Рысак

— Галь, — ласково говорю я, не задерживая охват губ на своей дудке, — если попробуешь пырнуть меня, я тебя убью. Правда. Зарежу этим же ножом. Наверное, потом меня выставят из Ловчего, но я это сделаю, клянусь. Да, ты не останавливайся, а то весь кайф наламываешь. Слышу разжатие пальцев и стук костяной рукоятки. Глаза у неё по чайному блюдцу каждое, потрясенные. И знаете что? Мне её ни капли не жалко. Ни когда бока отбивал, ни сейчас, когда принуждаю силой. Думала обвести вокруг пальца, шмара чёртова! Минет, хоть и искусный, как-то наскучивает. Разворачиваю Галку раком, пихаю так, что она валится локтями на край кровати. По-обезьяньи пристраиваюсь сзади. Она вскрикивает от странной смеси боли и вожделения. Потом ещё. И ещё. Минуты размеренно капают в копилку невидимого здесь рассвета. В тумане монотонных совокуплений пропускаю момент, когда задница и спина Ерохиной топорщатся мышцами, а ноги крепко сводятся, зажимая меня внутри. Галка падает лицом в матрас, сладострастно трясется. Конвульсивно просовывает руки под себя, вцепляясь в груди. — А… а… ааа… Похоже, не притворяется, надо же. Взаправду кончила. Не забываю и о себе, ускоряюсь, нащупывая ритм. Сбрасываю вторую порцию молочной взвеси. Высвобождаюсь, развешивая за собой белые хлопья. Неплохо, но после оргии с барменшей слабовато будет. Игра с понижением ставок. — Степа, — зовет Галя, отлипая от простыней. Глаза давно приспособились к темноте, вижу пот у неё на лбу, уголки губ неестественно сжаты, будто не отошли от спазма. — Останься со мной, если хочешь. Никому больше не дам, и близко не подпущу, только твоей буду. Честное слово. — С чего такие нежности? — суховато спрашиваю я. На самом деле, ебаный цирк. Она развела меня на деньги, ославила на весь поселок, пыталась натравить гопоту, потом кидалась с тесаком и не просто для виду, а чтобы реально прирезать, как скотину. А сейчас после изнасилования мы обсуждаем перспективы совместной жизни. Хотя почему нет? Вначале расписывал, какой я «прагматик». Пытаюсь считать последствия. Давай и здесь посчитаем. Чем я рискую? Прирежет во сне из обиды и ревности. Вроде и всё. Что я выигрываю? Клетушку побольше своей, женскую ласку, какую-никакую, но заботу. Подлеченное после Алены и Глаши самолюбие. Плюсы перевешивают. Учитывая, что я и так каждый день могу влипнуть в смертельный заплет. Галка вползает на кровать, подтягивает коленки к груди. Чтобы не стоять истуканом, сажусь рядом. — Меня заклинило, когда ты мне высказал, что я с кем попало ложусь, — глухо поясняет раздетая женщина одетому мужчине. — А что, соврал? Не ложишься? Мимо твоей хибары ночью мимо не пройдёшь, чтоб ты там не стонала на весь блошиный и «поглубже» не просилась. Ерохина чернеет лицом. Крыть-то нечем. — А как иначе, Степан? У меня бара нет, и снаружи я туберкулез и лучевую получу, а не хабар. Как мне жить? Галя ревет, слёзы струятся по щекам, стекают на косточки под ключицами. — Внезапно поняла, что покоя от тебя нет. И без тебя, — шмыгая носом, добавляет она. Это не цирк. Это сад, причём детский. — Так любила, что лихих нанимала измудохать и сама с ножом дважды кидалась? Сперва открыто, а потом исподтишка? Она затыкается. Откидывает волосы с лица. И даже хорошеет как-то. Заря, пробивающаюся сквозь крошечный воздуховод под потолком, рисует отсветы на её поджаром загорелом теле. — Я сама не своя, как ты эту лярву светловолосую приволок. Нестерпимо, врубаешься? Есть вещи, которые просто… просто… можно я тебя поцелую? Недоверчиво прищуриваюсь. До меня доходит, что я и не целовался ни с кем толком. Алена и Ритка обошлись стриптизом, а Алена, вертихвостка, ещё и изменой. Кузьминишну я целовал куда угодно, но не в губы. И так далее. И отказываться по-дебильному, когда только что раком ставил. Воспользовавшись паузой, Ерохина подползает ко мне, впивается ртом. Наши языки сплетаются двумя нитями ДНК, и я ощущаю, как член в третий раз каменеет желанием. Галка хватается за него рукой, порывисто насаживается, раскорячив ноги. Жадно-прежадно стонет. — Степа, прирежь меня нахуй, если бросить соберешься! Я… серьёзно… Не смогу без тебя! Натягиваю Галину до упора, отчего та клекочет сбитым кречетом и запрокидывается назад. Срываю её с себя, заваливаю на спину, прямо на грязный коврик у лежака. Пластаюсь сверху, четко выцеливая ракушку. — Поглядим, — обещаю я, — а сейчас заткнись и поехали! Какой-то козел опять включает верхний свет спозаранку. Как и тогда, несколько месяцев назад, когда его не выключали на ночь. Я мну и прокатываю по одеялам тонкое, но сильное тело, Галя корчится ужом на сковородке, мычит что-то несуразное. А снаружи, в щелях захлопнутой сквозняком двери, опять мечется полоска света. Как в ебаном стробоскопе. Жёлтый. Чёрный. Жёлтый. Чёрный. — Ох… ох… а ты… ты… меня любишь? Конечно, не люблю, хочется сказать мне! С чего бы? С единственной случки без ругани и оскорблений, перед которой я промял твои бока кулаками? С дыры от ножа в деревяшке? С приглашенных мордоворотов? Да тут целый фонтан любви, милая моя. Но вместе с тем почему-то молчу, оставляя призрак надежды. В конце концов, жизнь — штука непредсказуемая. Мало ли как обернётся. До сих пор не знаю, с чего мне стоило начинать этот бессвязный рассказ. Но, пожалуй, пришло время его закончить. Берегите себя.