Du hasst

11.10.1995. Гамбург

Сначала Пауль подумал, что его разбудил будильник. Затем медленно проклюнулось осознание того, что его будильник звучит совершенно иначе, поэтому вполне возможно, просыпаться лично ему вовсе не обязательно. И лишь потом Ландерс сообразил, что будильник он не заводил, и вообще он не дома, а в гостинице в Гамбурге. Пауль нехотя продрал глаза, сел на постели и огляделся в поисках источника противного звука. Никаких будильников, разумеется. Через зашторенное окно с улицы доносятся шум проезжающих машин и вой ветра. На кровати рядом, раскинувшись звездочкой, дрыхнет Шнайдер: подушка под мышкой, одеяло чуть ли не узлом завязано. Ишь ты, ему, значит, спать не мешает… Что ж за хрень трезвонит? Оказалось, телефон. Кто их будет вызванивать в такую рань? А кстати, который час? Задаваясь этими вопросами, Пауль подскочил к аппарату: – Ландерс! – Здорово, засранцы, спите, небось? Рихард, кто же еще. Рихард даже из другого города умудряется его достать. – Даааааыыыы, – ответ Пауля непроизвольно перешел в зевок. Он потряс головой, пытаясь прийти в себя. Начало десятого. Хорошо, получается, они никуда не опаздывают. – Хуле тебе надо, Риха? – Контрольный звонок. – Пауль был абсолютно уверен, что на этих словах Рихард ехидно улыбнулся. – Ну, расскажи, как у вас дела? – Беспокоишься за нас, что ли? – Да нет, еще чего, – Рихард так беспечен, что сразу становится ясно: он волновался, но ни за что в этом не признается. – Если б вас загребла полиция, так как вы вчера вечером упились и разнесли какой-нибудь бар, то в новостях бы уже сообщили. Если б ты вконец допек Шнайдера и он тебя утопил в ближайшем канале, то ты бы не взял трубку, а если б… А где Шнайдер? – Шнайдер, ты где? – громко спрашивает Пауль. – Ммммм… – мычит Шнайдер и закрывает лицо локтем. – Спит, – сказал Пауль Рихарду. – Ну, пусть, – великодушно разрешил тот. – Какие планы на сегодня? – В час поедем к Маркусу, – отчитывается Пауль, удовлетворяя любопытство коллеги. – Мы с ним созванивались, нормальный чувак, не задрот. Я не в курсе, куда конкретно ехать, где-то в районе порта, Шнай по карте смотрел и консультировался на ресепшене. Где-то до шести порепетируем, наверно, поужинаем в центре, да и все. Не каждый же день оргии устраивать, да и без вас не катит. – Ладно, – говорит Рихард. – Мы будем в пятницу утром, как раз разок сыграемся, загрузимся, переночуем и в путь, рассусоливать нечего. Так что у вас два дня в запасе. А Шнайдеру передай, чтобы он завтра, когда освоится с установкой, записал полный сет на 35 минут с Intro и Outro, я хочу заранее услышать. Это ни на что не влияет, просто для меня. Понятно? – Понятно! – Пауль закатил глаза. – Все тебе запишем, не парься. – Пока! – До связи, – и Пауль поспешно положил трубку, чтоб Рихард, этот мастер по бесконтактной ебле мозга, не выдал ему еще какие-нибудь архиважные поручения. Шнайдер продолжал безмятежно спать, а вот у Пауля разговор с Рихардом начисто отбил желание поваляться в кровати. И он решил принять душ. Пауль умел искренне кайфовать от обычных вещей: таких, как вкусная еда, сон в теплой мягкой постели или вот, к примеру, возможность мыться дважды в день – и не окатиться ледяной водой из ведра, а по-настоящему, в кипятке с ароматным мылом. Сон уже был, скоро завтрак, самое время для гигиенических процедур, почему б и нет? Разве не для того, чтоб наслаждаться комфортом, они столько работают? Нет, конечно, Паулю не менее приятны были восторг зрителей, секс и хороший алкоголь, но это не отнесешь к незатейливым бытовым радостям, это запросы немножко повыше. А ведь иногда, сделавшись счастливым на уровне амебы, ощущаешь единство со всеми живыми организмами на планете. Сегодня среда, а в субботу Rammstein на две недели с хвостиком отправляются в тур по стране на разогреве у Project Pitchfork в поддержку их альбома Alpha Omega. Огласивший сию новость Фиалик поинтересовался, есть ли у них вопросы, и первым открыл рот Шнайдер: – Барабанная установка на сцене будет не наша, да? – Разумеется, – растерянно вылупился на него Эму, но все участники группы уже догадались, к чему Шнайдер ведет: – Вот бы заранее с ней поработать, хотя бы пару дней. Это можно устроить? Оказалось, что можно. До того как они подписались за Rammstein, Шнайдер не привередничал насчет инструментов, не считая того, что если был шанс никуда не переть свою драгоценную DW, то он его не упускал и барабанил на всем, что предложат на месте. И Пауль его понимал: установке не идет на пользу, когда ее постоянно собирают и разбирают. С другой стороны, все было не так серьезно, как теперь. Но нельзя не отметить, что в Die Firma и Keine Ahnung у ударных не было такой роли, а они с Алешей местами вообще обходились без них. В Feeling B барабанщики всегда были приглашенные, и то, что они играли как придется, импровизируя, не особо негативно сказывалось на результате. Пауль, если откровенно, до Herzeleid и не представлял, что акцентированный ритм так украшает основной мотив, может быть, потому что сам в первую очередь слышал и обращал внимание на гитары, так сказать, издержки профессии, а может, потому что такой зависимости раньше и не было. Впрочем, доля ударных в дебютнике Rammstein – несомненно, влияние Рихарда. Круспе позволял Шнайдеру самовыражаться, прогибался под его творческие порывы, они что-то мутили, экспериментировали и сыгрывались на этой почве. Пауль до этого не отдавал должное Шнайдеру по музыкальной части, а тут вроде как проникся и порой ловил себя на том, что ему эта долбежка с жесткими ритмами, отдающимися эхом в груди, очень нравится. Привык, что уж там. Человек к чему угодно приспосабливается. Как ни крути, ударные – их фишка, даже критики отмечают, не то чтобы Пауля ебало их мнение, но факт. Выход Herzeleid принес такие неожиданные аспекты бытия, как альбомная и концертная версия песен и, соответственно, их отличия. На концертах с другими группами Шнайдер регулярно и капитально, как только он и умеет, выносил мозг всем, кто не успел от него убежать, жалобами на то, что чужие ударные выбивают его из