Рысак

Глафирь смотрит и на меня, и мимо. Нижняя губа отвисает, голова клонится набок к плечу. Всё это происходит настолько медленно и тягуче, что я успеваю испугаться за её здоровье. Но затем она распрямляется, словно спущенная пружина бойка, и, содрогаясь мощными телесами, валится навзничь. Она с такой силой снимается с моего стручка, что я сам рикошетом шлепаюсь на задницу. И наблюдаю, как округлое тело Глаши корежит цунами оргазма. Глаза закатились так, что только белки промеж век сверкают, и она не кричит, не стонет, а гудит «Хээээ!» на одной утробно-басовитой ноте. Гигантские сиськи прибоем накатываются от пояса до шеи и обратно, а ноги сомкнуты так сильно, что ими бутылку вискарика откупорить не проблема. Ну и в довершение всего её лоно извергает целый фонтанчик телесных соков. Я офигевше дожидаюсь конца. Просто сижу с деревянным стояком и круглыми зенками. Как-то не перепадало довести даму до таких восторгов. — У-о-о-о… Глаша обмякает тюленем-переростком, перестает дрожать, хотя мелкие затухающие спазмы ещё кусают её тучные бока и живот. Закидывает руку к взмокшему лбу. — Ох, ты и меня выебал, — отдуваясь, выдавливает она. — Мало душу не вытряс… — Погоди, мать, — кряхчу я, — рано помирать вздумала. Теперь уже я взгромождаюсь на неё, раздавливая барханы полновесных грудей, и вбиваю член между полуоткрытых губ. Кузьминишна обессиленно водит руками, но не сопротивляется, ибо долг платежом красен. То ли я уже на краю, то ли минет такой отпадный, но через минуту касаний её языка я и сам закатываю концерт, недостойный сурового рейдера. Со вскриками накопленного напряжения освобождаюсь в Глашин рот, вздрагиваю от каждой фрикции. Ха, вон какое слово мудреное вспомнил. Чувство, будто по каждому нерву моего тела водят раскаленным ножом. Со стороны красивого мало: задохлик мечется на огромной бабище, прогнувшись в пояснице, возит пахом по лицу, смачно стравливая живую соль. Кричит, как девка. Ой, ай, ай-яй-яй. Ну, а хули делать, тут уже себя не проконтролируешь. Затихаю, только осознав, что вцепился Глаше в глотку и та уже реально задыхается и мычит что-то невразумительное. Твою мать, едва не придушил! Кузьминишна дебелая, но сейчас, измотанная сильнейшим оргазмом и придавленная моими коленями, она пучит глаза в настоящем удушье. Резко отпускаю руки и растекаюсь рядом, опустошенный и вымотанный до какого-то непостижимого предела. Размотанная по серой простыне женщина с отчетливым гортанным звуком проглатывает сперму и, кашляя, пытается наполнить лёгкие кислородом. Так и лежим голые и мокрые. Она громко с присвистом дышит, а я в гробовом молчании перевариваю произошедшее. Из цоколя доносятся крик и смех, наверное, Геолог и Серый догуливают со своими зазнобами. За баром в переулке кто-то увлечённо блюёт. — Кузьминишна… Пауза. — Чего тебе, окаянный? — Тебе хоть понравилось? — Да ну тебя к лешему, Степка! Замучил. Я обнимаю Глашу, и та не сопротивляется. — Будешь моей девушкой? Насколько ж дебильная фраза в нашем выстуженном, наполненном мутантами и головорезами мире. Ну, а что скажешь? Женой? Так жен сейчас нет, и не обвенчает никто. Любовницей? Только что на месяц вперёд натрахались. Кем тогда? Остаётся назвать девушкой взрослую, а по чесноку, так стареющую бабу. У которой не водится кавалеров, а лишнего веса хватит на двоих кухарок… Глафирь начинает дрожать, уткнувшись мне в плечо, и я не сразу понимаю, что она плачет. Волна невиданных чувств накрывает меня с головой. Первый раз в жизни я растрогал, а не расстроил женщину! Несмотря на полное неумение ладить с ними, на коряво подвешенный язык. Несмотря на полную нерешительность в постели, отчего всегда предлагал койку, лишь посулив деньгами. Несмотря на жиденькие волосенки, узкую волчью физию и кривоватые ноги. Баста. Отныне всё будет по-другому! Демоны прошлого нехотя выпускают меня из когтей, и я закладываю руку за голову. Дивное состояние свежести длится, пока до меня доходит. Она ж не плачет. Она ржёт… Как больно падать с небес обратно.