Импровизация на тему Импровизация

      Шастун чувствует себя глупо. Чувствует себя уставшим от всего. Его дни похожи друг на друга. Ничего не меняется. Всегда одно и тоже: овсянка на завтрак, теплая вода в термосе с собой, грубо нарезанный бутерброд, очередной самолёт пролетающий над домом, ботинки, куртка, рюкзак, шаги в ритм музыки без слов, уставший взгляд, серая дорога, мороз, перекресток, машины, непроизвольные эмоции под музыку, колючий ветер, ворота школы, охрана, коридор, кабинет, парта, доска, тетрадь, ручка. Все. И так каждый день.       Сегодня одна из важных дат для него - надо купить цветы. Дальняя родственница, которая является его опекуном, отправляет дебильные картинки с цветами и пожеланиями доброго утра, Антон тактично и систематично отправляет в ответ один и тот же улыбающийся смайлик, но лицо у него при этом не выражает ничего. На него ругается учитель, и он, со вздохом, под ещё более обозлившийся взгляд взрослого, уходит с первой парты на самую последнюю. Рычащее раздражение на весь мир, поднявшееся из-за этого, понемногу утихает, приходит тяжёлое безразличие ко всему.       Тело ломает от долгого сидения на месте, Шастун совершенно бессовестно игнорирует сообщения от классного руководителя: сесть и слушать. Он ложится головой на парту и смотрит в окно. Идиотские занавески неприятно дребезжат от порывов морозного ветра из открытого окна. Музыка в ушах заставляет его снова мечтать. Он представляет как под напряжённый угнетающий мотив скрипок бежит куда то, как камера направлена на его лицо, на ботинки, куртка развевается. Он останавливается и вдруг бежит так быстро как только может. Он пытается куда-то прибежать, успеть куда-то, расталкивая толпы людей, пробираясь вперёд, спотыкается и останавливается на перекрестке, никого вокруг, стоящего внимания, только чей-то образ, который он ищет в толпе. Но никого. Музыка заканчивается. Антон наконец глубоко вздыхает, кажется, все это время он дышал очень поверхностно. Перемена. Другой трек.       Хочется с тяжёлыми взглядом пройти мимо всех, может быть к окну. Открыть его и Антона обдует ветер, так, что захочется танцевать, но перед глазами злые учителя, а в туалете снова пропихивают таблетки счастья. Ему бы их уже взять да улыбаться весь оставшийся день. Но сегодня важная дата - нужно купить цветы. Ведь вечером он едет на кладбище. В голове как кадры немого кино: слова покойной матери о том, что он похож на отца и что он тоже сдохнет от передоза, но Антон больше не может улыбаться без таблеток. Ему нужны эти краски, иначе эта серая топь проглотит его.       Нет чужих взглядов, нет слов, нет лиц, нет звуков, только белые кругляши на ладони и мрачная музыка в ушах. День однозначно становится легче, но проходит мимо, потому что принять их он не может. В воспоминаниях сплошная музыка, обрывки фраз и размытые силуэты.       Снова что-то беспокойное на его радиоволне, но лёгкое, фортепианное. Появляется очень слабое желание повторить такое на инструменте, но, увы, вряд-ли он помнит как держать руки на клавиатуре. Зазвучала скрипка. Представился чужой силуэт рядом, кто-то тоже в смокинге, плавно водящий смычком по инструменту. Слова песни проходят мимо; есть только фортепиано и пробирающая до мурашек партия скрипки. Звучит виолончель и Антона мурашит ещё сильнее, хочется вздохнуть полной грудью. И он дышит. Дышит когда покупает вонючие и дорогие лилии, на которые у него аллергия, но мама их любила, он не может в ее день отказать ей в такой радости. Тем более, что на улице они пахнуть сильно не будут.       Он в автобусе, музыка снова сменилась на что-то синтетическое, слишком радостное, но вроде подходящее, переключать он не спешит. Хотя, слишком живой ритм не берёт за душу сейчас. Его методично потряхивает на дорожных неровностях и поворотах. Ну, хоть песня без слов. Снова вздохнув полной грудью, Антон отмечает женский напев мелодии и готов уже переключить трек. Не любит он такое. Но продолжает идти мимо могил, напряжённо держа перед собой лилии. Снова хочется танцевать, совершенно не подходящий женский голос говорит какую-то фразу без музыки и все возобновляется. Шастун позволяет себе сделать пару танцевальных движений в стиле американских кино, но тут же одергивает себя, стыдясь перед самим собой и не знает, смущённо улыбаться ему или просто дышать.       Он снова вздыхает, кажется, замечая, что перестает полноценно вдыхать кислород, когда уходит в свои мысли. На могильном камне мамино фото. Иронично, что мать всегда упрекала его отцом, а сама... умерла от того же. Теперь за ним в классе плотно висит клеймо наркомана. Хотя, кто в его школе не такой же? Верно, несчастные единицы - изгои. Антон тоже изгой, но немного другой категории. Какой? Он сам не знает. Он знает только что движения вновь ощущаются как в космосе - замедленные, словно он идёт через неплотную материю, еле твердый воздух. Снова улыбка, потому что серая улица мелькает перед глазами уже в красках, потому что таблеток счастья в его кармане уже меньше. Его зрачки совсем немного больше чем нужно.       Дома ничего нового, а в сообщениях в контакте какие то незнакомцы устраивают вечеринку. Да, почему бы и нет - он идёт в совершенно незнакомый район, незнакомую квартиру. Музыка уже играет мешающим фоном, а клубняк, в засоренной толпой комнате, долбит по ушам опасными децибелами. Включают что-то пафосное и Шастун, не чувствуя себя от алкоголя, кажется отжигает на сломанном столе. Все сквозь дымку и Антон вдруг осознает себя прижатым к стенке, но его это совсем не ебёт, ведь в эту ночь его, кажется, снова ебут другие или он кого-то. Заблеванный пол, сломанная мебель, треснутое стекло в окне чужим виском, побег от полиции через это же самое окно в мусорный контейнер, перед глазами мир всё ещё плывет, но музыка в ушах уже из своих наушников заставляет возвращаться в реальность. Неровные ритмы зарубежной синтетики, сменяются чем-то более плавным, но вновь переходящим во что-то клубное. Низкие частоты, басы, заставляют мурашки бежать по коже и мозг отключается, Антон что-то пьяно танцует у своего подъезда. Звонок прерывает музыкальную композицию и он раздражённо снимает вызов, огрызаясь на опекуншу кричащим "я не пьяный, блять!" и сбрасывает, снова уходя в ритмичные мотивы со словами, проходящими мимо ушей. Ему надо было в школу сегодня, но сообщения от классного руководителя остаются не то что неотвеченными - непрочитанными, а то и вовсе удаленными. К черту всех, к черту всё, у Антона была пьянка, ему надо проспаться и протрезветь.       Он сидит на полу у кровати, кто-то стучит в дверь совсем в ритм новой музыки и Антон неестественно усмехается, как если бы он снимался в кино и ему нужно было бы показать досаду. Но, увы, его жизнь даже не второсортный мутник. К вечеру становится легче, но появляется головная боль. Таблеток счастья становится ещё меньше. Ему нечего терять, себя он потерял... когда там вся его семья подохла? Хм, кажется класс девятый. Но это уже мать, а отец ушел во втором? третьем классе? И вот недавно кто-то снова умер, но уже не так близко по родственным связям. Откровенно наплевать.       