колеи. Доставалось преимущественно гитаристам, потому что Оливеру было все как с гуся вода, жаловаться Флаке – все равно что вызывать на кулачный бой олимпийского чемпиона по боксу, он сам кого хочешь задолбает, ипохондрик несчастный, а Тилль перед выступлением психовал, и от него можно было и по шее схлопотать. Рихард при первых нотках нытья Дума без лишних сантиментов наливал ему рюмку шнапса и, пока тот не выпьет до дна, отказывался его слушать, а когда рюмка пустела, наливал и ему, и себе еще по одной, и к четвертой рюмке Шнайдера обычно удавалось отвлечь. Пауль же действовал на опережение и, подметив у Кристофа приступ недовольства по причине барабанной установки, начинал сыпать рассказами о своих проблемах. Если было мало плохого звука и света, тяжелой публики и периодически не попадающего в ноты Тилля, то он присовокуплял погоду, высокие налоги, внешнюю политику ЕС и дотошную воспитательницу в детском саду сына. Как правило, Шнайдер заканчивал вставлять реплики в монолог Пауля на стадии налогов. Трудно смотреть на губы, которые не можешь поцеловать, и на задницу, которой не можешь дать пинка. В случае с Шнайдером и чужими барабанами для Пауля это было буквально испытание «два в одном». Тем не менее, Шнайдер в чем-то был прав, на разовом мероприятии и так сойдет, а полноценный тур – дело другое. Ему кровь из носа надо было порепетировать и приноровиться к незнакомой установке. Заблаговременная вылазка ударника в Гамбург казалась логичной. Пауль неторопливо намыливался, смакуя то, как ему удалось создать впечатление, словно никто, кроме него, Шнайдера сопровождать не может. Наивный Шнайдер до последнего считал, что с ним будет Рихард, ну как же, ударные и лид-гитара, что еще нужно для адаптации звука? Тилль здесь ни при чем, клавишным и басисту проще, они и на месте подстроятся. Кандидатуру Пауля Шнайдер, кажется, не рассматривал в принципе, хотя как раз его умения он знал хорошо. Ландерс отдавал себе отчет, что Шнайдер, похоже, поедет один, пусть даже ему это выйдет дороже. Посему Паулю надо было взять рычаги управления в свои руки. За две сотни полунамеков, что на таком старье, как у Шнайдера, вряд ли кто из музыкантов Западной Германии играет, вопросов не к месту в духе «А мы это не забудем?» и легких манипуляций он вбил в железобетонную черепную коробку Круспе мысль, что он, Рихард, гораздо полезнее будет в Берлине, чем в Гамбурге. Грубо говоря, надавил на манию Рихарда все контролировать, потому что ежу ясно: ему, Ландерсу, подготовку техники и шмотья к туру доверять никак нельзя. А вот поручить ему Шнайдера – вполне приемлемо. В итоге то, что в качестве моральной поддержки с ним едет Пауль, Рихард объявил Шнайдеру сам и до кучи, сжав зубы, напел Паулю дифирамбов. Типа, если что, он тебе и мою партию сыграет, и свою, и вообще, ударник и ритм-гитарист – едины, как Маркс и Энгельс, лав-форева, езжайте нахуй вдвоем, чтоб я мог спокойно тут делами заняться. У Кристофа если и были какие-то протесты, то Рихард их успешно пережил. Так Пауль очутился вместе со Шнайдером в Гамбурге. В данный момент, судя по шорохам за пластиковой шторкой, их уединение в ванной было приправлено изрядной долей интимности. Пауль выключил воду и выглянул из-за занавески. Шнайдер сидел на крышке унитаза, расставив ноги почти на всем пространстве маленькой комнатки, пырился в стену и механическими движениями наяривал во рту зубной щеткой. Лицо его ничего не выражало. – Доброе утро! – вежливо сказал Пауль. – Уууыхаррр, – выдал Шнайдер не слишком дружелюбно, но, по крайней мере, при этом в его глазах отдаленно промелькнуло что-то вменяемое. – Как спалось? – продолжил Пауль. Шнайдер резко поднялся с унитаза, сплюнул в раковину и ласково проговорил: – Пауль, иди в пень. Не в жопу и не на хер, а всего лишь в пень – определенно можно утверждать, что день у них начинается на позитиве. Пауль снова спрятался за шторку и намылил волосы шампунем из пакетика. И он, и Шнайдер были пострижены практически наголо, у них суммарно едва ли три сантиметра шевелюры осталось. Того количества шампуня, которое в виде подарка предлагал отель, пожалуй, хватило бы даже на обе их непутевые башки.

***

Маркус Гилтьес, ударник Project Pitchfork, оказался приятным парнем, но что-то выдавало, что он не от мира сего. Пауль еще раз убедился в бытующей среди музыкантов поговорке, что все барабанщики малясь с придурью, и если тотального бзика не видно с самого начала, то рано или поздно он проявится в наихудшей форме. С Маркусом, например, все было очевидно, а вот из Шнайдера тараканы полезли отнюдь не сразу, он достаточно долго удачно прикидывался ветошью. И очень жаль. Возможно, так у Пауля были бы какие-то гипотетические шансы. Но, увы, когда Шнайдер стал потихоньку раскрываться, Пауль был уже влюблен по уши, и каждый новый проблеск истинной натуры Шнайдера встречал с радостной неадекватностью, присущей своему темпераменту. Так первопроходцы-естествоиспытатели в джунглях с восторгом собирали гербарии из неизвестных диковинных растений с яркими душистыми цветами, а потом в мучениях умирали, отравленные их ядом. Пауль робко надеялся, что в его запущенном случае спасет антидот из того же вещества, но в иной дозировке. Пока он в течение нескольких лет держался на чайной ложке в сутки, а хотелось пить взахлеб… Маркус и Шнайдер нарезали круги около ударной установки и переговаривались. Шнайдер с виноватым видом расспрашивал, порой что-то деликатно трогал и Пауля игнорировал – весь в работе. Маркус напротив, то и дело косился на него, пытаясь понять, зачем он здесь. У Пауля были соображения на эту тему, но музыкой там и не пахло, поэтому он лишь загадочно помалкивал. Минут через сорок ударники все согласовали, и Маркус оставил гостей одних. Шнайдер распаковывает треногу и возится за установкой. Из-за бас-бочки выныривает только его макушка. Пауль как сел, так и сидит на диванчике и беспрепятственно следит за ним. Он вынул из чехла гитару, подчеркивая благопристойность своих намерений, но больше не двигался, отдавая инициативу в руки Шнайдеру – как и когда тот