Рысак

Я сижу в баре. Здесь опять пусто, даже те двое выпивох отправились на боковую. Передо мной пустая чекушка, которую я выдул залпом, как газировку. По ту сторону стойки — вездесущая Глаша. Сопереживает. Сперва молча, потом пытается утешить. Слабо понимаю, что она говорит. Обычную какую-то муть: найдёшь другую, эка невидаль, просто шлюха, раз никому отказать не может. Все мимо. Может, и шлюха, а скорее просто зареклась артачиться, когда в лежку тащат. И другую такую попробуй раздобудь, фигуристые блонды в наше время на дороге не валяются. Ещё и симпатию проявила, благодарна была… Да, я могу подняться наверх, выбить дверцу с ноги, вырубить охотничка до женской тушки, а дальше что? После него в седло запрыгивать? Настрой потерян, одна слезливая хмельная хрень на душе. Да лучше б мне пулю съесть на болоте, чем такой облом. Глаша по-прежнему говорит что-то, отталкивает мои руки от второй бутылки, к которой я тянусь, повалив стул. Неплохо так набрался — развезло в тепле. — Успокойся, Степка, наломаешь дров сейчас, потом боком выйдет. Надо было или сразу отбивать, или уже… да, успокойся… — Кузьминишна! — пафосно объявляю я, цитируя такого же пьянючего Сережу. — Все вы, б-бабы, с-сучки продажн… ые! Чёртова икота мешает развить умную мысль, поэтому просто потрясаю кулаком в потолок для пущего эффекта. — Да, Степочка, — охотно соглашается Глаша, наконец отбирая у меня непочатую четвертушку, — все до одной! — Не-е-е, — грожу ей указательным пальцем, отчего-то довольно смешным. Никогда такого не замечал, надо же. — Не все! Ты, мать, лучше всех и каж-ждой. Луч... ше Аленки, манды этой блядской, и Галки, шмары позорн… ик! И Ритки-шлюшки! И этих… ну, остальных… — Спасибо, дорогой, на добром слове! — Глафирь соображает, как меня утихомирить, но я уже и сам выступаю с революционной идеей. — Кузьмишна, — кажется, отчество стало на пару букв покороче, но мне пофиг. — Покажи сис-ськи, а? Ну будь человеком, а то меня седня все... и-ик… динамят… — Чего-о? — у Глаши аж лицо вытягивается от удивления. — Совсем сбрендил, что ли? Кто я, по-твоему? Я вытягиваю из кармана десятку, припечатываю к столешнице. Тяжело смотрю ей в глаза. Глаша раздосадовано всплескивает руками. — Степа, ну ядрен батон, всегда ладили, что ты цирк разводишь? Вторая десятка сутулых следует за первой. Я, не мигая, по-змеиному таращусь на тучную барменшу. — Прекрати, — упирается Глафирь, оглядываясь на выход, не ввалится ли кто незваный, — не позорь меня напрасно. А вместе с тем взор её то и дело возвращается к двум ветхим купюрам. Неплохая сделка, если цинично смотреть. Побольше дневной выручки бара в урожайные дни. Галка за всю ночь содрала непомерную двадцатку, а тут за оголенные на минуту груди столько же дают. — Спрячь деньги, кому говорю, — строжит Глафирь, упирая руки в крутые бока. — Я тебе не… Третья десятка кроет две первых, а на моей харе проявляется упрямая блажь алкаша. — Твою налево, — цедит Глафирь, молнией сметая банкноты в передник, — баран упрямый! Руки убрал, не здесь же! На, попустись вон сухарем и пошли ко мне, чтоб никто не потом не судачил. Ишь ты, не предлагает бар запереть, а к себе кличет. Ну и правильно. А то кто-нибудь присядет возле щели в двери, и здравствуй, злая молва! Лежалая краюха творит чудеса — всё же с утра не жравши. Часть залитого бухла впитывается в мякину, в желудке теснеет и царапает, будто теркой прошлись. Голова чуток проясняется, но меня уже тащат в личные покои хозяйки. Приваливаюсь в стене, пока Глаша колдует с замком. Добротная дверь пропускает нас в тёмное нутро квартирки. Слыхал, что богато обставлено, но впотьмах ничего такого: большая незаправленная кровать, куча коробок вдоль стен. Что-то вроде склада для ходовых товаров. Только торшер с плетеным абажуром тянет на экзотику. Глафирь щелкает ночником и, вздохнув, поворачивается ко мне. — Готов к стриптизу, упрямец? До чего порядочную