Холодильник полон испортившейся едой и Антон, кисло посмеявшись про себя, сгребает всё в мусорный пакет вместе с посудой. Она ему всё равно не нужна - салат сам в себя превратиться в желудке. Хотя, он честно не помнил когда последний раз ел нормальную еду, а не разводимую бурду в пластике.       Накинув уже изрядно поношенную домашнюю худи, Антон вышел в магазин, хотя бы за парочкой огурцов и каким-нибудь уже готовым салатом. Долго стоял перед стойкой с энергетиками, но остановился на какой то дешёвой сладкой газировке со вкусом киви. Естественно, киви там даже и не пахло, но пузырьки приятно жгли язык и немного будоражили. Вечер Антон встретил за телефоном в Ютубе.       Антон очень редко не опаздывал, поэтому его по-весёлому расширенные зрачки и широкую улыбку класс встретил саркастичными взглядами. – Привет, Антон!       Самый придурошный его класса проорал это на весь класс абсолютно безэмоционально и Шастун в той же манере громко ответил: "Я тоже рад тебя видеть, Серёж", и сел за последнюю парту. Учителя не было, кто-то что-то писал в тетради из книги Достоевского или интернета, но Антона это особо не волновало, ведь перед глазами все весело плывет, а в ушах снова пафосная популярная в тик токе музыка. На третьем уроке безделья появляется что-то интересное.       Учитель объявляет о том, что следующего урока как такового не будет, а будет лекционный урок кого-то из одиннадцатиклассников для проекта. Антон на следующей перемене заинтересованно пересел за третью парту, потому что в классе никого не было, кроме него и ещё одного человека. Кажется это и был тот ученик. В ушах снова весёлый ритм грустной, странной радио-музыки, а сам Антон нагло хрустит мини-морковкой, да ещё так громко, что незнакомый парень то и дело оборачивается на него и кидает раздраженные взгляды. – На перемене класс надо освобождать.       Для Антона эта реплика звучит немым кино рыб и, выключив музыку, он громко отвечает. – А? – Кабинет, говорю, освобождать надо. – Да мне как-то похуй, я ем.       Он закинул ещё несколько морковок, причмокивая и хрустя на весь охлаждённый морозным ветром класс. Шастун внимательно следит за чужими действиями: парень то и дело проверяет какие-то бумажки, смотрит что-то на своем (Антон, честно, немного завистливо посматривал на МакБук последней версии) ноутбуке, проверяет электронную доску, открывает какую-то презентацию и бормочет какие-то термины.       Звенит противная мелодия, начинается новый урок, Антон демонстративно медленно, когда все сели, подходит к мусорке, и медленно, оценивающим взглядом смотрит на ученика. – Антон, сядь!       Учитель недовольно чуть ли не стучит рукой по столу, потому что Шастун не управляем. В ушах музыка очень подходящая, для того чтобы подойти вплотную и прошептать что-нибудь устрашающе вроде "добро пожаловать в ад", но он лишь пожимает плечами и садится на свое место.       Лицо, безумно нервничающее, представляется Арсением и начинает свою презентацию или лекцию - что он там делает Антон честно не слушает, только смотрит на него: на волнистую челку набок, острые черты лица, глаза какого-то очень светлого оттенка бирюзы. Смотрит на то, как одет этот школьник: черные обтягивающие джинсы, черная рубашка, черный галстук, черные кеды на белой подошве. Одет он, конечно, был хорошо, Антон не спорил.       В более менее дружеской атмосфере он провел весь свой урок и довольный результатом, отпустил всех. Антон специально собирался медленно, чтобы остаться наедине. Что тогда двигало им - непонятно, то ли таблетки счастья, то ли какое-то желание, но он остался наедине с Арсением, и в совершенно несвойственной ему манере чуть ли не вжал беднягу в стену. Арсений его взгляд стойко выдержал, а потом его глаза озарились робкой догадкой.       Антон одобрительно, словно кот, широко улыбнулся, а потом вмиг стал серьезным. – Ты зря сюда пришел, Арсений.       Он протянул его имя по странному пошло и, показательно высунув язык, положил таблетку на самый кончик, улыбнулся и ушел. Колени Арсения дрожали ещё две минуты после, а из головы не выходил размазанный широкими зрачками взгляд ещё целую ночь.       И если утро Антона началось со звенящей тишины и раздражения после схода эффекта таблеток, то утро Арсения началось громко и с размахом. – Ты пришел на пять минут позже.       Арсений, не поднимая глаз на отца, наливает себе в простой прозрачный стакан воды. Безвкусица. Раздражение. Сторонняя злость заставляет все внутри неприятно похолодеть, хотя, надо было уже давно привыкнуть, но душа, увы, до сих пор противится негативу.       Надо вести себя спокойно.       Надо.       В школу Арсений идёт с плохо закрытым тональником фингалом.       Заплывший глаз Антон подмечает сразу же, как только "лектор" заходит в класс. В наушниках внезапно играет фортепианная композиция. Достаточно спокойная для безразличия, и достаточно живая для весны и теплых чувств. Антон зло усмехается про себя: тебе делать нечего, кроме как вести себя как очередная дура-школьница, строящая глазки слишком красивому преподавателю? Арсений не был для него красивым. Была необычность - да, но она есть в каждом. Будь то ярко-рыжие волосы или голубые глаза, непривычный стиль в одежде или вырвиглазные крашеные ногти. Приплюснутый хрящик носа смотрелся непривычно, яркие серые глаза смотрелись так же не по-обычному, пластика в движениях, некоторая феминность - все это не было привычным, но лишь потому, что Антон не знал этого человека настолько, чтобы глаз воспринимал все это не по новому. Антон так же считал что для незнакомых людей он также выглядит по непривычному. Все для других в какой-то степени фрики. Но Антон задумался на слишком долгое время. Музыкальная терапия... Антон бы думал об этом, если бы не уставшие серые глаза ученика.       Арсений снова собирается дергано и быстро, словно он опаздывает на поезд и Антон уже говорит с ним в коридоре. – Ты любишь музыку?       Серые глаза смотрят раздражённо, Арсений отмахивается от вопроса словно от мухи и вылетает прямо так без куртки. Антон, растерянный такой реакцией, тупо смотрит ему в след и идёт на следующий урок.       Наверное, за несколько лет он впервые сядет за свое старое фортепиано в квартире. Местами расстроенное, где-то клавиши и вовсе западают. Антон не может сыграть ничего толкового и это понятно, но в то же время раздражает так, что он уходит из дома на прогулку под музыку, громко хлопнув дверью. *** – Так, что, ты любишь музыку?       Антон идёт вперёд спиной перед Арсением, пока тот на ходу пытается застегнуть рюкзак. – Ты как меня нашел вообще?       Арсений раздражённо скалится, потому что урок по счету был только первый и уйти от назойливого парня нет возможности даже в кабинете. – Все просто, но сейчас не об этом. Так что на счёт музыки? – Ну, наверное, я бы не взял музыкальную тему по проекту, если бы не занимался музыкой?       Сарказм едким ядом рикошетит от стен пустого класса. – Ты играешь на каком-то инструменте? Поёшь? Пишешь?       