скажет, так они и начнут. Если у него на ознакомление уйдет два часа, то Паулю пофиг. Ему по душе бездействовать и наблюдать: такое выпадает редко. Ибо Шнайдер ловко его избегает. Кристоф поймал его жадный взгляд, тут же схватился за сплэши, выставляя их под другими углами, чтобы загородиться, и разочарованно вздохнул. Его суета смотрится глупо. Стоит Паулю встать, как эти Великие Китайские стены – по иронии судьбы, из чайны и райдов – сделаются бесполезными. – Прости, Пауль, – Шнайдер подал голос, притворяясь, что не паникует. – Мне требуется время на подготовку. Тебе будет скучно ждать. – Нет, что ты, все в порядке, – Пауль даже не соврал. – Делай, что считаешь нужным. Шнайдер как-то с сомнением наклонил голову набок и озвучил свои планы: – Буду пробовать разные палочки. Я взял весь арсенал. – Ты и педали взял, – напомнил Пауль. – Ну, мало ли что! – Шнайдер как бы возмутился его замечанием, хотя Пауль его ни капли не осуждал. Вернулся Маркус с какой-то бумажкой: – Вот, нашел! Тебе поможет, держи. Что же он там откопал для Шнайдера? Пауль решил сунуть нос в их сугубо барабанные дела и из-за спины Шнайдера увидел аккуратную распечатанную схему ударной установки из рабочих материалов группы для тура. Педантичный Шнайдер тоже наверняка захочет себе на будущее сделать такую же. Кристоф, словно ощутив, что Пауль подумал о нем, обернулся, ревностно прожигая голубыми глазами насквозь. Смотрелось агрессивно. Паулю сразу захотелось отойти от него подальше, и он снова плюхнулся на диванчик. Эх, что и требовалось доказать. Шнайдер, не стесняясь свидетелей, при первой же попытке Пауля проявить дружеское участие выпустил иголки. Пауль почувствовал себя очень одиноким, и руки сами потянулись к гитаре – имитация бурной деятельности. Он выудил из внутреннего кармана чехла список песен, и начал настраивать гитару. Пусть Шнайдер там хоть взасос целуется со своими – ой, то есть с чужими! – барабанами. Пауль, пока его не позовут, в состоянии заняться и чем-то другим. Маркус, кажется, заметил, что у них не все гладко. – Эй, Пауль, – он закончил со Шнайдером и подошел к Паулю, показав на принесенный ими магнитофон. – Если хочешь, вон ту колонку подключи, она универсальная. – Нет, спасибо, – выдавил улыбку Ландерс. – Мы и без колонки справимся, привыкли своим обходиться. Это скорее для антуража. – У меня, к сожалению, не так много профессиональной аппаратуры, – тряхнул лохматыми патлами Маркус. – У Петера с Дирком в студии больше, но концертные барабаны здесь стоят. Парням они редко нужны. – А дойдет ли у нас сегодня вообще до музыки – тайна, покрытая мраком, – Пауль кивнул на Шнайдера, отбивающего простейший ритм. Крэш звякает не так, как у них на родной для Rammstein шнайдеровской установке. Звонче как-то. Пауль напрягся. Если по-хорошему, то он не обязан это слышать. Может, эффект плацебо наизнанку? Шнайдер сказал, что звук не такой, вот он подсознательно и выискивает отличия, а как там оно в действительности… Сколько тысяч раз он уже прослушал песни с альбома, должно же в подкорке как-то отложиться? – Ладно, – пожал плечами Маркус. – Тогда вот тебе ключи. Раз вы планируете тут целый день провести и завтра утром приехать, то мне смысла нет держать их у себя. Этот с позолотой – от верхнего замка, четыре раза повернуть, квадратный – от нижнего, два раза. Пошли, потренируешься. Заодно Гилтьес объяснил, как врубать и вырубать сигнализацию, а также показал Пауля вахтеру на проходной. Пока вахтер записывал его данные, Пауль старался быть серьезным. То, что у Project Pitchfork место для репетиций под охраной, а на страже чуть ли не консьерж, приводило его в состояние, близкое к истерике. Невиданная роскошь! – Вы с ним не поссорились? – уточнил Маркус напоследок. – Что-то ваш Шнайдер какой-то дерганый. – Неее, – нарочито легкомысленно проговорил Пауль, в присутствии которого Шнайдер вечно морозился. – У нас все хорошо, но он, вместо того чтобы жахнуть пивка и расслабиться, сам себя накрутил и теперь чихнуть на твои барабаны боится. Вернувшись, Пауль обнаружил Шнайдера, подвинчивающего хай-хэт. Вид у него при этом был такой вороватый, как будто он не корректирует под себя инструмент с разрешения хозяина, а пиздит из сейфа рейхсканцеллярии план «Барбаросса». – Поднял стойки на два пальца, – промямлил Шнайдер, поняв, что попался на месте преступления. Пауль равнодушно дернул бровями и опустил на пол возле него пластиковый стаканчик с кофе из автомата в холле. – Спасибо, – захлопал ресницами Шнайдер. Пауль пару секунд взирал на него сверху вниз, а затем отошел к дивану: – Видал? – спросил он. – Маркус мне ключи оставил. Можем сидеть здесь, сколько захотим, завтра – прийти, когда нам удобно. Установку он будет паковать накануне отъезда, в пятницу. – В пятницу, тринадцатого, – добавил Шнайдер и стал осторожно потягивать кофе мелкими глотками. – Не самое счастливое совпадение, как ты считаешь? – И давно ты у нас вдарился в суеверия? – рассмеялся Пауль. – Забей. К тому же тур, по сути, стартует четырнадцатого. Шнайдер сел, протянул одну руку к хай-хэту и что-то довольно муркнул. Сейчас, в микроперерыв, с ним можно заводить светскую беседу. – Что скажешь про агрегат? – Сойдет, – уклончиво ответил Шнайдер, но потом все-таки принялся рассказывать. – Нормальная установка, не покоцанная, новая. Конечно, надо немного ее под меня адаптировать, то есть на концерте, получается, наоборот. Если мы сначала играем, после меня нужно максимально быстро привести ударные в исходное положение. Больше всего смущает, что подвесные тарелки без наклона. Я так не могу. Пауль пригляделся к нему поверх дымящегося стаканчика: – А по палочкам какой вердикт? Шнайдер оскалился: – С тарелками хуй поймешь, отскок какой-то странный. Пока с ними не разберусь, ничего определенного про палочки не скажу. – Возьми нейлон, – брякнул Пауль и тут же пожалел о своих словах – не стоило давать Шнайдеру советы про ударные. Это был наивернейший способ вывести его из себя на счет три. Но Шнайдер, кажется, и сам решил, что попробовать палочки с пластиковыми наконечниками придется