Палата для дракона

- Все забываю спросить, а сколько лет.... - начал я, запрыгнув на кушетку рядом с той самой медсестрой. Кстати, ее зовут Зинаида и поговаривают, что ее муж, Алексай, лежит на другом конце этой самой палаты. Зинаида прекрасная женщина, именно ее образ идеал медсестер , работающих здесь. Жаль,что некоторым все же не хватает милосердия быть такими же спокойными и заботливыми для нас, обреченных. - Друзьям твоим? Вон, Андрюшка двадцати пяти лет от роду, Марк его ровестник, а Вадимка на год тебя младше. - с нежной улыбкой ответила она, словно говорит о своих собственных детях. - Вадимка это который? - озадачился я, решая не огорчать Зинаиду заявлением, что никого здесь своими друзьями не считаю. - Красивый мальчик, худющий такой. Вы его, знай, Балеруном называете. Ну, балерун то он и есть. - А... - мой взгляд невольно приковали его зеленые глаз. Яркие как два малахита они переливались в лучах осеннено солнца, пока их владелец, юноша с образом умирающего лебедя, спокойно сидел у окна. Если бы не его безумие, вызванное страхом сцены, Балеруну светило бы большое будущее. Красив, как принц из какой-нибудь трагедии с неизменной печалью на лице и копной густых почти белых волос. - Вадимке восемнадцать, значит. - Да-да, через день после своего дня рождения к нам попал, бедолага. - выдохнула медсестра и снова уткнулась в кроссворд. - Весенний мальчик. - Весенний мальчик? - Весною родился. - пояснила она и снова с материнской любовью глянула на Балеруна. - Подснежник. - И то верно, подснежник. - у меня хватило сил лишь на то, чтобы поддакнуть ей что-то невнятное, потому, что грудь тисками сжала боль. Марк с внешностью ребенка и безумием шляпника оказался на добрых шесть лет меня старше. Мне даже страшно представить, как давно длиться его карусель из дома в больницу и обратно. В его возрасте у многих уже есть работа, образование, вторая половинка. Даже Андрей умудрился к двадцати пяти годам обзавестись женой и дочурками-близняшками, которые явно не пропадут с его манерой вести дела. А Марк что? А Балерун? Балерун тут добрые пол года и все еще в надзорной палате. В надзорной палате остаются надолго лишь в двух случаях - либо ты пенсионер или инвалид, не способный позаботиться о себе, либо человек, который является опасным для окружающих или самого себя. Как Марк, который уже три месяца переодически сидит в смерительной рубашке после очередного акта самоповреждения. Между Вадимом и Марком можно провести незримую линию длинной в шесть лет и обоих эта линия приведет снова в надзорную палату. Как и меня. Поэтому мы - обреченные. От размышлений меня оторвал громкий крик из коридора. Два медбрата тащили под руки грузного мужчину, лет тридцати пяти,а он все никак не замолкал: - Я сейчас приступ себе устрою! Приступ устрою! Буду биться головой об стены и устрою себе приступ, если не дадите с женой видеться! Маришка, моя Маришка! Медбратья кинули его на пол как мешок картошки и один из них вышел, направившись в сторону поста старшей медсестры. Пост старшей медсестры - страшное место. Ну, лично для меня. Во-первых, именно там взаперти хранятся наши сигареты и телефоны, во-вторых, именно там мы принимам лекарства после которых башка не варит, в-третьих, старшая медсестра Олеся Игоревна - дьявол во плоти. Маленького роста, лет двадцати шести, большегрудая русская красавица за которой я бы неприменно бегал как щенок, учась мы в одной школе, но взгляд ее убивает. Я уверен, что ее мать - сама медуза горгона, а отец из рода морских сирен. Когда она кричит, хочется лечь на пол, свернуться комочком и молить о пощаде. В первые несколько дней после моего прибытия, когда я отсидел положенное время в смирительной рубашке, Олеся Игоревна взялясь за осмотр ран от потушенных сигарет на моих руках. Но стоило мне немного засмотреться в ее декольте, как я получил так, как не получал никогда. Это даже не сравниться с болью от горящих окурков. Думаю, она занималась чем-то вроде карате. А вот ее умение одним словом втоптать тебя в грязь без рукопрекладства, я не могу обьяснить вообще ничем. - Лёнь, ну чегось ты начинаешь, а? - Зинаида отложила журнал и направилась в сторону мужчины, истерящего на полу. Я взял её кроссворды , начиная разгадывать, и краем глаза созерцал сцену, трагичность которой перекроет разве что лицо Балеруна, который неожиданно зарыдал. - Я Маришку месяц не видел, месяц! - закричал мужчина. Не понятно, толи гнев, толи печаль звучали в его голосе. Ясно стало толко одно - комнату развлечений не откроют еще неделю. Вообще "комната развлечений" - чрезмерно пафосное название для обычной маленькой комнатушки, по сути представляющей из себя библиотеку со старым радио. Большинство людей лежащих в отделении - мужчины от тридцати до сорока лет, так что даже если понадеяться послушать музыку, скорее всего, большинство выберет шансон и спорить с ними у тебя не будет никакого желания. Здесь лежат не художники и такие ребята, как Балерунт- скорее исключение, чем правило. Большинство - обычные роботяги, которых сюда привело советское воспитание, трудоголизм, алкоголизм, жажда халявы, плохая генетика и исходящая из всего этого несчастная жизнь. - Так ты если такое чудить будешь еще дольше ее не увидаешь! - Зинаида тряхнула его за грудки и мужчина неожиданно успокоился, хотя уже был готов со всей силы биться головой об пол, напоминая монаха, который обезумел от любви к некой богине-Маришке. - Так еже ли я ее не увижу...Зинка, ох, Зинка... - он бормотал, как завораженный, и все никак не мог обуздать своих чувств. Гнев исказил его отекшее лицо, но слезы не переставали литься водопадом. - Еже ли я ее не увижу совсем не выздоровлю. - Да куда ты денешься, а, Лёнь? Самому не стыдно жене в таком виде показаться? - словно разозленная свекровь продолжила Зинаида, отпустив его больничную рабашку. Она встала перед ним, уперев кулаки в бока, и тон ее вдруг стал напоминать тон генирала, что ведет свое войско в бой. - Ты должен к ней здоровый вернуться! А ты сам припадки себе устраиваешь и расстраиваешь ее! Еще дольше тут сидишь, надо оно тебе? - Нет... - Лёня утирал слезы, все так же сидя на полу, а медсестра стала приводить его скудную шевелюру в порядока. - ... но она для меня как лекарство мое! "Фенибут" - я его принимал, когда находился за стенами Абрамцево. Пил каждый день по три таблетки, чтобы нормально фунционировать. Убираться. Мыть посуду. Ходить в магазин. Не пропускать посещение психиатра. Звонить родственникам. Благодаря этому припарату, мой организм заработал как часы, так, как должен работать. Но мне стало этого мало, я вошел во вкус и стал экмперементировать. Повышал дозировку, мешал с алкоголем, нейролептиками и наркотиками. Все, чтобы что-то почувствовать. Поэтому прием припаратов должен идти вместе с терапией у психолога. Да, находясь в депрессии, я мог жить нормальной жизнью, со стороны и не скажешь, что что-то идет не так. Но в голове ничего не изменилось. Припарат лишь позволил мне более уверенными шагами идти к самоубийству. Теперь, место того, чтобы бесконечно спать или обремененный печалью неподвижно сидеть, я убирался и мыл посуду, чтобы после моей смерти не доставить никому хлопот. Ходил в магазин за лезвиями и водкой. Не пропускал посещение психиатра, чтобы выклянчать себе снотворные по-сильнее или продлить рецепт на "Фенибут". Звонил родственникам, чтобы никто не решил нагрянуть ко мне на сьемную квартиру, обнаружить меня за пару мгновений до смерти и спасти. Мешая припарат с другими лекарствами, с алкоголем или наркотиками я надеялся заглушить эту боль внутри меня, но эффект был столь же мимолетен, как и дни, которые в депрессии пролетают словно по щелчку, как во сне. Три месяца, целых три месяца я спускался по воронке депрессии ниже и ниже, цепляясь за мимолетные эмоции, надеясь найти в них смысл своей жизни. "Фенибут" - семь букв по вертикали. - Мне б столько уверенности. - мягко улыбнулся мужчина на соседней койке. Крепкий,с зализанными назад волосами цвета горького шоколада и в несуразных очках, он как-то неестественно сложился. - Ты о чём? - я не оторвал глаз от кроссворда, подозревая, что он из того самого типа людей. Таких тут пруд пруди. Любители присесть на уши, бесконечные страдальцы, нерешительные ребята, которые ищат кого по-сильнее, дабы потом ими манипулировать. Я встречал таких еще в средней школе, когда прослыл хулиганом, что заступается за слабых. Как то раз я вступился за девочку ростом около метра тридцати. Она пришла ко мне вся в слезах, хлопая карими глазками. Сказала, что главный задира нашего класса, парень, что оставался на второй год добрых четыре раза, зажал ее у стены и пытался поцеловать. Вспомнив, какой он бугай и осознавая, какая она крохотная, просто представив, что он может с ней сделать, я весь закипел от злости. Подрались мы тогда лихо, думаю, я вполне мог бы остаться без глаза, если бы под конец драки, будучи страшно измотанными, мы вдруг не разговорились. - А чего ты напал то на меня? - Мне сказали, что ты к девчонкам пристаешь. - Каким девочкам? У меня невеста есть. - У