Антон сам не особо понимал почему ему это так интересно. Возможно, потому что сам когда-то горел идеей создания своей музыки, радовался, когда слушал на диктофоне первые импровизации, пускал слюни на нотную тетрадь в тщетных попытках что-то расшифровать из наигранного. Он тогда был. Действительно был. Огонь? Смысл жизни? Антон? Не важно. Важно что был. – Да, я играю на виолончели. Надеюсь, эта информация тебе была нужна позарез, раз ты не дал мне подготовиться к контрольной.       Арсений кисло отвешивает шуточный реверанс и угрюмо заходит в класс перед звонком. Антон отрешённо смотрит на его ровную спину и уходит на свой урок. Антон честно терпел весь день, нервно прокручивая в пальцах таблетки - сегодня ему лучше чем обычно, но эти кругляши хотелось до зуда во всем теле. ***       Десятые классы тоже уже заставляют выбирать тему для проекта. В чем его смысл - Антон так и не понял, поэтому он взял самую простую тему "1000 и 1 способ расслабиться". А что? Это по его части. Накидает каких-нибудь техник массажа, самых простых, чтобы можно было сделать дома, музыку какую-нибудь, пару советов и протестирует на четвероклашках. А пока можно выхлестать пару бутылок вишнёвого сока и посмотреть что-нибудь в Ютубе. Хороша жизнь, ничего не скажешь...       Телефон жалобно вибрирует - осталось пять процентов на зарядке и Антон со вздохом ставит его на провод рядом с собой. Пока он все это делал он слушал тишину. Почему-то вновь захотелось сесть за инструмент.       "Интересно, Арсений согласился бы сыграть в дуэте? Нет, во-первых, он вечно занят, а во-вторых, ты когда за фортепиано нормально садился последний раз? Бездарь."       Антон вздыхает в такт мыслям, долго смотрит на пыльную деревянную крышку инструмента и нерешительно подходит к нему. Он берет кривую табуретку из кухни, со скрипом ставит ровно посередине клавиатуры и кладет руки на клавиши. Сыграть он ничего не может: если спотыкается, то мышечная память не даёт ему ответа на вопрос, где же следующая нота. Антон раздражённо вздыхает и хочет уже встать с места, но останавливается и ставит руки на нужные октавы - он начинает с упражнений.       После пары уроков Арсений пропадает из их расписания, но Антон все время цепляет его в жёлтых коридорах дурдома, ой, простите, школы. Арсений все меньше сторонится, Антон все больше нуждается в счастливых таблетках. Спустя месяц он не мог представить себе разговор с другим человеком без воздействия этих кругляшей. Он совсем не спит, тусуясь на очередном алко-пати, а днём запивая зевоту энергетиками. Кофе? Чай? Нет, может лучше вино? Хотя откуда у школьника деньги на вино. Чистая водка и алкогольные энергетики.       В один прекрасный (нет) день Арсений уже ловит Антона в коридоре, пока тот безуспешно пытается идти по стенке ровно. – Идти на учебу пьяным в хлам, да ты совсем совесть потерял!       Арсений шипит на него, заталкивая в мужской туалет. – Я не пьян.       Антон смотрит исподлобья настолько по звериному, что Арсению на секунду становится страшно. Но он берет себя в руки, потому что звенит звонок, а ему нельзя опаздывать на уроки. – Значит так, ты прямо сейчас идёшь домой, иначе... я расскажу учителю, что ты пьешь во время учёбы.       Антон, опираясь на покрашенную белой краской стену, ещё и к тому же неприятно оставляющую ощущение мела на руках, криво ухмыльнулся и с раздражением отряхнул руки. – Да делай чё хочешь. Мне плевать, я уже наверное на всех учетах в мире стою. Можешь сдать меня прям щас, только препода выловим в коридоре, а?       Он смеётся совершенно разбито, так, словно пытается закрыть сейчас себя самого и порывается выйти в коридор. – Ты не в себе! – громко шепчет Арсений, припечатывая парня к стенке. Он выглядывает в коридор, проверяя не вышел ли кто из учителей на шум. Хорошо, что никого.       Антон кривит лицо, будто от зубной боли и отмахивается от Арсения, словно от назойливой мухи. Убирает его руки от себя, встаёт боком и, скосив взгляд на парня, достает из кармана свои белые таблетки. Глаза Арсения в шоке распахиваются и он с боем отбирает эти кругляши из рук, а потом и вовсе смывает в раковину. – Ты чё творишь?!       Антон отпихивает его от раковины, но желанный наркотик уже давно течет по трубам. Он звереет на глазах и, кажется, готов броситься на Арсения и задушить его, но их обоих вырывает в реальность звонок на телефон Попова. Парень бледнеет на глазах, видно как дрожит палец, прежде чем нажать на зелёную кнопку. – Да?       Его голос звучит глухо и напугано, а свободная рука теребит сначала рубашку, а потом и вовсе начинает остервенело сдирать заусенец с большого пальца. Голос отвечает моментально, но очень холодно и отстраненно, как если бы человека по ту сторону трубки совершенно ничего не волновало. – Ты зашёл в школу в восемь пятнадцать, но на уроке тебя нет. Оправдания? – Я за-адержался в туалете.       По сути, Арсений не врал. Они действительно были в туалете. Он растянул гласную так, словно на ходу придумал отмазку и Антону стало так же нервно, как самому Арсению. – Я не желаю слушать твою ложь. – собеседник, видимо, отец, как понял Антон, коротко вздохнул. – Немедленно иди в класс. Поговорим дома.       Холодный тон сменяется очередью гудков и Арсений опять чувствовал то отвратительное холодное чувство, ползущее из-за грудины и расползающее одним сплошным комком нервов по всему телу. Он опять провинился.       Он взглянул на Антона, стоящего в стороне в похожем волнении, бесцветно выдохнул, плечи его удручённо опустились. – И зачем только время потратил...       Он кидает последний взгляд на парня и уходит, оставляя Антона беспомощно оглядываться то ему вслед, то на раковину, то и вовсе в зеркало, откуда на него смотрело осунувшееся взъерошенное нечто. Надо правда идти домой, хоть он немного и протрезвевший, но в таком состоянии не то что учиться - усидеть не способен.       Вечер того же дня он встречает с дикой головной болью, бутылкой минералки и таблетками в обнимку. В голове был беспокойный вопрос: что с Арсением? Не то чтобы его волновало, ведь они совсем не знакомы, но это давно забытое чувство вины перед родителями всколыхнуло что-то на дне его души. С усилившейся ломкой он приходит в школу, огрызаясь на всех, но пока мысленно. Заткнув уши музыкой он еле выдерживает последние минуты последнего урока, чтобы рвануть к чужому кабинету в поисках темной макушки и серых глаз.       Эти глаза действительно встречают его у этого кабинета, но только смотрят уже так разочарованно что-ли, что Антон чувствует опять эту вину, но уже за вчерашнее. И выглядывающие из под ворота водолазки края фиолетовых синяков не делают лучше. – Арс, я... хотел извиниться, – засунув подальше в сознание факт трясущихся рук в карманах, Антон плетется за Арсением по улице до остановки. – За вчерашнее. – Забудь.       Сказал как отрезал. Шастуну становится ещё более неловко от такого бесцветного и холодного тона. Он тихо смотрит в след уезжающему автобусу и ругнувшись под нос, пинает какой то мусор, разлетевшийся из железного коробка.       Глаза слезятся, крыша не просто едет, она несётся с отвесной скалы в самую что ни на есть дыру этого мира, и Антон сам себе клянётся, не найдет сейчас счастливые таблетки или хотя бы замену - загрызет первого попавшегося на глаза человека. Просто чтобы заткнуть себя, чтобы заткнуть эту дрожь в коленях, чтобы заткнуть мысли о том, что он, именно он виноват в этих чужих синяках. К черту. Антон отрывается сегодня в чужой квартире как самый последний наркоман. Как самое последнее грязное ничтожество этого мира.       