как минимум для того, чтобы убедиться, что они не подходят. – Посмотрим, – сухо бросил он и пошел наклонять железо. Пауль тихо-тихо, чтоб Шнайдеру не мешало, включил магнитофон, и начал играть, точнее, подыгрывать. Первые полторы минуты в качестве интро для выступления служила Biest, Тилль выходил на Rammstein, затем шла самая раскрученная и узнаваемая их песня – Du riechst so gut. Шнайдер наконец расставил ударные на свой вкус, гордо уселся, как паук в середине паутины, потрогал все тарелки, побахал педалями и взялся за палочки. – Эй, Пауль! – крикнул он. – Сделай-ка погромче! Какая хрен разница, отрабатываю ли я обычные ритмы или играю, что положено? Так хоть веселее. – Хорошо, – и Пауль вывернул тумблер на полную для Der Meister. Три песни они сыграли с одними палочками, еще три – с другими, потом Пауль перемотал кассету к началу, так как согласно списку там остался только заключительный фрагмент. Шнайдер полез за следующей парой. К каким выводам относительно палочек он пришел, было загадкой, Кристоф говорил: «Пауза!», вынимал из сумки новые, а уже опробованные откладывал в сторонку и опять командовал: «Погнали!». Кастинг завершился через три круга. В финал вышло две пары. Шнайдер сказал, что он пока поработает без музыки, тогда Пауль вырубил магнитофон и продолжил наблюдения за ударником в естественной среде обитания. Шнайдер ушел в себя. Он сидел, закрыв глаза, бормотал что-то под нос и мягко, чисто фигурально, вслепую касался палочками барабанов и тарелок, что-то настукивал – то медленно и вдумчиво, то быстро-быстро. Пауль притворялся, что поглощен тем, как поставить комбик, чтоб акустика была лучше, а на самом деле боролся с диким желанием подойти к Кристофу. Чревато это могло быть сразу по двум причинам. Во-первых, Шнайдер пристальному вниманию Пауля к себе вряд ли обрадовался бы, а Пауль честно не собирался его мучить. Во-вторых, подкравшись в зону досягаемости, можно было нечаянно огрести с размаху по жизненно важным органам. Шнайдер, все так же зажмурившись, стал наигрывать Weißes Fleisch. И, если судить по его шевелящимся губам, еще и напевать. Смотреть на это было невыносимой пыткой. Терпеть дальше сил никаких нет. У Пауля в душе что-то треснуло, и он шагнул навстречу своему соблазну. – Erregt mich so, – шепчет Шнайдер. Пауль ни за что бы это не расслышал в такой убийственной близости от ударной установки в действии, но перепутать было сложно. Наверно, Шнайдер читает его мысли – самые сокровенные и пошлые. Их было слишком много. Трудно не угадать и не подсесть на эту волну. На спине у Кристофа из-под темного свитера торчит край светло-голубой футболки, так и призывая одернуть одежду и спрятать, скрыть от посторонних под серой маскировкой все яркое внутри. Пауль на миг наклоняется, и вдруг на него обрушивается тишина – Шнайдер прекратил играть. Они встречаются взглядами, и Пауль судорожно сглатывает. Вот опрокинуть бы его в эти барабаны, чтобы загрохотало и зазвенело на всю округу, как сработавшая по тревоге сигнализация, задрать свитер вместе с майкой, обнажая кожу, скользнуть пальцами по ребрам и вжаться губами в затылок, заставляя подчиниться и прогнуться под собой... У Пауля аж руки задрожали от возбуждения. – Чего? – настороженно говорит Шнайдер. Пауль с самой невинной рожей поднимает с пола пустой стаканчик из-под кофе, вставляет его в свой и идет к дверям, где маячит мусорное ведро, на ходу с хрустом сжимая тонкий пластик в бесформенную загогулину. – Включи с начала, хочу сыграть весь сет, – просит Шнайдер, и Пауль безмолвно кивает в ответ. Единственные звуки, которые он способен издать, – это скрип зубов и сдавленный стон. У Пауля до боли стоит на Кристофа, стоит так жестко, что кажется, джинсы вот-вот порвутся.

***

Они вышли на улицу в сумерках. Шнайдер предложил прогуляться, раз они налегке, и развеяться, по его словам, размять ноги. Пауль хотел сказать, что при таком пронизывающем ветре, тем более, с реки, это не предел его мечтаний, но взял себя в руки и лишь хмыкнул, мол, как хочешь. При железном самоконтроле ему удавалось быть покладистым. Здесь и сейчас надо было любой ценой доказать Шнайдеру, что Пауль, которого он сто лет знает как облупленного, не всегда такой противный, как Шнайдер вбил себе в голову. Если Пауль доставит ему удовольствие уже тем, что они будут морозить задницы, шарахаясь среди складов, строящихся и ремонтирующихся зданий, голых деревьев и каких-то сомнительных личностей, трущихся по углам подальше от фонарей, то хорошо, он не возражает. Задачей номер один сделалась необходимость держаться рядом с Шнайдером, чтобы не заплутать. Хотя Пауля, скорее, беспокоило не то, что он заблудится – это в целом было трудновато, чтобы выйти в центр, нужно просто идти, чтобы река была по левую руку, – а теоретическая возможность потерять Шнайдера. Поэтому, пораскинув мозгами, Пауль выдвинул свое условие: – Ты только помедленнее иди, не чеши как на пожар. Шнайдер усмехнулся и сбавил ход: – То же самое ты мне в Нью-Йорке говорил. И тоже, кстати, вечерело. У нас с тобой есть маленькая традиция устраивать променады впотьмах! Там был парк на берегу Гудзон-ривер, тут вот гавань Эльбы… – Да, некоторое сходство есть, – признал Пауль. Странно, что Кристоф вспомнил об этом эпизоде их жизни. – Ты костерил меня на чем свет стоит, так как я, по-твоему, завел нас в какие-то ебеня, и грозился скормить чайкам и крабам вопреки натыканным повсюду табличкам «Животных не кормить!». А потом зажглась подсветка. – Шнайдер изящно лавировал между тем, о чем можно упомянуть между делом, и моментами, которые ими обоими тщательно замалчивались, словно их и не было. – Ага, – Пауль натянул капюшон. – И оказалось, что прямо напротив стоит Статуя Свободы, правда, вид с тыла. Шнайдер умолк. Фактически они с Нью-Йорка не оставались вдвоем так надолго – почти на три дня. Тогда они шатались по клубам и барам, спуская перед отъездом из США последние наменянные доллары, и порой их заносило ко всемирно известным достопримечательностям. Зачастую это выяснялось случайно, по толпе фотографирующихся на фоне