Du hasst

14.10.1995. Гамбург – Ганновер

Пауль прижался щекой к костлявому плечу Флаке, смотрел в окно и, как мог, участвовал в разговоре. Флаке в этом неприхотлив, можно вообще не въезжать в то, о чем он трындит, достаточно просто издавать какие-то маловнятные звуки, доказывающие, что ты еще не заснул. Условный диалог в таком ключе длился с самого выезда из Гамбурга. Пауль на автопилоте реагировал либо на вопросительные интонации Лоренца, либо, если ухо их не улавливало дольше тридцати секунд, он громко угукал, говорил «Да-да», «А ты че? А он че?» и вдумчиво тянул «Тааак». Флаке был доволен беседой – он похлопывал Пауля по бедру или радостно обнимал, видно было, что соскучился за три дня. Они действительно редко расставались больше, чем на сорок восемь часов, и, конечно, Флаке хочет поделиться всем, что за это время произошло в его жизни, тем более, кроме Пауля, в промышленных масштабах его никто слушать не желал. Пауль, собственно, тоже вполне бы без этого обошелся, но раз уж Кристиан начал, то пусть рассказывает, спать вроде как не хочется, потерпим. Пока Пауль отсутствовал, произошел миллион событий, требующих обсуждения. Вчера с разъездами, репетициями и знакомствами было не до того, а сегодня ими можно скрасить дорогу. Это были не столько дела группы, сколько личные дела. Совершенно необязательно всех посвящать в перипетии их специфического совместного быта. Во-первых, Флаке нечаянно разбил чашку, белую в красный горошек, так что из набора на шесть персон, который Татьяна подарила им на Новый год, в живых теперь три чашки и четыре тарелочки. Очень важная информация. Они тогда поспорили, что из сервиза перебьют быстрее, и Флаке поставил сотню марок на чашки, а Пауль чисто из чувства противоречия – на блюдца, хотя и подозревал, что, скорее всего, Флаке выиграет. Впрочем, тарелочки неплохо пошли вместо пепельниц, и парочку удалось угрохать под шумок. С лета на этом табло зависло шаткое равновесие, ничья, четыре – четыре, но стоило оставить Флаке одного, и пожалуйста, приехали... Пауль немного побухтел, не мог ли Флаке разбить блюдце, а тот оправдывался, что у него есть свидетели того, что это абсолютно случайно, и он не мухлюет. На этот раз его можно простить, но Пауль решил, что если подобное повторится, то он засомневается в честности результатов. Во-вторых, по словам Лоренца, в магазинах все опять на десяток пфеннингов подорожало. В-третьих, в среду шел сильный дождь, и весь подоконник в кухне залило водой, потому что Флаке не закрыл окно, вот он заодно и полы помыл, раз и так все мокрое. А еще перегорела лампочка в ванной, но запас лампочек у них имелся. Правда, когда Флаке полез ее менять, он обжегся, но уже прошло. В принципе, Пауль считал сумасшествием то, что неуклюжего Флаке в училище подпускали к токарному станку, и чудом, что он сохранил в целости свои руки. Для клавишника Флаке чрезвычайно легкомысленно к ним относился. Эдакое равнодушие отчаяния, чуть-чуть показушное. Флаке, как бы он ни пытался это скрыть, нравилось, когда его жалеют, потому он всех постоянно провоцировал. Пауль давно научился выдавать ему порцию моральной поддержки без намеков и даже без подъебок. Но Пауля несколько дней не было рядом, и Флаке, так сказать, добирал до комфортной нормы. – Точно обошлось? – спросил Пауль. – Покажи. Флаке смущенно вынул кисть из кармана. Пауль сжал его запястье и разогнул пальцы. Со стороны кто-нибудь мог подумать, что он, как цыганка, гадает Флаке по ладони. С рукой все было хорошо. – Уууммм, – одобрительно буркнул Пауль. – И мне тут одна идея пришла, – начал Флаке таким тоном, что Пауль безошибочно определил, что речь пойдет о музыке: – Уже можно послушать твой очередной шедевр, маэстро? – Пауль! – зарделся Флаке. Ему явно было приятно. – Вот приедем, в гостинице включу тебе. Ты же со мной в номер заселишься? Пауль кивнул. По сути, ему пофиг, единственное, что было ясно: от Шнайдера лучше держаться подальше, ударник сыт им по горло. Флаке непрерывно был на какой-то своей волне, Пауль удивлялся, как тот раскручивается в творческом процессе – ему для вдохновения не нужно было практически ничего, он на ровном месте с нуля по сухому устному техзаданию мог сбацать что-то для затравки на полминуты. Если не сочинит прямо на бегу, то вытащит из памяти приличную задумку. И как у него все в голове укладывается? Пауль буквально сжимал и разжимал в себе заржавевшие пружины, чтобы фантазия заработала. Он ни за что не признался бы в этом вслух, но в глубине сердца его устраивала неглавная роль в Rammstein, разумеется, при возможности демократично заявить, что все сделанное – дерьмо, но я, Пауль Ландерс, сейчас приду и всех вас спасу. – Ты хоть расскажи, какая идея, веселенькая или лиричная? – подначивает друга Пауль. – Ну, там так ритмичненько, – мечтательно протянул Флаке. – В мажоре. Услышишь потом. – Я лишь хочу знать, к чему мне готовиться. – А к концерту ты готов? – Пфффф!.. Всегда готов, – Пауль понижает голос до шепота и добавляет: – Как Рихард к ебле. Майку снять, гондон напялить – и пошел. Флаке гогочет на весь автобус от его метафоры и утирает слезы. Пауль шутливо затыкает ему рот. Если наш несравненный Риха узнает, что он так стебется на досуге, то неприятностей не избежать, но Пауль не может побороть себя и деликатно промолчать. Это просто сильнее его. Он чуял, что когда-нибудь получит от Круспе по шее за свои приколы, и тогда они наверняка жестко посрутся, хорошо, если только словесно – Пауль не был Рихарду физически равным противником, поэтому, когда дойдет до мордобоя, он, конечно, огребет по полной программе. Зато плеваться ядом он умел не хуже, здесь они были в одной весовой категории, и Пауль заранее, как на черный день, копил самые колючие фразы – и ждал этого черного дня с нетерпением. Ибо набралось прилично. Того и гляди, надо будет или записывать в блокнот, чтобы не забыть, или периодически выбешивать Рихарда отдельными высказываниями. Смотреть, как Риха бесится – guilty pleasure, запретный кайф. Кстати, как он? Пауль приподнимается на сидении и осматривает салон. Шляпа Рихарда качается на несколько рядов впереди, там же в проход вывалилось колено Шнайдера. Пауль мысленно