Он курит на чужом балконе, трясущимися руками еде удерживая кружку с водой, потому что отходняк шарашит ещё хуже чем ломка. Ещё больнее. Ещё больше. Больше.       Арсений сегодня приходит в солнечных очках, хотя летнее солнце, вроде, не собиралось даже напоминать о себе после трёх месяцев каникул. Ворот его водолазки ещё выше, а поверх и вовсе толстовка с рукавами до колен. Антон сегодня хочет умереть.       В первые секунды этой мысли ему кажется что он может горы свернуть для этой цели, а потом внезапно окатывает страхом: и руки уже трясутся, и страшно так, что Антон боится вылезать из под одеяла, потому что аккурат на уголке раковины лежит лезвие, выковыренное из старой точилки. Потемневшая от времени отцовская отвёртка до сих пор лежит у него на тумбочке перед носом. Мусор валяется, вещи, пыль белым слоем... Надо прибраться. "И в душ сходить. И..."       С такими мыслями Антон уходит, шатаясь, на кухню, выпивает свой наркотик, словно витамины, ждёт пока трясущиеся конечности не успокоятся, а голова не перестанет настойчиво просить. Он включает музыку на всю мощность старой раздолбанной блютуз колонки, берется за тряпку, пылесос...       Вымотанный, словно он пахал на огороде самого сатаны, Шастун валится на постель, закашливаясь. Странные спазмы и одышка не дают ему покоя в последнее время. "Вот она, моя выносливость."       Он лежит, какое то время, продолжая слушать свой бесплатный плейлист на Спотифай из тупых треков, и вдруг думает об Арсении. С ним же все хорошо? С ним, наверное, стоит попрощаться и попросить прощения ещё раз. Да. Точно.       Антон уже было хочет встать и пойти извиняться прямо сейчас, да только в настоящем нормальном мире выходной - суббота. И, раз уж он поднялся с кровати, Антон поплелся в ванную. Освежиться никогда не помешает, особенно после такой "насыщенной" недели. ***       Нервничая, Антон вылавливает в толпе одевающихся учеников Арсения. Он идёт рядом, пока тот торопится на автобус и заходит вместе с ним, каким то чудом умудряясь в толпе проскочить мимо оплаты. Цепляясь рядом за поручень, Шастун скашивает взгляд на Арсения. – Преследуешь меня? – Нет, мне просто в ту же сторону. – Да ладно?       Арсений закатывает глаза и смотрит прямо на парня. – Чего ты хочешь от меня?       Антон мнется, переминаясь с ноги на ногу и пошатываясь от торможения автобуса. – Я хотел извиниться. Ещё раз. Пожалуйста, прости меня. Я действительно тогда поступил глупо, придя в таком состоянии в школу. – Он потёр шею рукой, отодвигаясь от сидячего места, чтобы пропустить человека и тут же возвращается обратно, меняя руку на поручне и разворачиваясь корпусом к собеседнику. – Я вижу твои синяки на шее и то, как ты прячешь руки. – На этих словах Попов нервно поправил толстый ворот водолазки. – Спасибо, что не остался равнодушным. Мне очень жаль, что тебе досталось из-за меня.       Они молча проезжают несколько остановок. Пока Арсений вдруг не начинает протискиваться к выходу. Антон на автомате проследовал за ним, с интересом запоминая нужную остановку.       Ещё пара секунд до конца их маршрута и Арсений поспешно вытаскивает из бокового кармана рюкзака ручку. – Давай руку.       Он хватается за чужую кисть, приподнимает рукава куртки и его рука на секунду останавливается над белыми полосами. Такими знакомыми. Номер телефона ложится торопливыми цифрами по светлой коже, щелкает колпачок у ручки и Арсений выходит на остановке. Он робко смотрит вслед уезжающему автобусу и торопливо идёт к дому.       Антон в прострации проезжает несколько остановок и выходит в какую то неизвестность. Футболка становится мокрой под курткой, становится немного даже больно во всем теле и Антон мгновенно глотает свою таблетку счастья, потому что понимает, что действие проходит. Во вновь ударившей по мозгам эйфории он доезжает на другом автобусе до дома и в ванной, смотря на проржавевшее местами лезвие от точилки, он еле ощутимо водит руками по цифрам, только потом понимая, что совсем немного размазал пасту.       На новый контакт в телефоне улетает короткое "Это я", а в запасном телефоне Арсения появляется контакт "Наркоша". Весело, правда?       На следующий день нервничает уже Арсений. Он был с вечера ещё обеспокоен тем, что отец может найти его второй телефон, если он будет его часто использовать. Оставалось надеяться, что Сергей Александрович был очень занят в своем кабинете. Клюшка для гольфа опасно поблескивает прямо при входе в дом. Арсений старается как можно тише раздеться и пройти в свою комнату. В целом, его вечер проходит точно так же, как и всегда. Уроки, подготовка к экзаменам... Ужин с отцом. – Что с твоими оценками, Арсений?       Мужчина, всегда одетый в строгий деловой костюм, будто и не снимавший его даже на ночь, пронзительно смотрит на сына, ожидая ответа. – Все хорошо. – Хорошо?!       Тяжёлая рука хлопает по столу. Арсений подскакивает на месте, предусмотрительно откладывая вилку в сторону, а еду быстро проглатывает. – Хорошо, говоришь?! А должно быть отлично!       Сергей хватает сына за волосы отшвыривая из-за стола к стене. – Снимай футболку.       Слышен щелчок ремня, а голос звучит за спиной настолько холодно, что Арсений старается укутать этим холодом уставший мозг, чтобы снова отключится от реальности.       От каждого удара он дёргается и лишь закрывает голову, потому что ремень может прилететь и по голове, и по вискам и это самое страшное для Арсения. Умирать вот так не хочется. Отец хватает его за волосы на затылке, подтаскивая к себе. – Я тебя как шлюху продам. Будешь по хуям чужим скакать часами напролёт. Хоть какую-то пользу принесешь! Хорошо у него все... Я тебя видимо слишком избаловал, тогда вот, чтобы жизнь медом не казалась!       Удары ремня вновь продолжаются, только уже по ногам и рукам, кажется, все таки прилетает и по лицу. Арсений скрючивается в позе эмбриона, еле дыша, потому что вся спина горит, а по рёбрам словно отходили кочергой. Может и действительно кочергой, только она в этом доме называется клюшка для гольфа или ещё один кнут для Арсения. Он, честно, перестал понимать куда его бьют, наверное, сразу после слов отца.       С трудом, передвигаясь по стенке, Попов доползает до комнаты и тихо прикрывает дверь. Мог бы - закрылся на замок, да вот только на замок закрывают здесь его. Осторожно, он ложится на постель, постанывая от ноющей, непрекращающейся боли. Он моментально засыпает, измотанный очередным ужином с отцом. А за стенкой тихий жёсткий голос начинает разговор по телефону: – У меня есть для тебя кандидат в бордель. Да, на полный комплекс услуг. ***       В школе Арсений передвигается тихо, стараясь не задевать людей - любое физическое движение приносит сильную боль. В кармане вибрирует телефон. [Наркоша 9:12] Ты в порядке? Палец Арсения дёргается над буквой "н", но в ответ улетает лаконично лживое "да". [Наркоша 9:12] Я видел тебя в коридоре, выглядишь мягко говоря хуево

[Вы 9:12] Настолько заметно?...