и поясняющим указателям. На них Пауль с его знанием английского различал лишь имена собственные, написанные с заглавной буквы, и даты арабскими цифрами. Если на табличке попадались римские цифры, то он уже мог и перепутать, потому что был как под градусом. И не от алкоголя, а от пьянящей близости Кристофа. В Нью-Йорке все началось, там же все и кончилось. Почему Шнайдер поднял этот больной вопрос? Ему нравится вспоминать тот поцелуй, или наоборот, он думает о нем с отвращением? Или он забыл? Пауль и сам хотел бы забыть. – Как только увидишь какое-нибудь место, где можно пожрать, сразу сигнализируй, – Шнайдер ловко съехал со скользкой темы на нейтральную болтовню. – Я зверски голоден. – Угу, – буркнул Пауль. – Вон МакДональдс. Не хочешь зайти? Интересно, Шнайдер после этого хоть раз заходил в МакДональдс или решил навсегда завязать с картошкой фри из-за неприятных ассоциаций? Пауль с тех пор ел ее через силу – не чувствовал вкуса, ощущая фантомные прикосновения губ Кристофа. – Не настолько голоден, – с упреком сказал Шнайдер, почуяв подвох. – Нет, мы будем ужинать культурно, с салфетками, приборами, салатом и десертом. – И аперитивом, – добавил Пауль. – Обязательно. И они зашагали дальше по набережной. – Уже во второй раз Herzeleid приводит нас в Гамбург, – уронил Шнайдер. Видимо, его тоже слегка напрягало возникающее между ними молчание, вытаскивающее из подсознания какие-то вещи из прошлого. – Лучше Гамбург, чем Стокгольм, – коротко ответил Пауль. Вот в столице Швеции они реально от скуки едва не спятили, пока альбом сводили. Гамбург – совсем другое дело, здесь было где повеселиться. – Нам тут не месяц торчать, а пару дней. Впереди мелькнула башня на пристани с часами – циферблат сиял в темном небе. – О, мы почти в Санкт-Паули… – начал было Шнайдер, но Пауль тотчас же пресек все его шуточки: – Так, предупреждаю, если услышу от тебя про то, что Пауль не такой уж и святой – без лишних разговоров сажусь в поезд и возвращаюсь в Берлин. Меня и тогда еще это достало. – А Флаке подъебывал тебя раз пять в сутки и ничего, – протянул Шнайдер. – Флаке было можно, тебе – нет, – огрызнулся Пауль. – Почему?.. – Потому что Флаке – мой друг. И у него всегда были проблемы с чувством юмора. – А я, значит, не твой друг? – Знаешь что, Дум?! – Пауль остановился и сунул руки в карманы. Шнайдер тоже остановился и встревоженно посмотрел на него, а Пауль смело поглядел ему в глаза, отбросив волнение. – Вот раз в жизни Флаке придумал шутку, над которой ржали и Тилль, и Рихард, и Олли, да и тебе, как я вижу, зашло. Не буду же я отнимать у человека такую маленькую радость, как добродушные наивные подтрунивания над моим именем? А вот тебе – тебе! – придется изобрести новую подколку. И еще постараться, чтоб было свежо и оригинально. – Извини, пожалуйста. – Извинения приняты. Идем. – Я и не заметил тогда, что тебя это допекло, – покаялся Шнайдер. – А ты прям присматривался, допекло меня или нет? – искренне удивился Пауль. Шнайдер растерялся. Ему явно было нечего сказать в свое оправдание, и лицо у него опять сделалось виноватым. – Ладно, проехали. – Паулю не хотелось быть резким, не для того он поперся за Шнайдером в Гамбург. – О, там какой-то ресторан. Зарулим? Надо только где-нибудь дорогу перейти. Шнайдер охотно переключился: – Конечно! Вон вроде бы переход. Пока они идут к вывеске с итальянским флагом, как мотыльки на свет, Пауль размышляет, зачем Шнайдер над ним подшучивает. Правда ли он тогда следил за тем, как Пауль реагирует? Паззлы не сходятся. Как-то не верится, что Шнайдер, повторяя приколы Флаке, неумело пытается разрядить обстановку. Ему же фиолетово на Пауля. Ну, года три точно. Ему должно было быть по барабану на то, как Пауль себя ведет и почему. Да нет. Чушь собачья. Ни к чему искать глубокий подтекст в каждом слове и жесте. Ничего там нет, голое человеческое легкомыслие, может быть, чуть-чуть приправленное презрением. Подумаешь, не рассчитал, так он и не рассчитывал особо, ляпнул первое, что на ум пришло… Ресторан, судя по бабочкам и накрахмаленным воротникам кипенно-белых рубашек официанток и по их юбкам ниже колена, оказался очень даже приличный, редкость для центра возле порта. Был и свободный столик у окна – все-таки рабочий день; вот в пятницу здесь, наверно, народа полно и без предварительного резервирования мест нет. Пауль выбрал в меню спагетти болоньезе и греческий салат, Шнайдер – карбонару и что-то по совету официантки и спросил у Пауля насчет вина, но тот отмахнулся «Мне пофиг, выбирай сам» и отвернулся поглядеть на огни набережной и людей на площади. Пить они начали, едва вино принесли – Шнайдер заказал всю бутылку. Правильно, чего мелочиться и девушку гонять сто раз? Пауль уставился на блики и отражения в бокале. Ведь им на двоих бутылка – только горло промочить. – Ты не хочешь отвечать, – внезапно сказал Шнайдер и уточнил: – Не можешь назвать меня своим другом, да? Паулю срочно потребовалось глотнуть еще вина, чтобы собраться с духом: – А ты меня? Не грех ударить противника его же оружием. Особенно, когда оно такое острое. Пауль аккуратно раскладывает салфетку. – Я первый задал вопрос, – нервно облизнулся Шнайдер. Кажется, он уже пожалел о том, что завел этот разговор. Что ж, сам виноват, его никто за язык не тянул. – Дружба – понятие обоюдное. – Пауль разозлился, но постарался это скрыть. – Флаке – мой друг, и я уверен, что он, сколько бы меня ни ругал по поводу и без, все равно считает меня близким другом. А вот ты – не знаю. Мне трудно что-то сказать. Шнайдер озадаченно потер переносицу. – Ты меня терпишь, – с маниакальным наслаждением от его смущения продолжил Пауль. – Здороваешься, не плюешься при моем появлении, разговариваешь со мной на посторонние темы и по делу. Уже немало, да. Мне стоит быть благодарным и за это. Шнайдер поджал губы и опустил взгляд. Салаты подали очень вовремя. Пауль воспользовался возможностью заткнуться и занять рот едой, видит бог, сам бы он сейчас не остановился. Зажившая и почти забытая рана снова ныла и кровоточила, и единственное, что приносило хоть какую-то