прикинул диспозицию и пришел к выводу, что Рихард под надзором Кристофа изучает то аудио с ударными. Не исключено, что слушать это Круспе вовсе и не собирался, чисто барабаны – не великое удовольствие, но Шнайдер до него докопался и теперь контролирует, чтоб Рихард не только все покорно прослушал, но и выразил свое мнение о некоторых моментах. Каких именно, вероятно, Шнайдер поймет по его лицу. Флаке успокоился и умолк, тоже отвернувшись в окно, и Пауль снова привалился к нему щекой. Однообразный осенний пейзаж навевал скуку. От этого спас бы разве что вискарь внутривенно. Считай, первый настоящий тур. Даже без учета того, что Rammstein на афишах – в графе «на разогреве», серьезное мероприятие, не похожее на то, как они тяп-ляп играли где придется и с кем попало. Приходится действовать по расписанию и работать по долгосрочному плану. Хотя, насколько Пауль знал себя и своих коллег по группе, чтоб пустить под откос в импровизацию любой четкий план, им нужно не так уж и много – обычно это получается как-то само собой. Они невольно умудряются внести долю бардака и в таблицу умножения. В Ганновер прибыли в час дня. Грузовик с оборудованием сразу отчалил в клуб, где они будут выступать, а автобус с музыкантами поехал в гостиницу. Пауль, как и обещал, поселился с Флаке. Обедали все вместе; на столах в углу ресторана стояли карточки «Зарезервировано для» с нарисованными нотками и скрипичным ключом. Шнайдер махнул подбородком на этот креатив обслуживающего персонала Оливеру, тот иронично дернул бровями и ухмыльнулся. Выглядело забавно. У Пауля их деятельность с трудом ассоциировалась с этой картинкой, но формально все совпадало. Тилль, кажется, был не в духе: то ли не выспался, то ли не похмелился, то ли жутко волновался и отчаянно не хотел это показывать, но, так или иначе, Пауль ощущал его мандраж. Вся энергия Линдеманна была устремлена вовнутрь, на приведение организма в рабочее состояние, и на внешнее его тупо не хватало. То есть натурально, ни слов, ни мимики, лишнего жеста не сделает, куда смотрит при этом – непонятно. Короче, за компанию ходит эдакая суровая глыба и сносит косяки, так как ей нет дела до того, куда там чего, раз ему вздумалось пройти здесь и сейчас, если надо – попрет сквозь стену. В коридоре Тилль споткнулся о ковер, пока дошел до ресторана, едва не вышиб стеклянную дверь, затем замер на пороге, сверля безумным взглядом потолок. Типа, ушел в себя и заблудился. Рихард на правах ближайшего друга дотолкал его до стола и силком усадил на стул, нажав на плечи. Стул жалобно простонал, Тилль тяжело вздохнул, отчего чуть не опрокинулась вазочка с чахлым тюльпанчиком, но ее вовремя удержал Флаке. Тилль дисциплинированно сложил руки и сидел, как первоклассник за партой на уроке строгого учителя, не шелохнувшись. Рихард, судя по его рассеянному движению, утер было пот со лба, но помешала шляпа. Что он там для Тилля заказал, Пауль не отслеживал, но сам Тилль с этим точно бы не справился. Лишь бы вспомнил, как жевать. Насчет вилки и ножа Пауль не обольщался. – Мне вот интересно, – тихо проговорил Пауль. – Риха хотя бы в душе свою дурацкую шляпу снимает, или он моется и спит тоже в концертном образе? – Ты же знаешь, почему он в этой шляпе, – ответил Олли. – Неудачно постригся, и после покраски волос тоже лучше не стало. – То ли дело наши прически, да? – присоединился к подколкам над Рихардом Шнайдер, тоже оказавшийся с ними за столом. Пауль поглядел на него и на Олли, фактически лысых, и почесал в затылке: – Ну, вы-то двое как на подбор. Шнайдер тоже лукаво смотрит на Оливера, потом косится на соседний столик и вдруг улыбается, и у Пауля щемит сердце.

***

Они расставили по сцене колонки, кому как удобно. Пауль и Олли делят правый угол, слева Рихард, у которого возни с проводами и помехами звуку гораздо меньше, помогает Флаке и Дирку установить стойку для синтезатора. Ее тоже придется корректировать по высоте после долговязого Флаке, а ведь Дирк еще и переключается на гитару. Пауль пытается представить Рихарда вместо Флаке, получается не очень. Нет, вопрос не в них самих. Флаке вряд ли дал бы Рихе по рукам, ежели тому приспичило бы влезть – а приспичить вездесущему Рихарду может вполне, он вообще любит совать свой нос везде, но Пауль после стольких лет не воспринимает за клавишными кого-то другого, кроме Лоренца. Привычка, никуда от нее не деться. С возрастом все делаются сентиментальными, он вон и Флаке в группу из-за своей сентиментальности притащил. Если б тогда Рихард сам не дотумкал, что им нужен синтезатор, на это просто ушло бы чуть больше времени и изворотливости, но Круспе здравого смысла не занимать, и он с полунамека согласился с Паулем – без клавишных не то. Позади Шнайдер присобачивает к чужой установке свой хай-хэт. Он то пропадает в чернильной тьме, то его опять становится видно – осветители тоже настраивают аппаратуру. Дым-машина находится возле Пауля, но для Rammstein ее врубят в финале, перед Herzeleid, когда они уже сожгут все, что припасли. Пауль раздумывал, не надеть ли концертные сапоги с широкими голенищами, чтоб они эффектно торчали из дыма, но решил оставить их на следующий раз, если будет желание, и обойтись ботинками на шнуровке. Включают софиты на рампе. Один ебашит прямо в лицо, и ослепленный Пауль недовольно вопит местным техникам: – Вспышка справа! – Могу одолжить тебе одни из своих солнечных очков, – раздается голос Тилля снизу. Вот он где шляется! А солист Project Pitchfork, Петер, тоже с ним там, разглядывает экспозицию? – Нахер они мне не нужны, – Пауль отворачивается, растерянно моргая. Шнайдер в свете, идущем сверху, от закрепленных над сценой ламп, меняет цвет с синего на красный и обратно. – Заползай сюда, дружище. Без тебя атмосфера не та. Противный луч отводят в сторону. Тилль стоит, уперев руки в боки. По его лицу кажется, что он в целом настроился на работу. – Зажжем сегодня? – спрашивает у него Пауль. – А то, – Линдеманн расплывается в счастливой улыбке. Не хотел бы Пауль встретить человека с такой улыбкой темной ночью в подворотне. Подваливает Рихард. – Мы готовы, – он обращается только к Тиллю, наглухо игнорируя Пауля. Даже не подумал у него