления Марка в отделении никто не пишет и не рисует. Удивительно, сколько безумия вмещается в его маленькое тело. Все в отделении старше восемнадцами и когда я увидел Марка впервые, подумал, что здесь какая-то ошибка. Выглядит он не старше пятнадцами точно, с лица еще не ушла детская припухлость, а тело не сформировалось под стать молодому парню. К тому же большие синие глаза и копна черных кудрявых волос создавали вокруг него какую-то странную ауру маленького ребенка, которого хочется тискать и любить, любить, любить. Тем не менее, дымит Марк как паровоз. - Я рад, что на этой неделе ты обошелся без смирительной рубашки. - улыбнулся я, подавая ему сигарету. - Спасибо... - скромно ответил Марк совсем детским голосом. Но его правда есть с чем поздравлять. Из-за своих выходок в смирительной рубашке он бывает регулярно, а это не так уж и весело. Я побывал в ней один раз, через пару дней после того, как прибыл сюда и ощущения помню как сейчас. Теснота, жара и боль в спине. Аж тошнота к горлу подступает. - ... говорят, тебя скоро из надзорной палаты переведут. - Да какая разница. - холодно ответил я, делая очередную затяжку. По прибытию сюда поздней ночью, залив все коридоры кровью и напугав молоденькую медсестру до визга, я не совсем понял правила прибывания здесь. Видите ли, я подписывал все соглашения о госпитализации в полном бреду, так что не вникал. И не понял, что из надзорной палаты нельзя выходить. С первого дня шастал в общий туалет, он же курилка, и по другим палатам, а медсестры, видимо, были в таком замешательстве, что не стали мне припядствовать. Мне нет разницы в какой палате находиться, главное, что я здесь и впервые за долгое время чувствую себя хорошо. Не так хорошо, как хотелось бы, но явно лучше, чем раньше. - Если выходишь из надзорной палаты, считай, одной ногой дома. - тихо прошептал Марк, сел на корточки и уткнулся головой в свои колени. Не понимаю, как он может с таким предыханием говорить о доме, когда сам является не шибко любимым приемным сыном. Он катается из дома сюда каждые два-три месяца и этот аттракцион явно не собирается останавливаться. - Ты думаешь мне хочется домой? - я вскинул бровь, сам не замечая, как внутри все холодеет и Марк чувствует это в моем голосе. Каждое слово язык отчеканивает, выплевывая в сторону несчастного парнишки. Мне правда не хочется быть грубым с ним, но ничего не могу поделать, когда речь заходит мире за пределами этих стен. - Я думаю... - Чем вы тут з-занимаетесь, об-болтусы? - звонкий голос раздался эхом, отражаясь от кафельного пола и стен. - Нет бы мне пом-мочь эти толчки подр-раить. Андрей лежит на соседней койке рядом с Балеруном и наверняка ужасно его достал. Кажется, он никогда не умолкает извергая безумный поток идей и обсессий, которые накрывают его каждый день. Богом клянусь, он чуть не свел меня с ума окончательно, когда решил, что умрет, если не сделает сто кругов по надзорной палате, не наступая на пол. Он ходил и ходил, скрепя кушетками, и плакал, моля какого-то своего бога о спасении. Я бы даже мог проникнуться к нему состраданием, как к Марку и Балеруну, если бы не знал, что Андрей не так прост, как кажется. У меня нет сомнения в том, что он болен, но я сомневаюсь в том, что он на столько болен, на сколько выглядит. По крайней мере, за пределами больницы у него хватало сил и мозгов на мошенничество в особо крупных размерах. В больнице же он зарабатывает честным трудом - помогает медсестрам с грязными делами, по типу уборки и стирки, в обмен на немеченные сигареты. А этими сигаретами торгует. У нас нет сигарет в общем доступе, все блоки или пачки сигарет лежат у медсестер, подписанные по фамилиям, и каждому выдают по одной сигарете после еды. Некурящих тут нет. Так что через Андрея можно поиметь по-больше перекуров, хотя денег у нас тоже нет. Валюта - детское питание, потому, что Андрей его любит и мало чем еще его можно заинтересовать. Однажды он пронес в палату от родичей целую пачку дрянного "Мальборо" и я выменял ее ценой в десять пачек бананого детского пюре. Сейчас эти "Мальборо" и курю. - Тогда две сигареты мои. - усмехнулся я, нехотя разглядывая лицо вошедшего. Андрей уродлив, уродлив от природы и с этим ничего не поделать. Природа отдонула и на его лице и рассудке, но щедро наградила деловой жилкой. Я уверен, она у него толще, чем член. - Согласен? Из-за неправильного прикуса вообще сложно растолковать что Андрей болтает, а болтает он много. И сейчас разошелся, начиная чистить туалеты, но я даже не попытался вникнуть. Видимо, он не захотел со мной торговаться, отказался. - Я могу помочь. - тихо выдохнул Марк и встал. Все еще не могу привынуть, что он мне по плечо, а по справнению с рослым и худощавым Андреем кажется совсем крохой. - Не надо ему помогать задаром. А то он тебе на шею сядет. - я положил руку на плечо черноволосого мальчишки, так мягко, как мог, боясь надавить на очередную рану, но голос мой не утратил былого холода. - Да и с твоими руками я бы в унитаз не лез. Подхватишь чего-нибудь и станешь овощем. Марк глянул на меня с каким-то безразличием и мы вдвоем вышли из туалета. Да, глупо было с моей стороны пугать человека, не желающего жить, смертью или какой-то ужасной болезнью. Судя по жизни Марка в больнице , судя потому, как вкратчиво он говорит, по его холодному, как могила, взгляду становится понятно, что он из тех, кто поставил на себе крест. Думаю, такие люди не смотрят по сторонам, когда переходят шоссе. Боюсь стать таким. Но еще пара недель за пределами больницы - наши взгляды были бы не отличимы абсолютно.