[Наркоша 9:12] Значит, всё-таки тебе досталось? Прости, это я виноват. Я не должен был тебя снова задерживать.

[Вы 9:13] Ты не виноват. Я часто получаю от отца, так что уже просто не замечаю за что прилетает.

[Наркоша 9:13] :(       Звенит звонок и Арсений погружается в очередные тесты по предметам.       Через несколько дней, не смотря на увеличившуюся дозу наркотика и постоянную дымку в голове, Антон очень ярко понимает, что за всю жизнь он никогда не был настолько заинтересован в общении в человеком из внешнего мира. Ему впервые интересно слушать, а не затыкать уши старыми наушниками. Впервые со смерти второго родителя он сочувствует и действительно переживает о ком-то.       После того случая на ужине и после тех слов, проходит всего несколько дней, прежде чем Арсения не пускают в школу. – Ты же сам говорил, чтобы я подтягивал оценки?...       Арсений растерянно и пугливо следит за спокойно собирающимся отцом, сжимая в руке лямку рюкзака и спиной чувствуя горящий огнем второй, спрятанный под подкладку, телефон. Они молча садятся в машину и Арсений снова повторяет свой вопрос, стараясь сделать голос увереннее. – Мы едем на твою новую работу.       У Арсения холодеет все внутри. Он, конечно, помнит о тех словах и, понятно, что надеяться на то, что это была просто угроза, было бессмысленно. В панике пытаясь запомнить дорогу и улицы, Арсений мечется взглядом от окна к окну и дышит словно загнанный в клетку зверь. Трясется, пока его за шкирку ведут к дорогому ночному клубу, чуть ли не плачет, пока его разглядывают, словно куклу на витрине. – Раздевайся.       И Арсений, захлебываясь слезами, падает на колени перед отцом, умоляя сказать что все это шутка. Только вот, Сергей Александрович никогда не шутит и доводит все дела до конца. – Отец, пожалуйста, я тебя прошу, я исправлю оценки! Пожалуйста! Папа! Пожалуйста!       Но мужчина лишь разворачивается и уходит, оставляя морально умирающего Арсения на холодном полу кабинета.       Бледный, словно белая гуашь, Арсений приваливается к стене какого-то дома, силясь не разорвать свои лёгкие от такого количества вдохов. Он не помнил, как, из-за первобытного страха за свою жизнь, бежал по холодным коридорам мимо подсобных помещений, как бежал по захламленным задним дворам этого ужасного места, как чуть не попал под машину. Он убегал от своей судьбы, которую ему так любезно предоставил отец.       На ослабевших ногах, Арсений доходит до мусорки, достает свой запасной телефон и карточку, и выбрасывает все остальное. На основном телефоне высвечивается страшное "Отец" и Попов снова убегает, теперь уже от жужжащего аппарата. Он в после паническом состоянии, со слабостью в теле, кое-как находит банкомат и снимает единственные там находившиеся деньги - всего полторы тысячи. Ему особо никогда не давали карманные деньги, а на карту и вовсе не переводили, но Арсений снимал сразу же какую то часть суммы, накапливая наличку на черный день. С ним была всегда отцовская безлимитная карта и с нее, конечно, был страшно снимать деньги, потому что отследить по этому действию где он находится - легче лёгкого, но Арсения успокаивала мысль о том, что банкомат находился далеко от дома Антона, куда он надеялся отправится после. Спустя пять снятых тысяч, банкомат запротестовал. – Сука...       Арсений легко стукнул автомат ладонью и вытащил отсчитанные деньги. Оставляя карточку в приемнике, он быстрым шагом, насколько позволяли уставшие ноги, добрался до ближайшего транспорта и почти спокойно выдохнул. Отъезжая от проклятого места, Арсений дрожащими от адреналина руками набирает Антона. – Да блять, ой... Да? – Антон, пожалуйста, Антон я могу приехать к тебе?       Шастун тупит пару секунд. – Ээ... Все нормально? Нет? Что случилось? Конечно, приезжай. – Я... я позже расскажу.       Арсений бросает трубку, а Антон, только пришедший домой, с грустью оглядывает захламленное жилище наркомана. Таблетки для него стали почти как попить воды, так что он даже не замечает, как заглатывает несколько, прежде, чем хотя бы открыть окна.       Проходит больше тридцати минут, пока Антон, заламывая пальцы и судорожно думая о том что в холодильнике повесился призрак мыши, приводит комнату в тот вид, в котором она не была уже целый год.       Арсений оказывается на его пороге спустя ещё двадцать минут и поход в ближайший магазин. Попов дышит поверхностно и его то и дело крупно подтрясывает. Он поднимает свои испуганные, широко раскрытые серые глаза на Антона и начинает громко плакать, оказываясь тут же в тёплых объятиях.       Антон растерян и не совсем хорошо соображает, но отводит парня на кухню. Там он снимает с него туфли, подает стакан воды и садится рядом, продолжая держать его за руку. – Арс, что случилось? Арс? Посмотри на меня.       Но парень лишь ещё сильнее съёживается на стуле, практически утыкаясь лицом себе в колени, и, совсем не издавая звуков, продолжает тихо плакать, трясясь от эмоций.       Вечер наступает тогда, когда Арсений выплакивает все свои эмоции в чужую футболку. Он меланхолично наблюдает за тем, как Антон нарезает обычный салат, прерывается на белые кругляшки и вновь возвращается к еде. – Дай мне тоже.       Антон оборачивается, на пару секунд застывает в одной позе, а потом разворачивается обратно. – Нет.       Перед Арсением на столе оказывается тарелка с салатом и столовая ложка. – А ты? – Ешь.       Антон просто садится напротив. Спустя пару ложек салата, Арсений вновь откидывается на спинку стула. – Отец хотел продать меня, даже, наверное, уже продал, как шлюху, как вещь... – Лучше поешь сначала. – Прости, я не голоден.       Антон смотрит на него какое-то время, а потом отставляет салат в сторону и уходит в соседнюю комнату. Арсений удивлённо смотрит ему вслед, в пустой коридор. Внезапно, начинает играть музыка. Звуки расстроенного фортепиано играют что-то, похожее на арпеджио по звукам малого минорного септаккорда. Звучит мелодия внизу. Ошибки в гармонии, продолжение. Арсений закрывает глаза, боясь пошевелиться, чтобы не "спугнуть" импровизацию от Антона. Ему представляется бескрайнее жёлтое поле пшеницы, он поднимает голову к тяжёлому небу, вдыхая свежий, предгрозовой воздух полной грудью. Контраст между небом и землёй появляется и в музыке. Арсений словно другим кадром видит, как летит вниз, мимо парящих островов, куда-то навстречу спокойствию. Он слушает Антона дальше и думает лишь о том, что с ним нет его виолончели. Как бы великолепно они вместе могли сейчас звучать.       