поинтересоваться, действительно ли все у всех отлажено. – Давайте интро, а потом я подойду, – говорит Тилль. – Хочу отсюда посмотреть. Рихард обжигает Пауля взглядом, мол, ты понял, и окликает Шнайдера. Они еще что-то обсуждают с Флаке, и Тилль с вызовом кивает им с танцпола: – Ну?! И они начинают интро, точнее, начинает Шнайдер, затем вступают остальные. Пауль про себя считает до девяноста. Пауза. – Окей, – Тилль подпрыгивает, подтягивает мощное тело на сцену, садится на край, закидывает ноги, подмигивает Паулю, оборачивается к Шнайдеру как дирижер, встав спиной к залу, и издает рык гепарда, догнавшего антилопу: – Рааамммм!!! Штаааайнннн!!! Он наклоняет голову, прислушиваясь. Из кулисы Дирк показывает ему большой палец и скрывается из виду. – Микрофончик взять не хочешь? – раздается ехидная ремарка Рихарда. – Не хочу, – мягко отвечает Тилль и снова орет: – Рааамммм!!! Тут уже все подхватывают. Тилль бродит между ними и поет без микрофона, рассматривая, что где лежит на полу. К стойке он подходит перед первыми аккордами к Du riechst so gut, открывает рот и… – Я не слышу ваших глаз! – по-хулигански пищит Пауль в секундной тишине. – Блять! – выдыхает Тилль, закрывает рот рукой и ржет. В барабанах что-то сдавленно хрюкает и грохочет невпопад. Что бы это могло быть, а? – Пауль! – возмущенно кричит Флаке. – Так, дубль два, – командует Рихард. – Тилль, соберись, ептыть! Тилль расправляет плечи, гордо вскидывается и заводит: – Рааамммм!!! Штаааайнннн!!! Они сыграли четыре песни из сет-листа, Outro и после заключительного аккорда умотали за сцену в темпе, приближенном к боевому, репетируя отход перед выступлением Project Pitchfork. Это заняло около двух минут. Шнайдер слинял в полном обмундировании: с хай-хэтом в одной руке и треногой в другой. Паулю стало любопытно, где же у него тогда палочки? Оказалось, Кристоф засунул их себе за пояс штанов со спины. Паулю смотреть на коллег было влом, поэтому он ухватил под локоть Флаке и предложил ему пойти покурить. Они, положив инструменты в гримерке, вышли на улицу со служебного входа и подымили, стоя в арке. Грязно-коричневый кирпич стен казался прямым продолжением мелкой плитки, которой был выложен внутренний двор. У Флаке от свежего октябрьского воздуха засвербило шило в заднице, и он захотел прогуляться вокруг, чтобы полюбоваться афишей на фасаде. Пауль не отпустил его одного из опасений, что тяга Кристиана к пешим прогулкам возьмет верх над чувством времени, и потащился следом, хотя отдавал себе отчет, что потеряться здесь сложно. Такая высотка на пятачке была одна, да еще и у моста, легче попасть, чем промахнуться. Издалека здание напоминало Паулю шоколадку. – Я нашим парням сказал, когда и где мы играем в Берлине, – сообщил Флаке. – Вся братва придет. – Круто, молодец, – похвалил его Пауль. – Прикинь, если за нас на разогреве будет топить больше народа, чем за титульную группу концерта? – Я удивлюсь, если это будет не так. Берлин – наш. – Ага, – поддакнул Пауль. – Покажем чувакам с Запада, кто в столице хозяин. Кристиан рассмеялся: – Неуемные амбиции Пауля Ландерса… Тут Пауля царапает подозрение: – Всем сказал? А Алеше? Пауль видит смущение Флаке, когда тот отворачивается от порыва ветра. – Нет, ему не позвонил. Надо было? – Я и сам не знаю. Флаке поежился, но осмелился-таки поднять эту для них обоих все еще больную тему: – Я думал, что, наверно, надо, но без тебя не отважился. Пять дней в запасе, ты считаешь, что… – Не знаю, – повторил Пауль и сплюнул. – Ебаный нахуй, если б я был уверен, что он ничего не выкинет, то сам бы первым его позвал, но с Ромпе никогда ни в чем нельзя быть уверенным. – Ну, можно его пригласить так, чтоб он точно не пришел из-за своих планов, например, впритык в среду, – говорит Флаке. – Среда, если мне не изменяет память, свободный день, концерта нет? – Да. Звякнуть ему в четверг утром? – Ты насчет этого долго размышлял, как я погляжу, – едко произносит Пауль. – А то, – признается Флаке. – Мы приезжаем в Берлин в среду, заранее, – Пауль принялся раскладывать все по полочкам. – Лопнуть мне на этом месте, если он уже не в курсе от общих знакомых. – Получается, не зовем? – Нехорошо, – тянет Пауль. – Нас не поймут. – Кто не поймет? – хмурится Флаке. – Никто, блять, не поймет. Подумают, что мы зазвездились, типа, нам впадлу со старым товарищем тусить. – Ну, ты с ним здорово поругался, когда ушел к Рихарду… – Ох, забудь, – Паулю не доставляет никакого удовольствия вспоминать, как он порвал с Feeling B. – Мало ли как мы с тобой ушли… – он делает логическое ударение на «мы», и Флаке кривит губы. – И хватит говорить «ушел к Рихарду», звучит как-то по-идиотски, как будто я бросил семью ради любовника и оставил Алешу с кучей детей… И не смотри на меня так! Но Флаке все равно смотрит именно так, и Пауль читает в его глазах упрек. – Пауль, ты злишься на меня, потому что… – Нет! – вскрикнул Пауль. – Извини. Я не злюсь на тебя. Тебе же известно, почему я ушел. Дальше это продолжаться не могло. – Я знаю, что ты рассказываешь о своем уходе, – отвечает Флаке, и по его голосу понятно, как он задет. – Что Алеша не давал тебе развернуться, что у вас были разногласия, что тебе перестала нравиться наша музыка. И ты даже не стесняешься утверждать, что и у меня такое же мнение. – А ты не рад, что мы окончательно осели в Rammstein? – Пауль, – Флаке говорил с ним как с ребенком. – Ты можешь сколько угодно притворяться перед остальными, но мне-то не ври! Мы оба прекрасно знаем, из-за кого ты разругался с Алешей и к кому ты на самом деле ушел в новую группу. Есть истинные причины, а есть дурацкие поводы, ты ими и прикрываешься. Нет, по сути Флаке, конечно, прав… – И с кем ты уже успел поделиться своими выводами? – вспыхнул Пауль. – С Тиллем? С Рихардом? – Да и не собирался я ни с кем делиться, – вздохнул Кристиан. – Сдались мои выводы Рихарду, особенно, если не про него речь… Просто не люблю, когда из меня делают шута горохового, я с этой задачей и без посторонней помощи неплохо справляюсь. Но причины разрыва с Алешей у нас с тобой были разные. К моим барабанщик никакого отношения не имеет, а к твоим – самое прямое. В него все и упирается. Пришла очередь Пауля обиженно