Рысак

Я устал. Я охеренно устал за сегодня. Я обшаривал растерзанные пулями трупы, лазил по лесам и болотам, перестреливался и ножевался с опасными хмырями, отбивался от клювоносов. Бухал на пустой желудок. Нашёл себе подругу и упустил. Нашёл вторую и тем же макаром. Меня дважды предавали — ублюдок-мокрушник и свой же товарищ по рейду, когда залез на мою бабу. Меня макали носом в дерьмо. Пытались скормить бандосам. Тоже дважды. Наверное, это отразилось в глазах, потому что Галя пятится. Впервые на моей памяти. Просто иду на неё. Молча. Не угрожаю. Не поднимаю рук. Просто иду. Левой. Правой. Левой. Правой. — Прекрати, — выкатывая глаза, просит Ерохина. Она вынуждена отступать, поскольку я не останавливаюсь. — Степан, ты чего? «Вы куда?» «Ты чего?» Святая невинность. А я ничего. Я знаю своё дело. Левой. Правой. Теперь мы пятимся от главного коридора в боковой отросток — бетонный туннель от старого бомбоубежища к выходному шлюзу. Галка живёт там, за халупами старьевщиков. Она боится развернуться и бежать, хотя очень хочет. Это как внезапно наткнуться на клювоноса. Идти вперёд — кинется. Бежать назад — тоже. Приходится пятиться, высматривая пути к спасению. Вот Галя и пятится. Высматривает. Ничего она не найдёт. Я не клювонос. Я гораздо, гораздо, блять, хуже. Но сколько веревочке не виться, а конец должен быть. Галка равняется со своей дверью. В очередной раз портит воздух своим «тычего». А затем хватается за ручку, рвёт на себя и стрелой заскакивает внутрь. Слышу скрежет замка. — Сука, чтоб ты сдох! — исступленно вопит Галка, почувствовав себя в безопасности. — Пидар! И тут же затыкается, потому что я высаживаю дверь к ебаной матери. Приподнимаю на петлях и тоже тяну наружу. Шпингалет жалобно стреляет куда-то в угол, под мусорник. Вхожу. Галка стоит посередине своей хибарки с ножом в руке. Красная, как свекла. Злая и перепуганная до ручки, не знаю, чего в ней больше. Я там выше говорил, что меня дважды предали и дважды слили бандитам. А резали всего раз. Ну вот, теперь всего по два будет. Галка бультерьером кидается на меня. Это опасно. Подвижная баба с шилом насует тебе больше дырок, чем бывалый зэк. Но её подводит желание сделать всё сразу и побольней. Пан или пропал. Получается, пропал, потому что выучки у неё нет, а ярость туманит башку. Нож вытягивается слишком далеко, я выбиваю его точным ударом в запястье. Лезвие втыкается в топчан на толщину большого пальца. А провалившаяся за выпадом Галка оседает солнышком на моём кулаке. Горбится, глаза вылазят из орбит, как у кончавшей Кузьминишны. Хорошо вкрутил ей. Ей, то бишь Галочке. Как мужику, как равной. Без поблажек. Убираю кулак, и она булькает. От хороших ударов падают вперёд, не назад. Вот она и падает, цепляется руками за шею, повисает на мне. Ноги пытаются упереться в пол, но скользят, будто ватные. Разворачиваю Галю как в танце, прислоняю к стене между крошечной печуркой и мешком с керамзитом. И начинаю учить уму-разуму. Как морячок учил Аленку. Только больше расчёта и меньше травм. А боли — примерно столько же. Левой. Правой. Только теперь это не шаги, а «руки по корпусу», как говорят боксеры. Получив удар, Галка сипит и складывается пополам, но я распрямляю её, потянув за патлы, и как только ей удаётся вдохнуть, с удовольствием добавляю уже с другой стороны. Интересно, что сказала бы Кузьминишна, увидев, как я использую её совет стать решительнее? Избиваю подлючую, но всё же бабу… Надо спросить потом. — Кху… кха… м-м-м… кха… — горохом сыпется по темной конуре. Прикладываюсь чуть дальше касания, чтоб не отбить нутрянку. Но Гале хватает, она уже еле дышит. Порывается что-то сказать, но выдохи мешаются с вдохами, а кашель с хрипом. Придерживаю коней. — Хочешь… трахнуть… бесплатно… У неё нет сил на интонации вопроса — Ерохина просто выплевывает три отдельных слова. — Бесплатно? — это мой первый звук с тех пор, как бандюки свалили подальше, оставив её на растерзание. — Могу и вообще без согласия. — Бери, — шелестит Галка: дыхание понемногу возвращается к ней, — бери, как хочешь… Только перестань лупить. Я ж подохну так… После ебли с Кузьминишной мне уже не особо хочется, но когда Ерохина, кривясь, как Алена у той березы, вылазит из платья, и ситец стекает с её стройной фигуры, я опять ощущаю влечение. Вошёл во вкус, не иначе. — Щас… — торопится Галка, боясь, что я вернусь к побоям, — секундочку! Отдышусь только. Но я не даю ей отдышаться. Грубовато тыкаю кулаком под дых, и она в ужасе валится на колени, обхватывая живот и тихонечко ноя. Сгребаю за смоляные волосы, расстегивая штаны. Мой прибор снова в форме, лихо взводится на без десяти полдень. Похоже, чем чаще трахаешься, тем больше можешь. Практика, куда ж без неё! Галя заглатывает хуй и начинает трудиться, водя по нему губами. Тут она мастерица. Хотя Глаша нормально так сбила оскомину до игрищ в постели, всё равно покрываюсь гусиной кожей. Невольно жмурюсь. А когда открываю глаза, всё вокруг остается прежним. Кроме одной детали. Ножик уже не торчит в топчане.