Папина дочка

Скайуокер пришёл домой с твёрдым решением объяснится с Асокой, попросту напрямую, ничего не скрывая, рассказать ей про свои чувства, а после доверить ей самой решать, что делать с этой информацией. Зачем скрывать это? Какой теперь смысл? Только измучает сильнее их обоих. Асока же и сама стала догадываться, а значит, может и объяснение окажется не особо трудным. Энакин уже складывал мысленно все необходимые фразы и приготовился к началу беседы. И уже подойдя к двери подумал, что можно было бы подарить что-то Асоке, цветы, например, или конфеты, но потом решил, что был прав, когда не вспомнил об этом вовремя. Слишком уж нелепо это бы выглядело в данной ситуации. Цветы слишком пошло и неуместно, словно бы желая сказать, что он предлагает ей сожительство или же вовсе говорит напрямую: будь моей любовницей. Конфеты же были бы в этом плане ещё "лучше", намекая на не такое далёкое детство тогруты и попытку принизить её этим фактом. Но, что же тогда дарить? Не кольцо же обручальное, в самом деле! И в итоге решив, что информация, которую он ей скажет, сама по себе является шоковой и потому на первый раз можно и без подарка, о котором она и не вспомнит, скорее всего. Когда же мужчина оказался возле дверей, он ещё раз глубоко вздохнул, окончательно решаясь и наконец открыл дверь, чтобы затем пойти прямо к Асоке. Но в квартире его встретила звенящая тишина. Энакин замер, прислушиваясь, но так и не смог услышать ни звука. К тому же, на вешалке в шкафу прихожей недоставало лёгкого плаща Асоки, а её тапочки, розовые с золотой вышивкой, мирно стояли в отсеке для обуви. Похоже Тано куда-то вышла, Энакин искренне надеялся, что ненадолго и чтобы скоротать время зашёл в её комнату. Почему именно туда он и сам не мог понять, возможно потому, что она оказалась сейчас самой ближней, а, скорее всего, подсознательно надеялся тем самым получше узнать Асоку и найти там что-то, что помогло бы начать разговор и суметь правильно его построить. Ведь до сих пор он никогда ещё не был в её комнате и потому фактически не знал о девушке очень многое. И как только вошёл, Энакин сразу заметил на её столе лист бумаги, белеющий на фоне тёмного дерева. Ему стало интересно, что это может быть такое и Скайуокер взял его в руки и едва глянув на него понял, что объяснение с Асокой можно отложить. В нём просто не было больше того первоначального смысла, который тот надеялся вложить в их диалог. Рассказывая Асоке о своих чувствах, Энакин думал найти такие слова, которые убедят её не пугаться сразу, не отталкивать в немом ужасе, а постараться понять и не судить строго, возможно попробовать принять эти чувства и тем самым увидеть, что в них на самом деле нет ничего страшного. Что он вовсе не грязный извращенец, пускающий слюни на молодую и свежую, желающий просто затащить её в постель, а потом бросить, как только потеряет интерес, а просто влюблённый мужчина, который хочет от неё взамен точно такого же чувства любви и взаимности. На всю их жизнь. И попросить если не принять от него этот дар, то хотя бы не смеяться над ним. Но сейчас все эти логичные доводы, выстроенные в ровные фразы, начали стремительно разбиваться, признавая своё полное поражение перед тем, что увидели на бумаге. Там был изображён мужской портрет. Его, Энакина. Лицо крупным планом, прорисовано тщательно, вплоть до мельчайших подробностей, отчего выглядело удивительно живым и дышащим, даже выражение глаз смотрелось натурально, вот только у прототипа этого рисунка такое можно было увидеть крайне редко. Глаза полные тихой лиричной печали и льющейся через край нежности. И, что было совсем уж неоспоримо, так это то, что подобный портрет с натуры никак не мог нарисовать равнодушный к нему человек или просто наёмный художник. Во всей этой картине чувствуется душа и порыв такого чувства, что становилось трудно дышать. Ещё не сказав ни слова, художник уже сообщил столько информации, что Энакину осталось только понять её и приняв, решить, как поступить. Он уже это знал, но зачем-то ещё перевернул лист, надеясь, видимо, найти на оборотной стороне какое-то пояснение, и, разумеется, нашёл его. Всего несколько слов, простых и обыденных, когда просто слышишь со стороны, но вызывающих невероятный душевный трепет, когда ты понимаешь, что они написаны для тебя. "Я не могу сказать этого прямо. Я даже не знаю, возможно ли это. Имею ли я право любить тебя? Но я люблю, хоть это и случилось неожиданно. Я не искала этого чувства, оно само настигло меня и начало жить во мне, вытесняя всё остальное. Я никогда не смогу сказать о нём, но я счастлива уже только тем, что оно есть. Ты стал для меня, как солнце, и я прошу только одно - пусть оно никогда не угаснет". Энакин неподвижно стоял уже несколько минут, глядя на эти строки, написанные чуть неровным почерком, казавшимся сейчас особенно красивым, потому, что в одну секунду стал невероятно родным. Ему просто до боли в сердце хотелось прижать этот листок к груди, покрыть бесконечными поцелуями и после полить слезами за одно только то, что он снял с его души такой чудовищный груз. Но ещё сильнее Скайуокеру хотелось сделать всё вышеперечисленное не с холодным, бездушным листом бумаги, а с настоящей, тёплой, живой Асокой. Только бы она скорее пришла. Только бы появилась. Но её опередил звонок комлинка. Энакин посмотрел на экран, контакт был незнакомым, но едва нажав на приём и выслушав то, что сказали, мужчина опрометью бросился на выход, на бегу одевая плащ.