сопеть. Кажется, пора закурить вторую подряд сигарету. А ведь обещал себе, что Шнайдер его до этого не доведет. Как всегда, все обещания – в пользу голодающих Африки. – Флаке, прости меня, пожалуйста, – Пауль признает свое поражение, надеясь на великодушие друга. – Судя по всему, у тебя с ним в Гамбурге с мертвой точки не сдвинулось? – без обиняков вопрошает Флаке. – Можно и так сказать, – Пауль выпускает дым и поднимает лицо в ярко-синее, как глаза Кристофа, небо. – Ну, не то чтобы совсем по нулям. Мы разок поговорили, ммм… о старом… – И результат отрицательный? – Знать бы, где плюс, где минус… – попытался пофилософствовать Пауль, а потом кинулся в омут с головой. – Флаке, помоги мне! Больше рассчитывать не на кого! – Я? – Флаке офигел капитально. – Я там каким боком?! Меня в это не вмешивай! – Придумай что-нибудь! Как позвать Алешу на наш концерт, чтоб он или не пришел, или не пересекся с Шнайдером? Им ни в коем случае нельзя встречаться! – А теорему Ферма тебе доказать не нужно? – Ну, Флаке, лапочка, ты же у нас самый умный… – Пригласить Алешу и приковать Шнайдера к батарее наручниками, – внес неожиданное предложение Флаке. – А за барабаны чисто символически посадить Маркуса или вообще запись включить. Вы же сделали какую-то запись ударных? – Небанальное решение, конечно… как вариант… Но как его приковать? Он сильнее. – Напоить вусмерть. – Тогда скорее он меня… – невесело рассмеялся Пауль. – И будете вы просить вместо меня сыграть Дирка, Шнайдера-то хрен напоишь… Так. Стоп. Что-то в этом есть… – Не можешь споить Шнайдера, спои до состояния нестояния Алешу… Опаньки… Они смотрят друг на друга, и у Флаке отвисает челюсть: – Да нет… – Ну, ты даешь, Флаке, гениально! – Пауль приходит в восторг от этой идеи. – Мы приезжаем в Берлин в среду, я сразу же звоню Алеше, мы с тобой устраиваем посиделки, к утру Алеша ничего не соображает и сладко спит до пятницы… Где мы в пятницу играем? – В Дрездене. Пауль, ты же это несерьезно? – Флаке, поверь мне, я никогда в жизни не был так серьезен… Когда они вернулись в клуб, выяснилось, что предконцертная тусня в разгаре. На столе в гримерке лежали две коробки с пиццей, что было очень кстати, и немного продрогшие товарищи охотно цапнули себе по куску и взяли по пиву – целый ящик спрятался в углу возле стула Олли. Пауль сел около Оливера, невозмутимо взирающего на Рихарда. Ха-ха, шоу для узкого круга зрителей уже началось. Полуголый Круспе флиртует с девчонкой. Загорелая красотка с угольно-черными волосами показывает ему что-то в брошюрке, нагнувшись так, что грудь вываливается из выреза кофточки, а оттопыренная попка в джинсах однозначно призывает заценить ее формы со всех сторон не только визуально, но и на ощупь. Рихарду, видимо, мешает в этом лишь огромный шмат пиццы, который он держит обеими руками. – Вот это? – Девушка тыкнула ногтем с красным лаком в картинку, совершенно наугад, потому что глаз не отводила от Рихарда. Тот что-то глубокомысленно промычал, работая челюстями. – Или это? – она опять ткнула на страницу. – Или и то, и то? – Металлические цепочки на ее шее брякнули от волнения. Рихард и женщины – классика. Есть в мире стабильность, даже какая-то константа: дважды два равно четырем, тело падает с ускорением свободного падения, а если оставить Рихарда на полчаса, возле него материализуются девчонки в количестве, обратно пропорциональном его гардеробу: чем меньше одежды, тем больше к нему прилипнет девиц. Определенно, с Круспе стоило попасть на необитаемый остров, ибо его и там бы нашли телочки. Пауль мог поспорить, что бабы Рихарда и погубят. Вроде бы, когда они приехали, эта милашка на проходной выдавала ключи. Ярко накрашена, с широкими шипастыми кожаными браслетами на запястьях, на ухе, доступном взгляду Пауля, у нее было четыре сережки-кольца, булавка в брови и гвоздик в ноздре… и кажется, штанга в языке… Просто Iron Maiden во плоти. С бейджем-пропуском для сотрудников клуба. – Вот тут еще! – девица слегка сменила позу, предоставив головокружительный обзор на изгиб своих бедер, и перевернула страничку. – О! – сказал Рихард. Пауль присмотрелся внимательнее. Да, точно – Рихард без тени смущения пялился ей в сиськи. Было на что, Пауль не мог его осуждать. – Мммм, вкусно, – пробурчал Флаке. Оливер шепнул в ухо Паулю: – Чем привлечь девушку? Пауль поманил его, чтобы тот наклонился, и тоже прошептал: – Если конкретно эту, то лучше всего магнитом. Рихард шестым чувством улавливает, что речь идет о нем, и демонстрирует высший пилотаж: – Значит, мы договорились? – вкрадчиво воркует он и, даже не удосуживаясь вытереть пальцы, облапывает девушку за грудь, якобы для того, чтобы прочесть написанное на бейдже: – Договорились, Генриетта?.. Генриетта плавится в его руке, как моцарелла на пицце: – Да! Она покидает гримерку, помахивая буклетиком и сияя, Рихард с нежностью смотрит ей вслед и в конце концов произносит: – Генриетты у меня еще не было. Оливер фыркает и проливает пиво себе на штаны. Хорошо, что не концертные. Пауль не может не ляпнуть: – И о чем же вы там с ней договорились? Рихард бросает на него холодный взгляд и берет еще пиццу: – Тебе такое и не снилось, Пауль, тебе и не снилось… Тут в комнатку вваливаются Тилль и Шнайдер. – Поздравьте меня! – Линдеманн, придвигает одну из коробок к себе и жадно запихивает кусок пиццы в рот. – Нннну? – Оливер и Рихард напряженно ждут, что он объявит. – Все согласовали, – отвечает за Тилля Шнайдер. – И горящий плащ, и ботинки, и перчатки, и мой фейерверк на Heirate mich! – Отличные новости! – хлопает по столу Рихард. – За это надо выпить! – предлагает Олли. – Потом! – возражает Тилль с набитым ртом. Пауль протягивает ему бутылку: – Зачем откладывать на потом то, что можно сделать сейчас? До начала почти два часа. Тилль мотает головой, закатив глаза, дожевывает и приводит неоспоримый аргумент: – Нет, нельзя, давайте напьемся после выступления. Если мне на сцене приспичит, что прикажешь делать? Отлить в барабанную установку? – Только попро… – вскинулся Шнайдер и тут же одернул себя. – Впрочем, она не моя… Главное, хай-хэт не трогай! – Блять, Тилль, не думал, что я это скажу, но ты прав, побухаем потом, – сник Рихард.

