Там где я нашла тебя

Цуруги решила испечь брауни. Абсурд. Она, чьи пальцы привыкли сжимать не венчик, а эфес шпаги, стояла сейчас у плиты в моей кухне. В моей фланелевой пижаме, которая была ей велика размера на два (особенно в груди), с таким сосредоточенным выражением лица, словно планировала не десерт, а победу над бражником не меньше! Я наблюдала из дверного проёма, скрестив руки на груди, и пыталась понять, когда именно моя жизнь превратилась в эту странную, сладкую галлюцинацию. Хотя, черт, она всегда была сладкой… — Ты мешаешь не в ту сторону, — не удержалась я. — Я мешаю в единственно правильную сторону, Маринетт, — отрезала она, даже не обернувшись. — Не отвлекай. Здесь тонкая работа. Я хмыкнула и шагнула ближе. На её щеке след какао, на кончике носа, мука. Волосы, вечно уложенные с идеальной небрежностью, сейчас небрежны совсем растрепанны, выбились из пучка и пахнут ванилью. Я встала у неё за спиной, почти касаясь грудью её лопаток, и протянула руку, чтобы поправить прядь. — Ты мне мешаешь, — её голос дрогнул, но она продолжала яростно взбивать масло с сахаром. — Я просто хочу помочь. — Помочь можно молча и на диване. Я улыбнулась ей в затылок и не двинулась с места. Потом смягчилась… позволила мне облизать ложку. Сама поднесла ко рту, глядя исподлобья, с этим своим вечно настороженным взглядом, который так смешно контрастировал с дурацкими мышатами на пижаме. Я обхватила ложку губами, не отводя взгляда. Шоколад таял на языке, горьковатый, с крупинками морской соли. Божественно. — Ну как? — спросила она тихо. В её глазах плескалась неуверенность, словно от моего ответа зависело всё. Я не ответила. Я просто поцеловала её, передавая этот вкус с языка на язык, делясь им, смешивая его с чем-то ещё, более важным. Её пальцы вцепились в мои плечи, сминая фланель, а потом в мои волосы. Мы чудом не спалили брауни. Зазвенел таймер, и она отпрянула, метнулась к печи, раскрасневшаяся, с припухшими от поцелуев губами. Я обняла её со спины, когда она вытаскивала противень, уткнулась носом в макушку. От неё пахло шоколадом, жаром печи и той особенной, терпкой сладостью, которую я теперь навсегда связала с ней. — Ты пахнешь… — начала я. — Если ты скажешь «пироженкой», я оставлю тебя без десерта, — перебила Кагами, но её голос дрожал от смеха. Я поцеловала её в висок. — Ты пахнешь домом. Она замерла на секунду, а потом выключила плиту, повернулась в моих руках и посмотрела на меня так, что у меня перехватило дыхание. Мы сели прямо на пол у кухонного островка, поставив между собой горячее блюдце. Брауни был липким, влажным, идеальным. Мы ели с одной вилки, передавая её друг другу, пачкая пальцы, пачкая губы, и целовались так, словно это был наш первый раз или последний. Крошки падали на пижаму, на пол, в тишину между нашими словами, которых не требовалось. В какой-то момент Цуруги провела пальцем по моей нижней губе, собрала шоколадную крошку и облизала его сама, глядя мне прямо в глаза. — Вкусно, — сказала она хрипло. Я сглотнула. — Ты даже не представляешь. Ночь за окном давно перестала быть ночью. Где-то там, снаружи, был мир, были дела, была наша обычная жизнь. Но здесь, на кухне, пахнущей шоколадом и нами, жизни не существовало. Здесь был только этот момент. Только мы. И тёплый брауни на двоих.