видимость облегчения, – вываливать начистоту все то, что было давно похоронено в безымянной могиле без надежды опять обрести утраченное название. Пауль когда-то запретил себе думать о Кристофе в контексте короткого двусложного слова на букву Л. Хватило его ненадолго. С вожделением бороться было проще, его реально перебить физически – трахнуть какую-нибудь более-менее симпатичную девицу, подрочить, на худой конец. Гораздо сложнее справиться с желанием тайком смотреть на Шнайдера, пока он не видит, слышать его смех, попадаться ему на глаза, привлекать его внимание тупыми шутками, и самое страшное – периодически вспыхивающая в Пауле постыдная нежность, неуместная в адрес парня на полголовы выше него и шире в плечах. Мечтать о том, чтоб лишний раз дотронуться до него, было глупо. Пауль и не мечтал. Он считал себя реалистом и предпочитал идти к достижимой цели. Шнайдер к таковым не относился. Пауль честно проверил, ответ был отрицательным. – Вот так-то, – Пауль с наигранным спокойствием подцепил зубчиком вилки кусочек сыра. – Ты тоже когда-то меня терпел в Feeling B, – нашелся Шнайдер. Прозвучало кисло. Кто-то переборщил, добавляя столовый уксус в салат. – Только не так, как я. Ты ежеминутно демонстрировал, что я придурок, что я мешаю, что от меня нет никакого толку… – А я с самого начала не хотел тебя брать, – говорит Пауль. – Это было не мое решение. Лично я был против. Сам знаешь, кто настаивал. – Я тоже, – скривился Шнайдер и отправил в рот ломтик помидора. – Не желал видеть в новой группе старые ошибки. Ты должен меня понять. Забавно, как они одними и теми же словами говорили о разных ситуациях, имеющих много общего. Теперь в этой шахматной партии пришла очередь Пауля. Он, прикидывая несколько вариантов развития событий, предпочел самый быстрый – шах и мат за два хода – и повел слона по диагонали и напролом. – А я тебя очень хорошо понимаю, – разводит он руками. – Я тоже не хотел тащить ничего из прежней жизни в музыку. Это был не тот багаж, который надо носить с собой. Шнайдер удивляется: – Ты о чем? Шах. И чтобы вогнать Шнайдера в краску, достаточно всего лишь тронуть пешку. Пауль мягко улыбнулся: – О том, что последнее, что мне было нужно в Feeling B, так это парень, учившийся в той же шараге, что и я, по той же специальности. Причем учившийся лучше. И даже работавший по профессии какое-то время. В отличие от меня. Я-то ни на что, кроме как играть под Рихардом, не способен, да? Шнайдер сопит и мнет салфетку. От тарелок со спагетти идет пар. Каково будет, если Кристоф вывалит всю эту вкуснятину ему на голову? Пауль сжимает вилку и ложку, дисциплинированно положив кисти рук на стол, и ждет этой вспышки гнева. – Приятного аппетита, Пауль, – Шнайдер смотрит на него, отчаянно моргая. Его бешеная ладья двигается напрямик. Эндшпиль закончился ничьей, и Паулю остается только самому упасть мордой в свои же болоньезе. Они ужинают в тишине и без десерта. – Пешком пойдем или такси вызовем? – спрашивает Шнайдер на выходе как ни в чем не бывало. Остыл на ветру? Пауль, который и до почтового ящика ездил бы на машине, отвечает: – Пешком! У нас же тур на носу, не скоро сможем просто так вечером послоняться по городу. – У нас не мировое турне по многотысячным стадионам, а две недели на разогреве. – Разобрать, хохмит Шнайдер или всерьез, по интонации тяжело. Если б видеть его глаза, то Пауль бы определил, но Кристоф отвернулся. – Ты же найдешь дорогу к нашему отелю? – уточняет Пауль. – Найду. Тут минут двадцать, если не торопиться. У хорошей гостиницы в центре есть свои плюсы. – Мы никуда не торопимся, – говорит Пауль. – До пятницы я совершенно свободен. Шнайдер угукает, и они бок о бок медленно идут по улицам и каким-то естественным и непостижимым путем – а как же еще в Гамбурге? – попадают на озаренную разноцветными сверкающими огнями Репербан. Жизнь в этом гнезде разврата только начинается. Пауль покупает мороженое в ларьке, мотивируя тем, что он жаждет сладкого для полного счастья, а потом предлагает зайти в один из попавшихся под руку секс-шопов присмотреть в подарок Рихарду что-то небанальное, но ебанальное. Шнайдер на диво легко соглашается, но внутрь их не пустили – у Пауля мороженое, а с мороженым, как и в автобус, оказывается, нельзя. Шнайдер заливисто хохочет, когда чернокожий бугай-охранник, на вид словно из порнофильма про доставщика пиццы, объясняет, из-за чего они не проходят фейс-контроль, и сквозь ржач просит охранника подождать, пока Пауль доест. Но тот заявляет, что оскорблен в лучших чувствах, в таком настроении секс-шоп ему до пизды, поворачивай оглобли на базу. Шнайдер на прощание игриво машет охраннику, берет Пауля под локоть и уводит, а Пауль кусает мороженое и кипятится. Мороженое он доедает, когда они входят в проулок, где на противоположном конце на угловом здании от второго до пятого этажа красуются буквы с названием отеля. Кристоф отпускает руку Пауля, показывая, что теперь заблудиться невозможно, тут пройти-то метров тридцать. Пауль, потеряв точку опоры, останавливается. Внизу, под ногами, среди квадратных тротуарных плиток примостилась крышка канализационного люка с тремя башнями над воротами – гербом Гамбурга. Пауль поднимает голову и глядит в лицо Шнайдеру, освещаемое мигающим желтым светом светофора – уже поздно, и на узких улочках действует ночной режим регулировки. – Знаешь, Шнайдер, – тихо говорит Пауль. – Я бы очень хотел, чтоб ты мог называть меня своим другом. Светофор ритмично мигает. Шнайдер не отвечает. Ну, пожалуйста, скажи хоть что-нибудь… Нет, Шнайдер просто смотрит на него – и отворачивается. Ебаная трагикомедия. – Пойдем, – Пауль осторожно трогает его за рукав, они переходят дорогу и идут вдоль огромных окон гостиницы, похожих на витрины. У дверей на Пауля накатывает слабость. При мысли о том, чтоб сейчас, после всего того, что они наговорили в ресторане в приступе жуткой откровенности, остаться вдвоем в уютной маленькой комнате с телевизором и теплыми одеялами, его прошиб холодный пот. Вот как он умудрился все испортить? Что делать с этой искренностью? Как жить с ней