***

По окончании Rammstein’овской части концерта Пауль так торопился, что в эйфории не рассчитал скорость передвижения и въехал в Тилля – тот ушел первым, до финального отрезка, которым служили полторы минуты Rammlied без вокала. Но, как выяснилось, Линдеманн не убежал в гримерку наслаждаться пивом и водочкой, любовно спрятанным в холодильник, а остался за кулисами. – Ой! Пардон-пардон! – Извиняясь, Пауль погладил Тилля по животу, вызвав приглушенное ворчание, обозначающее смех. – Здравствуй, Ганновер! – раздается со сцены. Петер Шпиллес приступил к работе. Зал одобрительно взревел. – Пивко идем пить? – спросил Пауль. – Да не… – хмыкнул Тилль. – То есть, я не в этом смысле, ты иди, конечно… А я, наверно, попозже догоню. – Ты как? – Пауль в душе засомневался в его адекватности. Чтоб Тилль дважды за вечер отказывался от выпивки – это было нечто из ряда вон. – Я? Супер. – Там что-то очень интересное, да? – Ну, не особо интересное, но, допустим, мне охота понаблюдать. – Тилль смотрел поверх макушки Пауля. – Ишь чего удумал… – Для опыта. – Ой, да ладно, – дошло до Пауля. – Не нужно брать с них пример, ты вполне самобытен. Тебе лучше быть самим собой. – Только не говори, что иначе зритель мне не поверит, – Тилль вяло препирался, все еще присматриваясь и прислушиваясь. – И не собираюсь нести такую чушь, – Пауль закинул гитару за спину и привалился плечом к стене. Ему показалось нечестным здесь и сейчас оставлять Тилля одного. Где-то он прочитал, что Capitol вмещает полторы тысячи человек – это тебе не маленький клуб, а реально концертный зал. Да, скорее всего, билеты не раскупили подчистую, плюс поправка на то, что явно не все успели к началу разогрева, но, как ни крути, сегодня пение Тилля слушала куча народа. Есть от чего поволноваться. Некий этап. Хотя они еще не стали самостоятельным блюдом, а пока идут в качестве закуски. Они некоторое время смотрели на Project Pitchfork, но через пару песен Паулю надоело молчать. – Я тебе вот что скажу, – завел он тоном театрального критика-эстета и эксперта по сценографии. – Когда ты такой, как есть, натуральный, это органично, и так спокойнее. Всем. Ты же не один. Надо думать о действительно важных вещах, и последнее в этом списке – то, как себя вести, чтоб не выглядеть искусственно. Не представляю тебя таким, – и Пауль указал на выступающих. Петер метался по сцене, как ужаленный в задницу опоссум. Пауль сам не знал, почему ему в голову пришло это сравнение, опоссума он видел всего два раза в жизни: первый раз в детстве, в зоопарке на школьной экскурсии, классе в третьем, второй раз – вчера в гостинице, по телевизору. Они со Шнайдером вернулись в свой номер далеко за полночь, взбудораженные воссоединением с группой и поддатые. Пауль на автомате включил телевизор, потому что так сразу они вряд ли отрубились бы, а разговаривать с глазу на глаз в тишине казалось слишком интимным. Единственным каналом, который еще функционировал, был Discovery с документальным фильмом про животных в горных лесах Южной Америки. И Пауль, и Шнайдер сошлись на том, что это сойдет как фон для обсуждения событий прошедшего дня, и трепались ни о чем, пока Пауль не заметил, что Кристоф спит сидя, а передача вообще на английском. – Чем-то смахивает на Feeling B и эту вашу с труднопроизносимым названием, ну, твой дуэт с Флаке… – медленно проговорил Тилль. – Фарс, раздолбайство, развеселый балаган. – Балаган? – Это тоже часть шоу, а мы ведь хотим делать шоу. И надеюсь, когда-нибудь у нас будет сольник, с декорациями и все такое… и зрители придут именно на нас… – Тилль снова переводит взгляд на сцену. – Конечно. Все к тому идет. – Я немного видел настоящих концертов… таких… – разоткровенничался Тилль. – Спеть три-четыре песни на фестивале – одно, а отработать два часа… И я решил у них поучиться контакту с залом. – Да, я понимаю, о чем ты. Но все равно думаю, что учиться у других тебе не нужно, – продолжил Пауль. – Твой голос, то, как ты стоишь, о чем ты поешь, твое выражение лица – складывается в единую картину. Причем такого образа больше ни у кого нет. – Тилль задрал брови, показывая, что скептически относится к его заявлениям. Пауль добавил: – Ну, я ничего похожего не встречал. Не веришь мне, так Риха тебе то же самое скажет, хотя мы с ним вечно не сходимся во мнениях. – Учиться придется. И не просто завести толпу, но и удерживать внимание. У нас и песен-то еще столько нет. Помнишь новый год в Заальфельде? Чуть на второй круг не зашли. – Такое не забывается, – согласился Пауль. – Но у тебя свои фишки для привлечения аудитории. И без диалога со слушателями нормально. То плащ горит, то ботинки, то трусы. – О нет, Пауль, я не настолько безбашенный, чтоб поджечь на себе трусы, даже ради самого огненного шоу… – Это ты сейчас так считаешь, – улыбнулся Пауль. – А давай подожжем трусы Рихарда? Вот будет номер! – Ага, и синтезатор Флаке заодно, – Тилль внезапно умолк. – Э, ты чего? – Пауль толкнул его в бок. – Да вот промелькнуло в голове, что Рихарду можно поджечь шляпу, – Тилль цокнул языком. – Тебя она тоже заебала? – Пока терпимо, но, боюсь, скоро начнет. Он же ее третью неделю не снимает! – А вот это в твоем духе. Я одобряю, – Пауль потер ладони в предвкушении. – Осталось Рихарда уломать. – Пфу, легче легкого. Скажи ему, что я, Пауль Ландерс, нахожу это слишком опасным. Мол, неоправданный риск, избыток эксцентричности и вообще, у него ничего не получится. И Риха сразу мне назло сам ее подпалит. – Какой же ты пройдоха! – хихикнул Тилль. Пауль так и видит, как Линдеманн подкатывает с этим предложением к Рихарду, и тот наивно лезет на рожон. – Nothing is right, everything is wrong, – истерично гремит на сцене. – Мы маловато репетировали песни как номера, – мягко говорит Пауль. – Сыгрывались, привыкали друг к другу, искали свой звук и не уделяли тебе как солисту должного внимания. Поэтому ты на концерте ведешь себя так, как тебе комфортно. И мы на интуитивном уровне подстраиваемся под тебя реального. Но оно офигенно выглядит, честно, Тилль. Не парься. – Эх, Пауль, – сказал Тилль. – Все-таки хорошо, что мы на немецком тексты пишем. Флаке четко просек тему. Наверно, насмотрелся на брата и сделал выводы. – Я не все твои намеки улавливаю… – растерялся Пауль. – Как по мне, – Тилль заговорщицки покосился по сторонам, – очень глупо, что сначала Петер кричит в зал по-немецки «Следующая песня такая-то!», а потом поет по-английски. – Думаю, не ошибусь, если предположу, что об этом контрасте Флаке и не подозревал, – прикинул Пауль. – Но так многие зарубежные артисты делают. Пару слов на иностранном языке в знак вежливости. – Здесь не прокатывает, немецкий для всех родной. И все это на вид – дешевые понты. – Вся музыкальная индустрия – понты разной степени, – пожал плечами Пауль. – И в подавляющем большинстве – дешевая клоунада. Редко кому удается продаться стильно и дорого. Но ты, мой милый, учти на всякий случай, что если ты будешь налаживать общение с публикой в таком же стиле, что и Петер, я тебе сам трусы подожгу. Твое угрюмое молчание гораздо эффектнее. – Вот вы где! – из-за Тилля выныривает Шнайдер. – Олли вас потерял. – Да мы тут анализируем перфоманс коллег, – обтекаемо говорит Пауль. Ему хочется оставить эту беседу с Тиллем только между ними. Шнайдер непонимающе лупает глазами. Его лицо, обращенное к сцене, озаряется всполохами зеленого, что соответствует объявленному названию песни. Начало мелодичное. Баллада. Надо признать, звучание неожиданное – попсовое, романтичное. Самое то под такое девчонок тискать. Тилль пристально рассматривает Петера, который стоит на коленях и напевает в потолок: – Waterfalls, I’m floating in cool crystal water… – Там еще пиццу привезли, свежая, горяченькая, – Шнайдер ободрительно хлопнул Тилля по спине. – Выпивка ждет, пошли. Тот поглядел на Пауля так, словно спрашивал разрешения, будто бы это его идея – смотреть на чужое выступление. Пауль развел руками: – Ну, если пицца, то, по-моему, ответ очевиден.