Один лежит на кровати, второй на полу рядом. Между ними только тишина, все слова они молча решили оставить на завтра. Арсений засыпает мгновенно, задавленный сегодняшним днём, а Антон ещё долго лежит и думает обо всем: о том, что салат в холодильнике завтра станет невкусным, о том, что он забыл положить остальные продукты в холодильник, о том, что у таблеток заканчивается действие и о том, что желание проглотить ещё один десяток кругляшей перебивает стыд перед Арсением за это. Он знает что теперь неизлечим и знает что не сможет избавиться от них. И не сможет избавиться от мыслей о том, что хотел бы сейчас обнять Арсения сзади, потому что беспокоится, несмотря на то, что давно перестал что-то чувствовать к другим людям.       Он просыпается от того, что Арсений лежит рядом и смотрит в упор, а его голос дрожит. – Прости.       Вместо слов Антон прижимает его к себе, обнимает так, как обнимала мама в детстве, после смерти отца. ***       Утро мучает Арсения вопросом насколько будет безопасно появляться в школе. Теперь отец ждёт возможность забрать его или ждёт, пока Арсений сам будет вынужден приползти обратно. Он думает что ему некуда идти и вот тут уже становится страшно от того, что может сделать Сергей Александрович с Антоном. Арсений сидит на кухне, пока хозяин квартиры копошится в соседней комнате, ругаясь на что-то и гремя застёжкой ремня, то и дело добавляя Арсению воспоминаний. – Ну ты что, идёшь?       Антон сначала выглядывает из-за угла, а потом показывается в проёме двери полностью. Арсений обводит взглядом его толстовку, джинсы, игнорирует ремень и поднимает на него глаза. – Я боюсь.       Антон нервно сдирает вторым пальцем кожу у ногтя на первом и виновато улыбается. – А мне надо... Ну, ты понимаешь, таблетки закончились, да. – Почему ты принимаешь их?       Вопрос вроде предельно простой, но заставляет Шастуна задуматься. Действительно ведь, зачем он продолжает их употреблять? Просто потому что не хочет ничего чувствовать? Потому что жить не хочется? Потому что не может остановиться? Потому что на нём висит этот ярлык и он должен соответствовать? Что? Почему? Почему он должен? Почему не может остановиться?       По лицу Антона, видимо, понятны все мысли, потому что Арсений тихо просит прощения и утыкается взглядом в остывший горький чай. – У меня нет причин не принимать их.       Он выделяет эту частицу очень едко, заставляя Арсения вздрогнуть. – А ты пробовал?       Антон, нахмурившись, подходит к столу, наклоняется к парню и почти рычит ему в лицо. – Я же сказал, у меня нет ни причин, ни желания исправлять это. Сдохну - отлично, нет - значит сдохну. – Нельзя так относится к своей жизни!       Арсений вскакивает со стула. Его охватывает такое же раздражение, как и Антона, а ещё возмущение. – Ты, видимо, совсем не понимаешь, что жизнь не игрушка! Закончится - и не вернёшь назад. Ничего не вернёшь назад. Неужели, ну неужели ты не понимаешь, что смерть - это последнее, что должен попробовать человек. – Попробовать? Попробовать смерть? – Антон обходит стол, становясь напротив с таким лицом, словно Попов вытворил лютую дичь – Арсений, что ты несёшь? Ты знаешь что я пережил? Сколько смертей я "попробовал"?       Арсений не отводит взгляд от зелёных глаз, горящих такой болью и желанием высказать все, что у него самого грудь сводит спазмами адреналина и эмоций. – Их было три. Целых три! Ты, черт побери, пережил бы смерть близких тебе людей нормально?! Пережил бы умирающего отца с иглой в вене?! Пережил бы его похороны, а потом пошел бы в школу как ни в чем не бывало?!       Антон стал срываться на крик, а потом и вовсе его голос стал дрожать и ломаться, переходя на кричащий сип. – Мне было восемь! Восемь, мать твою!       Его лицо стало красным, вены на висках вздулись и сам он весь был напряжён и словно готовился к прыжку. Арсений раскрыл рот от удивления. Он был поражен той информацией, которую сейчас слышал. – А потом и мать. Самое... Самое!... Самое светлое существо в моей жизни!       Антон хватал ртом воздух перед каждым словом, прокричал последние слова, а потом затих. Его лицо исказилось болью, он отшатнулся назад к стене и сполз по ней вниз, тихо плача, наверное, впервые за этот год. – Ты не знаешь, что я пережил. – Его руки дрожали, он закрывался ими от Арсения, словно за его поведение, его могли ударить. – И ты не имеешь права меня судить.       Арсений стоял не живой и не мертвый. У него кружилась голова от эмоций и мыслей. Он осторожно присел рядом с Антоном и обнял его за подрагивающие плечи, прижав к себе. В сегодняшний день они поменялись ролями. ***       Они сидят на полу у кровати, каждый думая о своем. Ресницы Антона неприятно слипаются от высохших слез, а по ладони катаются два последних билета в кратковременное счастье. – Ты прекрасно понимаешь, что я не могу.       Голос Антона сиплый, уставший и с тем же нервный: его уже лихорадит без дозы и он чувствует себя плохо. – А ты разрешишь себе помочь?       Арсений говорит медленно, с расстановкой. Они оба не пошли сегодня никуда, оба открылись друг другу, возможно, один даже больше, чем надо, оба не знают что делать.       Шастун смотрит на него задумчиво, насколько позволяет состояние, а потом, скрепя сердце, протягивает ему таблетки, высыпая на чужую ладонь. Арсений резко поднимается с пола и уходит на кухню, а Антон лишь беспомощно посмотрел ему вслед. – Ты знаешь что ты принимал?       Арсений достает свой телефон, садится на колени напротив и выжидающе смотрит. – Это... был метадон.       Попов тут же вбивает в поиск название наркотика, начиная читать все, что ему выдает Гугл, пока Антон, дергая из ковра мусор, морщится от неприятных ощущений, расползающихся по телу. – Помнишь когда последний раз принял?       Арсений, нахмурившись, сосредоточенно прочитывал сайт за сайтом: симптомы, побочки и чем можно помочь в домашних условиях, потому что они оба понимали, что в больнице им не смогут помочь. Они оба безработные, безденежные, несовершеннолетние школьники. – Анто-он. – М? – Все нормально? – Да, задумался. А вообще, ну, если... если так подумать... Наверное, – Антон посмотрел на свои руки, загибая пальцы и считая время. – Часов восемь точно? Так.       Антон потёр переносицу, стараясь сосредоточиться. – Мы... Мы во сколько вообще спать легли?       Арсений смотрит на что то в телефоне, а потом на настенные часы. – В двенадцать? В одиннадцать - двенадцать, где-то. – Так, а сейчас уже десять утра. Значит, десять часов есть точно. – А ты ещё раньше принял? – Я принял когда нарезал салат, при тебе ещё.       Они оба замолкают. Арсений садится обратно, спиной к кровати, потому что ноги начинают затекать, хотя и эта поза становится тут же неудобной - начинает болеть спина. В конце концов он просто ложится на пол и спокойно выдыхает. – Ну хорошо, допустим, мы легли в одиннадцать, а до этого ещё часа два точно сидели на кухне. Я к тебе приехал во сколько? Через час или полтора после звонка, да? – Арсений уже начинал бормотать под нос свой монолог и Антон, раздражённо фыркнул. – Да что ты к этому времени привязался?       