тебя? Невеста? - Восемнадцать исполнится на ней и женюсь, мы уже три года вместе. - Так... ты девочку трогал? - Я девочек не трогаю, меня моя невеста прибьет. - Точно Марину не трогал? - Эту шпингалетку? Ее б я тем более трогать не стал. Как оказалось потом, эта маленькая стерва таким образом решила отомстить чуть ли не всем обидчикам в ее жизни, выбрав типичного школьного хулигана для олицетворения всемирного зла. Она посчитала, что от лишней взбучки хуже ему точно не будет, но по правде говоря я бы не сказал, что этот парень был так страшен, как его рисовали. Учиться не учился, пил и курил, но руку ни на кого не поднимал и ,можно сказать, был человеком слова. Как выяснилось потом, спустя года, невестой его стала вполне себе приличная девушка и к двадцати четырем годам сделала из него хорошего, роботящего парня. А вот от рук той "жертвы" потом пострадал не один парень. Она не просто стравливала их между собой, а умело подавляла психологически, играя на чувстве вины или благородства, корча из себя принцессу, которую надо спасать. Такая маленькая и беззащитная, но такая жестокая. - Он говорит так о болезни. Что может вызвать приступ или жена ему поможет. - в том же бархатном тоне продолжил мужчина, а я все пытался вспомнить, что мне о нем говорили. Я знаю о многих из отделения исключительно из-за общительности Зинаиды, но мало с кем знакомлюсь лично из-за своей необщительности. Не знаю зачем мне знать имена ,прозвища, биографии и истории болезней порядка пяти десятков людей, которых я не знаю в лицо. Пожалуй, единственное мое оправдание - это явно увлекательнее, чем бульварное чтиво из комнаты развлечений. - Хорошо бы был тут мой сын. По внешнему виду незнакомца можно предположить, что он не местный. Смуглый, кореглазый, крепкий. Если же не обращать внимания на бархатный голос , легко заметить, что сложные предложения даются ему с трудом. Хотя выглядит весьма интеллегентно и в его глазах нет глупости или жестокости. От него веет культурой и каким-то особым благородством, доступным только горным народам. - Как твоего сына зовут? - спросил я, неожиданно заинтересовавшись собеседником. Пускай он весь сжался на этой скрипящей койке, теперь от меня не утаить могучего тела и еще более могучего ума. В моей голове одна за одной перелистывались истории болезней и биографии, пытаясь дать мне ответ на вопрос что за человек уже несколько недель лежит у меня под боком, а я его и сейчас толком разгадать не могу. - Сарда. Вот оно. Дагестанец, страдающий эпелептическими припадками. "Невероятно силен телом и так же невероятно слаб духом" говорила вторая медсестра, Светлана. Она, в отличае от Зинаиды, присытилась трагичными историями, поэтому рассказывала все строго по делу и без лишних прекрас. Дагестанец этот, Асад, он же "профессор" , большого ума человек. Год назад прибыл в Москву за лучшей жизнью для себя и своего сына, но прямо на Казанском вокзале его свалил припадок. Первый в жизни. Он не успел, как хотел, устроиться на работу преподавателем в какой-нибудь университет, а потратил несколько месяцев на то, чтобы устроить сына к своим родственникам, дабы того не забрали в приют. И судебные тяжбы, возня с документами окончательно его доконали. Через несколько месяцев после прибытия в Москву, Асад оказался здесь, не способный даже недели протянуть без приступа. Каждый день тешит себя надеждой, что протянет неделю-другую в добром здравии, его выпустят, он заберет сына и все будет отлично. Тешит себя этим, хотя сам в этом полностью и не верит, по нему видно. От былой решительности и физической силы остались лишь тень, живет так, словно сам себе не рад, боиться занять слишком много места даже на собственной койке. - Идем покурим. - Марк очутился рядом внезапно, заставляя меня подскочить на месте и перестать пялиться на Асада. Мужчина словно расслабился, когда я перестал смотреть на него, и его кровать протяжно заскрипела под весом разваливающегося тела. - Мы же недавно ходили. До тебя не доходит, что у нас могут спалить пачку, если мы будем так часто в уборную шастать, а? Одна из черт сумасшедших - никакой осторожности. Что я смешивал "Фенибут" с алкоголем не боясь, что моя печень рассыпется прахом, что Марк и Андрей, которые будут шастать курить , пока либо медсестры за руку ни поймают, либо пока пачка ни кончится за пару часов. - Балерун сходить хочет. - ответил Марк, полностью игнорируя мои возмущения. В этом весь Марк - все ему ни по чем, никто его не сломает, никто его не напугает. Он слишком прекрасно справляется с этим сам.