дальше? Пауль замирает на крыльце: – Иди, я пока тут покурю. – Хорошо, – говорит Шнайдер. – Запираться не буду. Пауль выкуривает две подряд, одну за другой, прохаживается туда-сюда перед дверями, возвращается к светофору и снова идет обратно – лишь бы не приближаться к человеку, который изо всех сил старается быть ему чужим и к которому его губительно тянет, как в воронку водоворота. Это продолжается так давно, что Паулю, казалось бы, пора привыкнуть, но ему все еще больно. Ландерс мечется по темной улице – и в прошлом. После разочаровывающего трипа «лучшей германской панк-группы», как они себя именовали, по юго-восточным штатам Алеша так и завис там у каких-то дружбанов, а они вчетвером – Пауль, Флаке, Андреас и Шнайдер – отправились в Нью-Йорк. Пауль был чертовски рад, что Флаке летит домой с Фаддой. Отпускать Лоренца куда-то одного он очень не любил, у Кристиана был талант влипать в идиотские приключения, за ним, как за ребенком, нужен глаз да глаз, а то не успеешь оглянуться, как он что-нибудь отмочит. Из Нью-Йорка рейс до Берлина был прямой, поэтому не стоило опасаться, что недотепа-клавишник при пересадке опоздает на самолет и очутится в Париже или Лозанне без денег и документов. А Андреас – человек надежный. Шнайдер тоже удивил, сказав, что он готов составить Паулю компанию на несколько дней. Так как снять номер на двоих было существенно дешевле, чем одноместный, по финансам выходило, что они могут задержаться в Нью-Йорке на трое суток, чтобы познакомиться с музыкально-культурной жизнью мегаполиса. А уж побыть со Шнайдером наедине для Пауля был настоящий подарок судьбы. В кои-то веки был шанс его растормошить. Без Алеши в обозримом пространстве Шнайдер становился более открытым и спокойным, а сам Пауль временно забывал о ревности. К тому же в эти дни они не собирались ни репетировать, ни играть, и в результате их общение переставало быть пыткой, а совместный отдых даже приносил обоим удовольствие. Как минимум, до того момента, когда сидящий на лавочке Кристоф кокетливо зажал в зубах последнюю картошку-фри из пачки, купленную ими вскладчину на завалявшуюся в карманах мелочь. Пауль, не задумываясь о том, что он делает и во что все это выльется, резко наклонился к нему и не столько откусил от палочки, сколько жадно влепился своим ртом в соленые губы Кристофа. Три бесконечно долгих секунды спустя Пауль получил толчок в грудь и громко рассмеялся, а вскочивший на ноги Шнайдер утерся тыльной стороной ладони и прошипел: «Пауль, ты охуел, что ли?» Но глупый хохот Пауля был защитной реакцией. Он сам здорово испугался и не сразу понял, что Шнайдер действительно и не догадывался. После этого им было тяжело находиться в одном помещении. Недосказанность не давала дышать. Пауль в отчаянии прижимается лбом к металлической опоре светофора, некстати вспомнив, что мигающий желтый сигнал разрешает движение и информирует о наличии нерегулируемого перекрестка или пешеходного перехода. Но ведь в принципе движение разрешено? Что было бы, если бы он не осмелился поцеловать Шнайдера? Может, тогда тот бы и не ушел из Feeling B. И Паулю не пришлось бы оставить все и идти за ним в неизвестность Rammstein... Хотя Шнайдер не из-за Пауля ушел. Но Америка усугубляет даже то, к чему, по сути, никакого отношения не имеет. Пауль очень хочет называть Шнайдера другом, но проблема в том, что его чувства к Кристофу давно вышли за рамки дружбы и этого недостаточно. Он мечтает, чтобы ему горел зеленый. Когда Пауль в конце концов поднимается в номер, Шнайдер спит, отвернувшись к стене и укрывшись с головой.

***

12.10.1995. Гамбург

Четверг опять начался с телефонного звонка и смачного «Риха, блять!», от души сказанного Шнайдером. Пауль лениво приоткрыл один глаз. – Какое оно нахер доброе в восемь часов?! – ругается в трубку Шнайдер. – Тебе совсем заняться нечем? Пауль не шевелится. Не хотел бы он оказаться на месте Рихарда. Он лучше на своем тихонечко полежит. – Да нет, – неожиданно мягко произносит Шнайдер. – Нормально все. Какой поразительный контраст! Секунду назад по его голосу казалось, что он в бешенстве. – Ага, – радостный Шнайдер не подозревает, что его слышат не только на той стороне, но и на этой. – Знаешь, Риха, ты был прав. Пауль с трудом удержал себя в неподвижном положении – какие-то остатки благоразумия сработали. Нет ничего более приятного для Круспе, чем когда кто-то говорит ему «Ты был прав». Рихард там, наверно, сейчас лопнет от гордости, индюк надутый. Тем более интересно, в чем это Шнайдер с ним соглашается? – Насчет педалей к бочке я зря боялся, мне и родная подходит… Да, полдня там проторчали, ты не поверишь, как миленькие, репетировали… Нет, не мешал ничуть… Это он про меня, что ли? – И даже ключи нам оставил… Я на всякий случай перепробовал все, что взял с собой, и пожалуй, возьму те новые бэшечки без насадок, мне очень нравится, как они в руке лежат, и по длине самое то для этой установки… Ну, и я о том же. Если честно, еще не решил… Нет, не про него. Пауля грызет вопрос, станут ли эти двое о нем вообще говорить. Похоже, если и станут, то не скоро. Он крепко зажмуривается, медленно набирает воздуха в легкие и бесшумно выдыхает. Шнайдер делится наболевшим: – Единственное, над чем серьезно придется поработать, это тома. Понимаешь, они изначально ниже, чем надо мне… Да, сантиметров пятнадцать где-то, никуда не денешься, пришлось стойки подкорректировать… Конечно, опустить проще, чем поднять, наоборот было бы сложнее, да, считай, повезло… Пауль невольно задумывается, что никогда не видел, чтоб Шнайдер с кем-то так детально обсуждал такие барабанные тонкости. Но тут больше удивляет то, что, судя по всему, Рихард его терпеливо слушает. Пауль тоже. – Буду сегодня прикидывать… Да, хорошо… Угу… Нет, не сказал, а что?.. Вон оно чего тебе… Поможет? Чем?.. Вот, кажется, и до Пауля добрались, не прошло и года, как раз перед гороскопом и прогнозом погоды на вчера. Шнайдер удовлетворенно фыркает и торопливо шепчет: – Ну, как хочешь, Риха. Я могу поспорить, что это тебе нахуй не сдалось, а ты просто хочешь, чтоб все сразу