бабу довёл! Совсем мужичье ополоумело. Оголяйся перед каждым желторотым за бабки! Вот так из добрых рейдеров в желторотые — чего дела любовные с отношениями творят! Хотя тут любовью и не пахнет, просто обслуживание. Платите — нальём, так сказать. Глаша стаскивает фартук через голову и, растрепанная, распускает и скидывает блузу. Затем тянется за спину, расстегивает лифчик — такой же безразмерный, как и прячущееся в нём богатство. Всё происходит совершенно без огонька. Заплачено — налито. «Ох и здоровенная же корова,» — мимовольно вспыхивает в мозгу. Хорошо, зубы сцепил, да вслух не выдал. Но правда! Размах плеч как у молотобойца, округлые бока, а сиськи… кажется, целый океан выплеснулся наружу. Что я там говорил про Аленкино изобилие? Та то два прыща были, тут одни соски — бледно-розовые, с ровным контуром, — размером с каждую грудь у моей несостоявшейся крали. Кстати, хороший знак. Понимает Глаша, что такой размер в таком возрасте мешками обвиснет до талии, а потому подхватывает свои капли, едва умещая в широкие ладони. Если б вообще наплевать на меня было, просто показала бы, а тут презентует себя повыгоднее. — Эй, куда сорвался? — запоздало восклицает Глафирь. Но я уже возле неё. Сбиваю руки, подхватываю добро своими. Тычусь лицом в тёплую плоть, мельтешу языком ей по сиськам, спускаясь к кончикам. Кузьминишна растерянно ахает — дело-то чувствительное. А чего, интересно, ждала, перед пьяным мужиком разголяясь? Пытается меня отпихнуть, но как-то вяло. Мешает, что я её огромные дойки обрабатываю. Лижу и надкусываю так напористо, что Глаша ахает второй раз, уже не растерянно, а с напряжением. Запрокидывает голову. Второй хороший знак. Так держать, Рысачина. — Степа, хватит, — мямлит хозяйка, отступая на полшага. Спотыкается о боковину кровати и падает на простыни навзничь. Ястребом прилетаю сверху. Не понимаю, почему её могучие ноги собраны в коленках и разбросаны вбок, не понимаю, почему на мне ни штанов, ни трусов. Мы оба голые — я ниже пояса, как бандюк на болоте, она почти вся. Как-то я по нетрезвому рылу пропустил раздевания. Отпечатался только момент, когда ввожу свой вздернутый перец в просторную вагину толстухи. Кузьминишна орет — коротко, но громко. Продеваюсь иголкой через ушко, выскакиваю скользкий и влажный. А дама-то уже ого как готова! Дальше и описывать нечего. Начинаю скользить вдоль неё, вырывая такие же резкие выкрики каждым нажимом. Хекаю, как собака, весь упаренный, обширное тело колышется подо мной. А с Глашкой удобно! Хоть и немолодая, хоть и оплывшая, но трахается что надо, не хуже новой молодухи Геолога. — Ай!.. ах!.. Мелькнула мысль, что быстро кончу и опять опозорюсь. И воздержание затянулось, и водярой заправился, оно, как известно, упорству не способствует. Но, к счастью, выходит иначе. Штампую Глафирь как деньги на печатном станке — повидал такое в «допотопные» времена. Прессую до совместной истерики, когда уже не понимаешь, где ты, где она и кто из вас кого натягивает. Не знаю, сколько прошло времени, но мы по обоюдному согласию перестраиваемся. Садимся друг к дружке, сплетаясь ногами, каждый откидывается на выпрямленные руки. И начинаем схлопываться лобками навстречу друг дружке. Тут уже не печатный стан, а механизм заряжания, отскакивающий после выстрела и подающий новый снаряд. — Степ-кха, — шипит Кузьминишна, — чхуток ешщё… На бумаге выговор не передашь: придыхает на каждом слоге. — Держись, мать! — гаркаю я, начиная таранить её сильнее. Глаша не поспевает за мной, всё же поза требует двигаться быстро, а ей сложно швырять свои килограммы навстречу и от меня. — Замри! Кузьминишна послушно тормозит, и теперь я сам задаю темп. Подкатываюсь к ней, всаживая член в нижние губы, выдираюсь на холод и снова спешу внутрь. Через несколько минут Глафирь внезапно вздрагивает и перестает реагировать на сношение. Пялится на меня с некислым перепугом. А на этот раз что?