***

15.10.1995. Ганновер – Билефельд

У Пауля было ощущение, что он из гримерки в Ганновере телепортировался сразу в автобус, едущий в Билефельд. По крайней мере, события между этими двумя дислокациями и часов двенадцать из памяти начисто стерлись. Смутно всплывала картина: все, смыв немудреный грим, сидят в гримерке и хохочут, на столе опять пицца, под столом – галерея пустых бутылок, они то и дело брякают под ногами. В объятьях Рихарда, недвусмысленно елозя задницей, устроилась Генриетта – ровнехонько так, чтобы у него был отличный панорамный вид на ее сиськи, из-за стенки со сцены слышны отдельные ноты и басы Маркуса, все так уютненько… И вдруг – бабах! Распаханные поля за ограждениями автобана, серое небо и локоть Флаке, больно упирающийся в ребра. Судя по одежде, кажется, Пауль ночью либо спал, не раздеваясь, либо наутро, будучи в полной отключке, так и напялил на себя то, что ближе лежало. На рукаве красовалось жирное пятно соуса. Пауль пощупал щеки – небрит, на башке – черти что и сбоку бантик. М-да. Как в старые добрые времена. Он покрутил головой, насколько позволяла затекшая шея. Все в обозримом пространстве дрыхли в живописных позах. Пауль тоже пытался вернуться в бессознательное состояние, которое помогало переносить поездку легче, но сон больше не шел. Он встал, пошатываясь, побрел вперед и обнаружил залипающего в газету Маркуса. Ну вот, говорил же, что у этого барабанщика не все дома! Кто еще в здравом уме будет читать раздел «Новости культуры» с рассказом о какой-то выставке? – Привет! – хрипло сказал Пауль. Гилтьес отвлекся от своего занятия и изобразил дружелюбную улыбку. – Маркус, а что за песня у вас там вчера была такая… ммм… зеленая? – спросил Пауль. – Можно послушать? – Понравилась? – Типа того, – Пауль, пожалуй, и сам не смог бы толком сформулировать, почему его зацепила эта композиция. На фоне остального креатива группы она выглядела нестандартной. Маркус принялся копаться в своем дорожном рюкзаке, бормоча себе под нос: – Так, сейчас, здесь точно нет… или… минутку… О! Вот, возьми, если хочешь, дарю. Green world. – Да не, спасибо, я просто погоняю чуток, пока не приехали. – Пауль повертел диск в руках. – Что-то в ней такое есть. – Наоборот, кое-чего в ней нет, – усмехнулся Маркус. – Я даже скажу тебе чего. Ударных. Поэтому ее в середине концерта играют: парни дают передохнуть мне, я же не суперпрофессиональный барабанщик, в отличие от вашего Шнайдера, это не основная моя работа. Пауль поблагодарил и пошел обратно, к Флаке. Рихард спал, сложив руки на животе и уронив голову на грудь. Ему, наверно, было очень неудобно. Зато шляпа каким-то чудом держалась у него на макушке. Ландерс не удивился бы, если б выяснилось, что Риха ее приклеил или прицепил к волосам невидимками или чем-то в этом роде. Пауль протянул руку, снял шляпу и положил на сиденье рядом – неслыханное святотатство. Нет, у Круспе так рано или поздно башка оторвется. Пауль мягко приподнял Рихарда за подбородок и бережно повернул его голову, осторожно прислонив ее к окну. Рихард тихонько вздохнул, облизнулся, едва заметно задев языком пальцы Пауля, но не проснулся. Пауль однако испугался – по сути, ничего предосудительного он не сделал, но с Рихардом никогда не угадаешь, с чего он способен завестись, хуже телки с ПМС. Правда, надо отдать ему должное: он не ругался с Паулем в открытую, хотя, ясен пень, Пауль раздражал его больше всех. Если Рихарда что-то в действиях Пауля вконец выводило из себя, он театрально закатывал глаза и начинал жаловаться Тиллю на невыносимо-провинциальном диалекте, вытягивая гласные, как старая бабка, и глотая окончания. Терпеть эту показуху дольше двух минут Пауль мог с трудом и по-быстрому сваливал куда подальше, на чем конфликт обычно исчерпывался. Пауль достал свою сумку с полки. Внутри царил хаос, чистый и первозданный. Оставалось надеяться, что он ничего не забыл в отеле, потому что вообще не был уверен, что собирался перед тем, как освободить номер. Или ему более трезвый Флаке вещи накидал как попало? Да с каких это пор Флаке с утра трезвее него? Так, документы при нем, это самое важное, все прочее можно будет докупить, ежели чего… Ну, плейер Пауль не трогал с момента записи ударных в Гамбурге, поэтому вероятность посеять его в Ганновере стремилась к нулю. Откопав плейер, Ландерс засадил туда Alpha Omega, как обязаловку, прокрутил пару треков, плюнул на деликатность, которую сейчас никто не оценит, переключил на нужную песню и поставил ее на повтор. На въезде в Билефельд Пауль беззвучно нашептывал: – Peace, freedom, on the ground, green light, wet heat, life is filling everything, never silence, – а потом поймал себя на том, что опять подносит ко рту то место на руке, которого Рихард случайно коснулся губами. Оно словно зудело, напоминая о себе, и Пауль инстинктивно зализывал эту воображаемую ранку.