Арсений внимательно на него посмотрел, сел прямо, потрогал мокрый лоб и лег обратно. – Потому что действие метадона держится сорок восемь часов. Мне надо понять и распланировать абсолютно все.       Антон молча откидывает голову на кровать, а потом и вовсе залезает на нее, но, недовольно простонав, он возвращается на пол, ложась к Арсению. – Что такое? – Жарко и мокро.       Арсений невесело хмыкает, утыкаясь в телефон снова. – Ну хорошо, допустим, всё-таки где-то 15 часов назад, да? – Ну да, да... Где-то так. – Хорошо.       Арсений перевернулся на бок, устав держать телефон над собой. Антон теперь видел почти все его лицо, освещённое яркостью экрана. Он совершенно без стеснения разглядывал его, то и дело ловя ответные вопросительные взгляды. – Я хочу спросить тебя кое о чем. Точнее поговорить.       Антон приподнимается вслед за Арсением на локтях. – Я думаю ты, ну, понимаешь, что я не доктор и мало чем смогу тебе помочь.       Антон внимательно, на сколько может, смотрит на нервничающего Арсения, всем видом задавая вопрос "а к чему ты ведёшь?". – В общем, я прочитал в интернете, что ломка после метадона во-первых, очень тяжёлая, а во-вторых, без врачей это может быть очень опасно. Если ты умрёшь по моей вине, что мне тогда делать?...       Антон смотрит на него в упор: на виноватой выражение лица, на то, как он заламывает пальцы. – Что, все? Сдаешься?       Антон смеётся, стараясь разрядить обстановку. – Эй, я тебе тут серьезные вещи говорю!       Арсений и сам начинает улыбаться, но быстро возвращается к разговору. – Короче. Давай договоримся, если тебе станет очень, очень плохо, я вызываю скорую - ок? – Да ок, ок. Я что, против был?       Арсений молча пожимает плечами и ложится на пол обратно. – В общем, я нашел то, что может помочь. То есть препараты, но тут уже вопрос к тебе. Мы будем использовать медикаменты? – Вот это ты слово умное конечно сказанул, да. – Антон садится, поворачиваясь лицом к Арсению и облокачиваясь на кровать локтем. – Это же, ну, наверное, дорого? Да и могут же не продать.       Арсений задумчиво смотрит на него. Они молчат пару секунд. – Есть два препарата - Налоксон и Налтрексон.       Антон вопросительно поднимает бровь. Как будто названия дали знать обо всем, все хотел донести до него собеседник. – Они одного действия, но. Первый, Налоксон, это ампулы, а значит уколы. А второй в таблетках. – Он делает паузу, смотря на реакцию, а потом продолжает. – И ещё они очень разные в цене: один двести рублей, второй почти тысячу.       Антон переваривает информацию долго, но Арсений ждёт терпеливо. – Давай попробуем без? – А ты выдержишь? – Да ёмаё, Арс! Я то откуда знаю?       Антон устало заваливается обратно на ковер и они лежат уже вальтом, каждый думая об одном и том же. – Ты знаешь, у меня есть номер одного человека. Не знаю поможет ли он чем-то, но я могу дать его тебе и ты позвонишь ему. Но только тогда, когда будет совсем плохо!       Антон зачем-то ещё при этом грозит пальцем Арсению и тот тихо смеётся. – А что это за человек?       Антон замолкает. Попов садится, подгибая ноги в позу лотоса, насколько позволяют чужие ноги, зажавшие его между собой и кроватью. – Это мамин любовник.       В комнате повисает тишина. – А почему он не заботится о тебе? – Зачем ему такой балласт? Тем более, что, я уверен, я ему не нравлюсь. Он не оставался никогда у нас дома и приходил редко, но мама часто уходила к нему сама и часто звонила. И, к тому же, он мне не отчим.       Арсений тихо соглашается с ним. Он записывает к себе номер, на всякий случай и заверяет Антона, что позвонит ему в самом крайнем случае.       И если на следующий день лихорадило и трясло Антона, то на второй день трясло уже Арсения, потому что Антон будто переставал существовать на целые часы. Его было не дозваться, он не отвечал и не реагировал, только закатывал глаза и словно отключался. А когда приходил в себя то бредил и по полу, буквально, доползал до туалета. В конце концов, Арсений поставил перед кроватью таз. – Антон. Антон, посмотри на меня. Антон, ты меня слышишь?       В ответ Шастун лишь продолжил поверхностно и шумно дышать, то и дело постанывая от непрекращающихся болей во всем теле.       Напуганный таким состоянием, Арсений плюет на все и звонит человеку, номер которого ему дал Антон. Гудки кажутся слишком громкими и Арсений морщится, ожидая. – Да?       В трубке прозвучал уставший мужской голос и Попов готов поклясться, что все это время не дышал. – Алло! Алло, здравствуйте! Простите пожалуйста, мне ваш номер дал Антон. Антон Шастун.       Арсений встал на колени перед кроватью и начал гладить Шастуна по голове. Истерика от бессилия захлестывала его с головой и он боялся разрыдаться прямо сейчас. – Антон, ну посмотри на меня, Антон, пожалуйста... – Так, успокойтесь, что случилось?       Голос стал строгий, а по шуму в трубке можно было подумать, что мужчина куда-то начал идти. – Ох, господи. Простите, я даже не знаю как к вам обращаться. – Познакомимся позже. Что случилось с Антоном? – Он... подсел на наркотики, и- – И у него сейчас ломка. Черт...       Арсений кусает ногти, а потом бросает телефон куда то на кровать, потому что Антона начинает тошнить и рвать мимо тазика. Спустя долгую минуту, пока Антон содрогается от спазмов, а потом кое-как пьет заботливо поданную воду, Арсений седеет ещё сильнее, чем за эти два дня.       Когда он поднимает телефон, он уверен, что трубка давно сброшена, а контакт и вовсе заблокирован, но собеседник терпеливо ждал. – Скинешь мне адрес, я сейчас подъеду. ***       В течение часа, а потом и ещё шести минут Арсений старательно ест себя - как изнутри, так и снаружи.       Мужчина лет тридцати пяти сосредоточено сидит у кровати Антона, измеряя то температуру, то слушая дыхание, то светя фонариком в глаза, то подавая тазик. – Ты давал ему что-нибудь? – Из еды? Нет, отказывается есть. – А из лекарств? – Ну, только Полисорб...       Мужчина встаёт, собирает свой чемоданчик и отходит в сторону прихожей. – Это хорошо, да... Сколько он пьет воды? – С трудом выпивает графин. – А вот это плохо. Ему надо как минимум шесть литров воды - идёт обильное потоотделение, соответственно, сильное обезвоживание.       Из комнаты раздаются стонущие звуки и Арсений бегом несёт чистый, только вымытый таз из ванны обратно в спальню. Когда он возвращается, мужчина что то торопливо печатает в своем телефоне. – Мы так и не представились друг другу.       Продолжая кусать уже окровавленный ноготь, Арсений стоит в пол оборота, заглядывая то к Антону, то к гостю, оказавшимся врачём. – Можно просто Дмитрий. – Арсений.       