Палата для дракона

Никогда бы не подумал, что решение проблемы Балеруна с его выходом из палаты - обычная повязка на глаза. Мы провели его от палаты до туалета, дали сигарету, подожгли и он закурил. Вообще, Балерун не самый разговорчивый малый, но у него все на лице написано. Сейчас легкая улыбка украшала измотанное лицо, и так она ему шла, что я сам улыбнулся от какого-то детского восторга. Даже синяя ткань, закрывающая ему вид, не мешала мне представлять как кожа в уголках его глаз покрывается маленькими морщинками и не позволяет мне перестать улыбаться. - Как тебя зовут? - неожиданно спросил Балерун низким и хриплым голосом. Я ожидал чего-то более утонченного от такого очаровательного юноши. "Ю-но-ша". По-другому и не скажешь. - Святослав. Можешь звать меня Свят или Слава. - пришлось отозваться голосом ниже, чем обычно. - А это Марк. - Привет. - прошептал Марк, закуривая третью дрянную "Мальборо". - Вы уж извините... - начал Вадим и поперхнулся сигаретным дымом. Слова застряли у него в горле и повязка на глаза постепенно начала темнеть. Он неожиданно расплакался. - ... вы уж извините, что я создаю вам столько сложностей. Балерун прикусил сухую губу, весь задрожал и начал всхлипывать, стараясь сдержать истошный крик. Вот она - болезнь. Я сам был таким до поступления в Абрамцево. Несколько месяцев. Несколько месяцев постоянного чувства вины за собственное тело, которое окончательно перестало слушаться. Постоянная ненависть к себе из-за необузданного разума, который все дальше отрывается от реальности. Самое ужасное, что боль не где-то на поверхности, а в глубине души законсервировалась и редкими всплесками, в духе таких вот истерик как у Балеруна, выспллескивалась наружу. Страшный момент - момент надрыва. Момент полного безумия. В такие моменты нет ни прошлого, ни будущего. Я даже не уверен, что в такие моменты существует настоящее. Все - лишь в голове, которая наполняется до краев мыслями о собственной ничтожности, несостоятельности, бессилии. "Бессилие" - удачное слово в данном контексте. Никто не хочет умереть на поле боя, никто не хочет умиреть на перепутье дорог. Желание умереть появляется исключительно в глухом тупике. Я, Марк, Балерун, Андрей и прочие - все мы оказались в тупике, пришли к неожиданному концу наших путей. И незадолго до полного осознания произошедшего, глубоко в нашем подсознании было принято решение о смерти, не совсем нам подвласное. Поэтому мы здесь. Поэтому мы в Психиатрической Лечебнице номер пять, за гранью добра и зла, там, где не нужно принимать решение, там, где мы оторваны от остального мира. Привалочный лагерь для тех, кто устал бороться с судьбой, нарушенной химией в собственном мозгу, с разваливающимся телом, с собственной нереализованностью. - Слушай, слушай... - совершенно спокойно заговорил я, обнимая Вадима за плечи и прижимая к себе как маленького ребенка. Мне сложно выражать эмоции. Чем сильнее чувства внутри меня, тем спокойнее я говорю, тем холоднее мои руки. И Балерун задрожал от моего холода, но вырываться не стал. - Ты не проблема, понял меня? Ты не сложность и не ошибка. Мы наоборот рады, что ты наконец решил с нами поболтать, а то сидишь на своей кушетке как Царевна-несмеяна. И не подступишься даже. - Спасибо, спасибо, спасибо.... - словно в бреду забормотал Балерун и дрогнул, когда окурок обжог ему фаланги пальцев. - Неприятно, да? - усмехнулся я и взял его обоженные пальцы в свою ладонь. - Аккуратнее давай, тебе себя уродовать нельзя, глянь какой красивый! У меня следами от сигарет все руки изуродованы, не самое приятное зрелище. Выглядит так, словно я постепенно разлагаюсь. Надо оно тебе? И я думаю, что не надо. Белерун свободной рукой скользнул по моей руке. Кисть, предпечье, плечо. Все усажено вмятинами, длинной где-то в сантиметр, и покрыто толстой коркой из запекшейся крови и сукровицы. - Больно было? - неожиданно спросил Марк, который даже не смотрел на нас. Если судить по его рукам, усаженным шрамами от лезвий и ожогами от накаленного металла, его вопрос имеет исследовательский характер для дальнейшего применения на практике. Вадим же отпрянул от меня, не скрывая отвращения. Никому не нравится трогать открытые раны, тем более чужие, в особенности, если человек говорит о них с каким-то удивительным спокойствием. - Минус тушения об себя сигарет в том, что больно длится недолго, лишь пока сигарета прожигает эпидермис. Это приблизительно пятнадцать секунд боли от горения собственной плоти. - начал я, закурив. - Затем же получается так, что рана прижигается и теряет чувствительность. Я скользнул кончиками пальцев по левой руке, подушечками пальцев прощупывая впадинки. Уродливо. Мои руки невероятно уродливы. И являются пожизненным напоминанием вечера, полного глубокого гнева. Я был зол на родителей, на судьбу, на весь мир вокруг. Но что я мог с этим сделать? Ничего. Сил не было до такой степени, что я не мог даже заплакать, не то, что закричать, начать борьбу. И тогда я возненавидел себя. Сам стал своим козлом отпущени. Я захотел спустить с себя шкуру. Не умереть, нет, умереть было бы слишком просто. - Свят. Думаю, если бы меня не обнаружили медсестры в тот вечер, я бы оставил шрамы на своем лице. Клеймо паршивой овцы. - Свят. После этого у меня не было бы и шанса на спасение. Руки я могу спрятать под водолазкой, но лицо.... даже выздоровив, я бы продолжал ненавидеть себя всякий раз глядя в зеркало. Вечное напоминание о своей слабости. - Свят! Но это было бы то, что я заслужил. Тогда каждый новый встречный понимал бы с кем имеет дело. Сумасшедший, которого следует бояться. Сумасшедший, которого следует презирать, иначе он привяжется и станет пожизненной обузой. Моя болезнь неизлечима. Я могу выйти в ремиссию, но какой в этом толк, если в моей голове бомба замедленного действия, которая рано или поздно убьет меня, ранив людей вокруг. Если бы я оставил шрамы на моем лице, люди бы сразу поняли, что я лежал в психиатрической лечебнице, где мне самое место. Балерун дал мне щелбан и повторил: - Свят, пошли на обед. - Ты в повязке ни черта не видишь. - улыбнулся я и тряхнул головой, как молодой игривый рысак. Самое время немного разрядить обстановку, отвлечся от тяготящих мыслей. - Прямо в глаз мне щелбан зарядил. Видам стал ощупывать мое лицо под хриплый смех Марка, не веря, что мог причинить мне боль, пускай случайно. Он как-то неестественно согнулся под чувством вины, превращаясь в вопросительный знак, но я лишь посмеялся: - Я шучу. Дурацкая шутка.