***

К вечеру Пауль очухался и даже преисполнился энергией. Он отмылся, отъелся, отлежался, прослушал несколько последних наметок Флаке и все причитающееся к этому творческое нытье и без четверти шесть курил на пороге гостиницы в ожидании товарищей, застрявших в ресторане. Сразу после раннего ужина они, согласно плану, отправляются в клуб. Первым к нему присоединился Дирк Шойбер. Пауль жестом предложил ему сигарету, но тот отрицательно помотал головой и, прищурившись на октябрьском ветру, остался стоять рядом. Пауль выпустил струю дыма над каменной вазой с ярко-оранжевыми цветами и от нечего делать рассматривал коллегу. Он показался ему похожим на Рихарда: и мощная фигура, и прямой нос, и прическа у Рихарда пару лет назад была такая же, да и где-то Пауль слышал, что Шойбер, как и Круспе, тоже уехал из ГДР до падения Стены, только он не помнил – легально или нелегально. Пауль открыл рот задать ему этот вопрос, но к ним подвалили фанаты. Ну, то есть Пауль сначала подумал, что это фанаты. Одетые в черное парень и девушка, проходившие мимо, остановились метрах в десяти, пихая друг друга и указывая на Дирка, а затем все-таки преодолели смущение и подошли поближе. – Здраааасть, – сверкнула зубами девушка, не сводя глаз с Дирка. Она была невысокая, фигуристая, что подчеркивало трикотажное платье в облипку, и в остроносых туфлях на каблуках. – Вы же Дирк Шойбер, да? – С утра был, – спокойно ответил тот. Пауль не смог бы идентифицировать хоть какую-то интонацию в его голосе. – Боже, я от вас уже три года тащусь! – тощий прыщавый парень в бандане, испещренной нечитаемыми красными надписями, чуть ли не приплясывал. – Новый альбом – зашибись! – Придете на наш концерт? – без лишних эмоций поддержал диалог Шойбер. – Не просто придем, мы его и организуем, – сообщила девица. – Я – Беата, менеджер от принимающей стороны. В подтверждение своих слов она предъявила до того зажатую под мышкой папку, на которой был наклеен аляповатый бело-зелено-желтый логотип PC 69. – А! – тут Шойбер обрадовался. – Вас-то мы и ждем! Вот это – Пауль Ландерс из Rammstein, они на разогреве. Сейчас, минут пять, и все наши будут в сборе. Имя Пауля и название группы не произвело на принимающую сторону никакого впечатления, они лишь вежливо кивнули Паулю и продолжили ходить вокруг Шойбера, так что к тому моменту, когда подошли остальные, девица разжилась автографом на одной из бумажек в своей папке. Пауль никак не мог определиться, можно ли считать Беату симпатичной или нет, и решил, что для окончательного вердикта надо бы отмыть ее мордочку от внушительного слоя косметики. Это был не боевой раскрас, нет, это был именно макияж, имитирующий естественность, не вычурный и по-своему благопристойный – с таким можно пойти и в музей, и в детский сад за ребенком, и сидеть в офисе какой-нибудь фирмы, перекладывая документы из ящика в сейф. Но на ней смотрелось так, будто она нацепила на себя чужое лицо. – Все готовы! – объявил Петер. – Тогда пошли, – парень в бандане махнул рукой. – А мы не на автобусе? – удивился Тилль и вытащил из кармана куртки теплую шапочку. Рихард воспользовался ситуацией, чтобы поправить свою несчастную шляпу. – До клуба сто сорок метров и один перекресток, это пешком дойти, – информировала Беата. – От отеля налево до вокзала, а вокзал и видно, и слышно, и указатели есть... – Билефельд – жопа мира, – доверительно проговорил Дирк Паулю. – От них можно было ожидать. Вечно на всем экономят. – Тогда пойдем! – Петер хлопнул парня по плечу с таким энтузиазмом, что тот почти вылетел с тротуара на проезжую часть. – Веди нас… Э, как тебя? – Клаус… – Давай, Клаус, прокладывай путь, а то мы, того и гляди, опоздаем. – Флаке, а ты с собой шапку не взял? – Пауль пытался шагать с ним в одном ритме. – Увы… – утер сопли тот. – Ну, хотя бы капюшон надень. И запоминай дорогу до отеля. А то, если вечер закончится так же, как и вчера, остается полагаться только на твое чутье или ночевать под мостом. – Вроде бы, по логике, если вокзал рядом, то это центр, а народа на улицах вообще никого, как после взрыва нейтронной бомбы, – поделился наблюдениями Рихард. Оказалось, что Беата уже висит у него на локте: – Нееее, на выходных город вымирает, многие разъехались – воскресенье, да и у «Арминии» матч завтра, не сегодня, – пояснила она. – А вокзал да, вот он – она показала вперед. – Но по факту центр города за ним, а мы сейчас перейдем по подземному переходу, вылезем в бывшей зоне складов и считай, что пришли. – А поезда акустику в клубе не портят? – обеспокоился Пауль. – Не-а, ни капельки. Да и после восьми у нас тут по одному экспрессу в час. Вот смотрите, ориентир – цветочный магазин, – Беата обернулась, проверяя, что барабанщики не потерялись и идут вместе со всеми, и они спустились в переход, где стук ее каблуков отдавался гулким эхом.

***

Эти же громкие шаги застали Пауля в туалете персонала клуба за отмыванием собственной рожи от белой и серой краски, которой он разрисовал себе лицо перед концертом. Над соседней раковиной умывался Оливер, и от него во все стороны разлетались голубые и коричневые капли. Лужа на кафеле под ногами росла, запас бумажных полотенец стремительно таял. – Если не хватит, есть туалетная бумага, – подсказал Пауль. Олли что-то невнятно муркнул. – За левым ухом у тебя пятно, – бросил Пауль напоследок и отчалил в гримерку. Если он правильно понимает, то там у Рихарда рандеву с Беатой, и если Пауль и хотел сейчас чего-то больше, чем помыться и поесть, то это поиграть у Рихарда на нервах. Беата, разумеется, была у гитаристов. Не выпуская из рук приснопамятную папку, она, грациозно закинув ногу на ногу, поедала глазами широкую грудь Рихарда, а тот разливал по бокалам неизвестно откуда взявшееся шампанское. Вот на такое точно никто не скидывался, поэтому вывод был один – Беата принесла его с собой. Будет ли она и у Рихарда тоже автограф клянчить? – подумалось Паулю. Но эту мысль перебило не в меру разыгравшееся воображение, подсунув ему картинку, как Рихард, задрав Беате юбку до пояса и придерживая ее за аппетитную задницу, насаживает девушку на свой член, а она неловко мотыляется от каждой фрикции, потому что не обнимает его, как поступила бы в этом положении любая, а прижимает к себе самое ценное – папку. – Менеджмент здесь на высшем уровне, как я погляжу, – съехидничал Пауль. – А мне шампаня? – Тебе его еще надо заслужить! – язвительно парировал Рихард. Пауль шагнул ему навстречу, притянул к себе, касаясь губами уха, прошептал «Заслужить? Ты имеешь в виду, отлизать ей? А ты уже успел?» и получил огромное удовольствие от полыхнувших яростью глаз Рихарда. Но дожидаться, пока тот что-то ответит, Ландерс не стал. – Я прошу прощения, уважаемая, – Пауль отскочил от Рихарда и галантно поклонился Беате. – К сожалению, не могу составить