Они стоят в тишине, пока Дмитрий не вздыхает. – Опасно это. Ломка после метадона одна из самых тяжёлых. Если зрачки перестанут реагировать на свет, он станет поверхностно дышать и губы посинеют - немедленно вызывай скорую.       Арсений закивал головой так, что будь на ней навешены бубенчики - он сыграл бы патетическую сонату Бетховена в секунду.       Дмитрий собрался уже выходить, но остановился на секунду, а потом полез во внутренний карман куртки. Он достал толстый белый конверт и протянул его Арсению. – Что это?       Конверт был запечатан, но, он, кажется, догадывался что там. – Это Антону, от матери. – Почему же вы тогда не отдали ему это раньше? – Потому что тогда он был малолетним дурачком. А теперь, – мужчина окинул Арсения одобрительным взглядом и ободряюще улыбнулся. – Теперь он вырос и у него есть тот, на кого он может положится.       С этими словами Дмитрий перешагнул порог квартиры и ушел.       Положив конверт на тумбу в прихожей, Арсений решил не трогать то, что ему не принадлежит, и вернулся к Антону. Им обоим предстоит очень тяжёлый месяц. ***       Первое, что запоминает Антон за весь период бессознательности - так это то, как он лежит у Арсения на коленях, его заботливо протирают полотенцем, вокруг тишина, а перед глазами уставшее лицо, с успокаивающей улыбкой. – Привет.       Антон силится что-нибудь сказать в ответ, но все, на что его хватает - это на полуулыбку уголками губ. А дальше снова темнота.       Он просыпается по-настоящему от звука мытья посуды. – Мам?       Выходит хрипло и еле слышно. От такой первой мысли Антон начинает плакать. На всхлипывающие звуки приходит взволнованный Арсений, садится на кровать, крепко держит за руку и гладит по спутанным волосам, пока Шастун выплакивает все эмоции, мучавшие его на протяжении столь долгого времени. – Как ты себя чувствуешь? – Отвратительно.       Антон впервые полноценно улыбается за все это время. У него круги под глазами темнее черноты, остро выделяются скулы, губы потрескались до гранатовых капель, глаза красные, с полопавшимися сосудами, в общем целом - выглядит ужасно. Сил у него нет совсем, но он все равно благодарно утыкается лбом в чужой живот. – Спасибо.       Он смотрит на Арсения, который в ответ просто вздыхает, на его так же осунувшееся лицо, на чуть отросшие волосы, на пожелтевшие синяки на шее и руках, на уставшую улыбку, на серые, а хотя к черту, голубые, да, голубые глаза. – Ты красивый. – Ой, вот только не надо начинать.       Арсений смущенно смеётся, а потом его улыбка совсем чуть-чуть меркнет. – Я просто помог тебе, вот и все.       Антон хмурится и тоже перестает улыбаться. – Не правда. Не встреть я тебя тогда - так бы и шлялся по чужим квартирам в мнимой эйфории. – Тут надо ещё подумать, кто кого встретил.       Арсений порывается встать, но у Антона слишком много вопросов, чтобы отпускать его так просто. – А как ты сам? – Что-то ты больно разговорчив. Встать сможешь?       Опираясь на чужие руки и плечи, Антон по стенке доползает до кухни. Голова идёт кругом, тело ощущается самым тяжёлым предметом на свете. Взгляд ненароком падает на напольные весы на кухне. Заметив его взгляд, Арсений с грустной улыбкой замечает: – Не уверен, что смог полностью тебе помочь за этот месяц. Ты совсем не ел, кое-как заставлял тебя пить.       Антон виновато смотрит на него, понимая, что заставил совершенно чужого человека ухаживать за собой. На столе появляется стакан теплой воды и тарелка жидкой овсянки и Шастун даже не препирается насчёт еды, понимает, что просто надо. Он заставляет себя выпить половину стакана и с трудом выдерживает три небольших ложки каши. – Уже хорошо.       Арсений снова улыбается. Все это время он пристально наблюдал за ним, продолжая терзать свои ногти на руках зубами. Антон снова смотрит на синяки и на его руки. Он берет их в свои, разглядывая шрамы и как бы невзначай показывает свои. Он не устанет благодарить Арсения за весь этот труд, за все что он сделал. Они оба молчат, читая вопросы и ответы по глазам. – Так всё-таки, как ты?       Арсений молча убирает посуду, которую перемыл наверное за все время раз двести и сейчас моет в двести первый раз. – Арс. – Тебе нельзя много двигаться, давай, пошли в комнату, ляжешь. – Арсений.       Не смотря на сиплость голоса и не особо устрашающий вид, Попов чувствует себя придавленным. – Все нормально. – А что отец? – Мне было слишком страшно брать трубку с незнакомым номером.       Антон со своего места спокойно дотягивается до чужой руки и тянет на себя, обнимая. – Тебе стоит быстрее восстановиться. – Чтобы защитить тебя.       Выходит больше утвердительно, чем вопросительно и Арсений смеётся, обнимая чужую голову. – Нет, чтобы... Я мог уйти. – Почему?       Антон смотрит на него растерянно и цепляется пальцами за штаны. – Меня в любой момент могут найти и тогда тебе тоже достанется.       Арсений поправляет чужую грязную челку, чувствуя снова то, что совсем не должен. Он чувствовал это тогда, когда лежал на кровати вместе с дрожащим от спазмов Антоном, тогда когда держал за плечи, пока его рвало желчью. Он чувствовал страх за него и чувствовал, что чем больше он будет оставаться здесь - тем тяжелее ему будет уйти. – И что?       Теперь очередь Арсения смотреть потеряно, словно два слова выбили из него все мысли шаром для боулинга. – В смысле? – Вот так просто теперь уйдешь?       И вроде логично ответить "да" и просто забыть этот разговор, но Арсений стоит молча дальше, рассматривая ответ на вопрос в чужих глазах. – Ты слишком много сделал для меня, я не могу просто так отпустить тебя.       Антон порывается встать, но головокружение не даёт ему устоять на месте и он почти валится на парня. – Пошли в комнату.       Антон лежит на кровати и взгляд не сводит с Арсения, словно тот может исчезнуть за секунду. – Представь, что они позвонят в дверь прямо сейчас. Выломают ее, застрелят тебя. Меня, в лучшем случае, тоже.       Антон цепляет его руку, переплетая пальцы. Они оба понимают что действия, которые они делают сегодня, переходят все границы дружбы, но никто ни о чем не говорит. Молчат. – Тебе же скоро восемнадцать. – И что это изменит? Ничего. У меня все также не будет права на жизнь. – Но это не так, отец не сможет боль- – Меня продали как вещь.       Он гаркает эти слова Антону в лицо, порываясь встать и уйти прямо сейчас, но его крепко держат за руку. – Чем я могу тебе помочь?       Антона беспощадно клонит в сон - сказывается слишком длительный для него разговор. Он снова на грани сознания, и, наверное, он всю жизнь будет ненавидеть это состояние.       Арсений смотрит на него не моргая, словно сквозь. На подрагивающие ресницы, на их скреплённые в замок руки. Ложится рядом, напротив, вновь задыхаясь бессилием изнутри. – Ничем, Антон. Ничем.