же кинулись выполнять ценные указания, которые ты раздаешь направо и налево… Но я никому не открою твой грязный секрет… Окей… По шуршанию ткани Пауль понял, что Шнайдер отодвинул штору. Он представил, что Кристоф бочком присаживается на широкий подоконник – в одной руке телефонная трубка с проводом, тянущимся к аппарату, вторая теребит плотный материал штор, – и лежал как бревно. – А у вас как жизнь?.. Да ты что?.. Кончай меня разыгрывать!.. Оу… Ну и ну!.. Потом он замолкает. Пауль думает, как Кристоф слушает Рихарда, прикусывая губу, а зрачки его глаз, инстинктивно следя за проезжающими внизу машинами, становятся маленькими, обнажая небесно-голубую радужку. – Короче, ясно все с вами, – приглушенно говорит Шнайдер. – Тогда отбой, Рихард… И я… Пока. Затем он кладет трубку и уходит в ванную, а Пауль никак не может прекратить размышлять над этим его «И я». Это что? Все варианты какие-то один другого ненормальнее. Где Рихард, а где Шнайдер, чтоб так сказать: «И я»? В ванной включается вода. Пауль садится на постели, с остервенением почесывает щетину и приходит к мысли, что сначала стоило бы покурить. Переться на улицу нет желания, поэтому Пауль напяливает на себя джемпер, закутывает ноги в одеяло, подтаскивает тумбочку к окну, распахивает его, садится на тумбочку и курит, стряхивая пепел в стакан. Издалека доносится колокольный звон. Тоскливо. Осень, хуле, ничего не поделаешь. Докурив, Пауль долго сидит, проветривая. От второй сигареты сдерживается, тренирует силу воли – одна, и хорош. Если так все время раздражаться из-за Шнайдера, то никаких гонораров на курево не хватит. Босые ступни замерзли. Пауль закрывает окно и смотрит в залепленное тучами небо. Сколько можно ходить вокруг да около? Движение разрешено, но будь осторожен. Пауль бросает одеяло на кровать, снимает джемпер – а то джемпер плюс трусы какой-то слишком смелый тренд моды на осень-95, – берет стакан с окурком и стучится в дверь ванной. – А? – откликается Шнайдер. – Я войду? – Да! Пауль, намеревавшийся всего лишь вытряхнуть пепел в унитаз, был готов увидеть что угодно, но только не то, что там в действительности оказалось. Шнайдер развалился в ванне, полной воды и мыльной пены, и читал какую-то книжку в мягкой бежевой обложке: колени торчат из воды, локти на бортиках. Поймав офонаревший взгляд Ландерса, он вопросительно поднял брови: – Мммм? – Ты где пену-то добыл, аристократ херов? – Пфф, – Шнайдер растянул губы в кривой ухмылке. – Делов-то, подставить крышку с шампунем под струю из крана. Сам попробуй. Пауль спустил воду, сполоснул стакан и хотел было уже покинуть ванную, как Шнайдер своей длиннющей рукой перегородил дверной проем, шлепнув книжкой ему по бедру. – Пауль, ты чего не сказал, что Рихард хочет от меня запись ударных? – Не успел. – Забыл? – ехидно уточняет Шнайдер. – Не успел! – настаивает Пауль, отталкивает его руку, чтобы уйти из жара и духоты в прохладную комнату.

***

К обеду Шнайдер окончательно определился с палочками, потарабанил часик под девизом «на пообвыкнуться» и потребовал организовать ему запись, которую просил Рихард. Пауль с утра ломал голову, как справиться с этим заданием кустарными методами, и нашел какой-никакой выход – простой и обеспечивающий не особо изысканный результат. Диск с сетом он вставил в плейер, наушники надел на Шнайдера, а магнитофон поставил на пол в трех шагах перед установкой. Сначала намеревался подыгрывать, но потом раздумал: про его участие в записи Рихард ничего не говорил, поэтому будем следовать указаниям по максимуму. Хотел звук ударных – на, пожалуйста, кушай, не подавись. Как бы то ни было, запись они сделали. – Все-таки хай-хэт меня не устраивает, – с тяжким вздохом признается Шнайдер. – И с ним куча возни при перенастройке. Маркусу будет неудобно играть на нем после меня. Не дело доставлять людям столько проблем. – Ну, так и не доставляй. – В каком смысле? – нахмурился Шнайдер. – В прямом. Если главная трудность состоит в том, что после тебя нужно поднимать тарелки и заново закреплять замок, то попроси Рихарда взять из Берлина твой хай-хэт. По-любому поменять хай-хэт целиком в разы быстрее и проще, чем исправлять тысячу мелочей посреди концерта. Стул у тебя свой, пусть и хай-хэт привычный будет. – Ха, отличная идея, Пауль. Надо обсудить ее с Маркусом. Гилтьес, заглянувший около четырех, нашел это чрезвычайно удачным решением. Они со Шнайдером долго копались в установке, присаживались за барабаны, чтоб сыграть какой-то ритм, что-то обсуждали и даже записывали – Пауль про себя обозвал это «мерялись палочками». Договорившись встретиться на следующий день обеими группами в полном составе, они разошлись. Шнайдер потащил Пауля до первой телефонной будки, чтобы обрадовать Рихарда тем, что ему надо привезти хай-хэт. Пауль вдруг представил, что сейчас, как и утром, услышит от Кристофа в адрес Рихарда «И я», и резко перехотел быть свидетелем их разговора, ой, спасибо. Пауль предпочел бы провести вечер в одиночестве, без опасения при Шнайдере что-то не так сказать или сделать и спровоцировать новый виток задушевных бесед, которые ни к чему хорошему не приведут. Ну уж нет. Не сегодня. У него еще будет много времени в туре, чтобы наломать дров и отдавить мозоли всем коллегам в общем и Шнайдеру в частности. Незачем с этим спешить. – Дум, я, наверно, пойду погуляю по городу. Шнайдер с подозрением прищуривается: – Ты уверен, что не потеряешься? Пауль хихикает: – Что за чушь? Не дождешься, Шнайдер, от меня не так легко избавиться. – Да я не… – Я прихватил рекламный проспект отеля в холле, и из любой точки Гамбурга смогу приехать на такси. – Ну, смотри, как знаешь, – согласился с его убедительными доводами Шнайдер. Паулю стало ощутимо спокойнее одному, он шел, куда глаза глядят, и наслаждался тем, что ему не нужно контролировать выражение лица. Он явно переоценил себя – Кристоф все еще играл на струнах его души, и эта мелодия выбивала почву из-под ног, а именно сейчас Паулю категорически противопоказано парить в облаках. Чтоб не просрать всю свою жизнь, ему необходимо твердо стоять на земле.