вам компанию, я сейчас оденусь и буду вынужден вас покинуть… Обещал кое-что обсудить с Тиллем – это наш солист… – и он начал укладывать вещи в сумку. – Так вот, – Беата словно продолжала разговор, обменявшись многозначительными взглядами с Круспе. – Весь наш район за вокзалом в ближайшие лет пять будут перестраивать. – И что же тогда здесь будет? – спросил Рихард. – У нас контракт на помещение до декабря девяносто седьмого включительно. Я уверена – не продлят, снесут эти бывшие склады и построят современный торгово-развлекательный центр. Возможно, там и под ночной клуб выделят площади. Не то чтобы я против, – Беата присмотрелась к Паулю, который переодевался, не стесняясь ее. – Но аренда подорожает, и нам придется переехать на окраины. – Ну, я пошел. Удачи! – Пауль со своей самой сладкой улыбкой поцеловал девушке руку. Он оттащил гитару и сумку с костюмом в грузовик с аппаратурой и прочим шмотьем, а потом вернулся к гримеркам. Та, где размещались Тилль, Флаке и Шнайдер, была пуста. Пауль пораскинул мозгами, направился к сцене и не промахнулся – все трое торчали в кулисах, наверняка по инициативе Тилля, рассевшись на хлипких табуретках, и что-то обсуждали. Пауль подкрался и закрыл Шнайдеру глаза руками: – Угадай, кто? Шнайдер подскочил вместе с табуреткой, Тилль и Флаке заржали дуэтом. – Блять, Пауль! – Пауль не блядь, Пауль – хороший! – Ландерс в шутку стукнул его по спине. – Так и планируете до конца концерта сидеть? – Я – да, – пробасил Тилль. – Вы не знаете, тут кормят, или мне самому с копьем по прериям скакать? – озаботился Пауль. – Было б чудесно, если бы, как и вчера, можно было чем-то перекусить. – Пиво и вискарь, кстати, у нас стоят, – заметил Флаке. – Начнем, не дожидаясь Pitchfork’ов. И я б тоже поел. – Ты у этой спроси, у принимающей стороны… как ее там, Беаты? – посоветовал Шнайдер. – А она занята, ебется с Рихардом в нашей гримерке, – покачал головой Пауль. Он был голоден, а одним вискарем сыт не будешь. – Остается Клаус, – Тилль указал в кулису напротив, где парниша, лучась восторгом, прыгал, дрыгался, махал руками и подвывал в такт. Видать, и правда фанат, не соврал. – Кто со мной? – предложил Пауль. Флаке и Шнайдер решительно поднялись. Кажется, концептуальные беседы с Тиллем им не особо зашли. Втроем они наехали на Клауса и быстро получили помощь. Тот очень не хотел отвлекаться от шоу любимой группы и разрулил все довольно оперативно – поскакал к телефону в кабинете и договорился, что в гостинице им принесут ужин в номер. Единственный момент – идти нужно прямо сейчас, а то ресторан работает до полуночи, поэтому долго с заказом тянуть не стоит. – Отлично! – такой вариант развития событий Пауля полностью устраивал. – Дорогу найдете? – Клаус топтался на пороге, мечтая вернуться к концерту. – Найдем! Положившись на внутренний радар Флаке, они добрались до отеля, заплутав всего разок – в подземном переходе с несколькими выходами, а в комнате, которую Пауль делил с Кристианом, для них накрыли стол на троих. – Слушайте, классно быть крутым музыкантом в туре по стране! Как удобно! – Флаке уминал рагу за обе щеки. – Пауль, раньше мы такого и представить не могли! Пауль стрельнул глазами на Шнайдера. Как он поведет себя при упоминании Feeling B? Но Шнайдер и бровью не повел, все так же безмолвно орудуя столовыми приборами. – Это мы, выходит, без выпивки остались, – посетовал Пауль. – Интересно, тут минибар есть? – Флаке огляделся. – Может, там чего-нибудь позаимствовать? – Только попробуй! – погрозил ему пальцем Шнайдер. – Второй раз счет за алкоголь в минибаре с Motor не прокатит, давайте не будем, по-человечески прошу. Сорок шесть тысяч марок! Как вспомню, удивляюсь, что не поседел в тот же день. – Думаю, у них здесь нет суперэлитного алкоголя, какой мы награбили тогда, – возразил Пауль. – Так, на пару тыщ максимум. Это ж жопа мира. – Раз так, то я собираюсь принять душ и лечь баиньки, – сказал Флаке. – Окей, уступаю тебе, – Пауль сгрузил пустые тарелки на поднос. – А не нужно ли посуду помыть? – Флаке задержался на полпути в ванную. – Да вот еще! – засмеялся Шнайдер. – Мы крутые музыканты в туре по стране или кто? – Нехорошо как-то, я лучше потом сам вымою, – вызвался Пауль. – Не доверю же я казенную посуду Флаке, он все разобьет, и тогда мы точно дешево не отделаемся. – Добровольцы – шаг вперед! – Кристиан показал ему язык и заперся в сортире. Шнайдер засуетился, встал и подхватил свою куртку, брошенную на спинку кресла: – Ну, я пойду. – Спать сразу ляжешь? – непонятно зачем спрашивает Пауль. – Да, – Шнайдер замер у двери. Не хочет уходить, но считает, что так будет благоразумнее? Боится оставаться с ним наедине? Если бы они, как обычно, набрались, он бы перестал паниковать? Может, все-таки распотрошить минибар, если это позволит Шнайдеру расслабиться и успокоиться? В ванной полилась вода. Пауль подошел к Кристофу близко-близко, загоняя его в угол, и посмотрел ему в глаза. Чертова разница в росте мешала проявить хоть какую-то активность. Посидим еще вдвоем, я тебя не обижу, не стану глупо шутить и говорить на неприятные темы, просто побудь рядом, Шнай, подожди, у нас есть время… Воздух между ними был пропитан смущением и тревогой. Флаке в ванной что-то неразборчиво напевал. – Тоже душ приму и в постель, – тихо сказал Шнайдер. Позови меня к себе в номер, уйдем отсюда! – выстукивает сердце Пауля, оглушительно колотясь в ребра. Ему страшно дышать. Схватить Шнайдера за плечи, вжать в стену, уткнуться носом в ключицу, задрать кофту, обнажая живот, расстегнуть ему брюки, чувствуя его эрекцию в ответ на прикосновение, целовать его, целовать и ласкать, трогать, трогать, трогать… Все это мгновенно проносится в мозгу. В паху набухает от несбыточных фантазий о том, чтобы уединиться с Шнайдером на белых простынях в мягкой кровати в уюте и тепле. С Кристофом все должно быть чисто, на трезвую голову – правильно, по-настоящему. По-другому, а не так, какими были дурные перепихоны с плохо соображающим Алешей, бормочущим пьяные пошлости. Паулю хорошо известно, каково это: три минуты позора, тридцать секунд удовольствия и притворяться до следующего раза, что ничего не было. Это – грязь. То, что такое происходило с ним, задевало меньше, чем понимание того, что то же самое пережил и Кристоф. Ведь Пауль уверен, что бывает иначе, если по любви, добровольно, осознанно. И он хочет Кристофа именно так – по-честному. Не уламывать, не обманывать, не принуждать – быть вместе, потому что вы оба желаете этого. Сейчас откровенно рано, а с Шнайдером нельзя торопиться, это только испортит медленно зарождающееся между ними доверие. Нужно терпеть. – Спокойной ночи, – говорит Пауль и кусает губы, чтоб не сболтнуть чего-нибудь, о чем потом пожалеет. – Спокойной! – и Шнайдер выходит, оставляя его со стояком и грязной посудой.