***

Асока и её новый приятель взлетели ввысь на новороченном гравицикле. Его владелец хорошо знал принципы управления и уже через секунду транспорт взмыл в высоту, оставляя далеко внизу бар и его посетителей. У тогруты захватило дух от остроты ощущений, она едва успевала хвататься за подлокотники, чтобы не вылететь с сиденья. Небо казалось сейчас таким невероятно близким, что, казалось, стоит протянуть руку и облако сядет ей прямо в ладонь. Тано улыбалась и громко выкрикивала, впрочем, совсем не от страха. Она сидела сзади и потому не могла видеть лица водителя, одну лишь его напряженную спину, иначе бы её веселью сразу пришёл конец, стоило ей только увидеть, как бесшабашная весёлость в глазах её спутника в доли секунды меняется на страх, а тот, затем, трансформируется в смертельный ужас. И это блаженное неведение не позволило Асоке заразиться его эмоциями, однако, ничуть не снизило скорости полёта, когда перед ними замаячила железобетонная стена какого-то ангара и совсем не смягчило удар, с которым гравицикл, ведомый рукой нетрезвого водителя, с размаху впечатался, превращаясь в бессмысленную лепешку из металла, стекла и крови, брызнувшей на стену и затем полившейся на плитку пола. Вот только криков больше не было слышно, поскольку некому больше было кричать. Юноша в джинсовом костюме разметал по плитам свои некогда роскошные дреды, что сейчас бессмысленными тусклыми верёвками валялись подле кровавого месива, что ещё секунды назад было довольно привлекательным лицом, руки и ноги юноши, вывернутые под самыми невероятным углами, были неподвижны. А с другой стороны от металлолома лежала стройная тогрута, которая выглядела вполне целой, но вокруг неё растеклась приличная лужа крови, почти не отличимая по цвету от её алого платья. Лицо её тоже было испачкано кровью, а глаза закрыты. Похоже, что и она не подавала признаков жизни, хотя в действительности умер из них двоих только один. Кто именно это был станет понятно двоим пилотам, которые вышли из ангара, почувствовав, как его тряхнуло от неслабого удара. Один из них немедленно бросился к пострадавшим, а второму срочно велел вызывать медиков. Результат беглого осмотра был неутешителен. Один из незадачливых посетителей был стопроцентно мёртвым, скончался сразу, как только встретился головой со стеной, за то второй при виде склонившегося над ним лица пилота, неожиданно открыл глаза и чуть слышно застонал. - Ну, что же ты так не аккуратно, - сочувственно произнёс пилот, проведя по окровавленной щеке - Ничего, сейчас прилетят врачи и всё будет хорошо. Зачем же было садиться на транспорт, если не умеешь летать? Ответить никто не успел, поскольку пилоты увидели в небе синий огонёк медицинского спидера и поняли, что объяснять ситуацию придётся им. Да уж, не лучшее окончание дня, попили пивка, называется, подумали двое в летных оранжевых комбинезонах, когда заполняли документы медиков, а те после этого погрузили на каталку выжившего, а для второго вызвали службу отвоза в морг. И только после этого догадались позвонить родственникам разбившихся молодых людей, одним из которых оказался Энакин, что уже мчался туда навстречу пугающей неизвестности.