Du hasst

28.10.1995. Кайзерслаутерн

– Ой, а это мы куда надо приехали? – Тилль проводил глазами краснокирпичную заводскую дымовую трубу. – Что-то здесь не слишком жизнерадостно. – Kammgarn – «Прядильная фабрика», все правильно, – отвечает Петер. – Не, я понимаю, – кривится Тилль. – Бывшие шахты, бывшие электростанции, теперь вот бывшая прядильная фабрика… У нас есть что-нибудь не бывшее? – Эй, ну не ной, – пихнул его Пауль. – Не на действующей фабрике, и на том скажи спасибо. – Хочу концерт на спиртзаводе! – заявил Тилль. – Действующем! – А в Madison Square Garden не хочешь? – подъебывает его Рихард. – Хочу, но пока мой уровень – это спиртзавод. – На действующем спиртзаводе нам точно не дадут устроить фейерверк, – Шнайдер напомнил о сложностях концертной программы Rammstein. – У нас еще в Мюнхене бывший аэропорт, – информирует Тилля Дирк. – Ну, я так просто говорю, чтоб ты был морально готов. – Всегда готов. Но меня терзает вопрос, они здание фабрики что, вообще никак не ремонтировали? Флаке дымовая труба тоже не понравилась. Пока они курили перед входом, он то и дело с недоверием на нее косился, и Пауль не мог не вспомнить его глупые детские опасения насчет обрушения телебашни на Александерплатц, потому что тут они были в непосредственной близости от трубы. Но неприятности подкрались совершенно с другой стороны. Хост-менеджер клуба Катарина, замученная телефонными звонками и подписыванием документов блондинка средних лет, огорошила их прямо после процедуры знакомства: – И хотелось бы прояснить про технический райдер, а то здесь что-то непонятное: горящие ботинки, горящие перчатки, горящий плащ... Покажете? Я обязана. Пожарная безопасность, все такое. – Да-да, сейчас, – заверил ее Рихард. – Может, вы пройдете на первый ряд, а мы минут через десять-пятнадцать, как звук наладим, все вам и покажем? – Ну, тогда жду вас в зале, – милостиво согласилась Катарина и вышла из гримерки. – Пиздец! – хором сказали Флаке и Тилль. – Ой, не к добру, что она сразу с пиротехники начала, – поддакивает Пауль. – Подозреваю, у нас на горизонте большие проблемы. – Ты бы это, – Шнайдер толкнул Рихарда в бок, – того… этого… приударь за дамочкой, как ты умеешь, что ли, чтоб она, кроме тебя, ничего не видела и не слышала. Запусти свое несравненное обаяние на максимум! Должна же нам быть с этого польза. – Да я, блять, и так стараюсь, – нахмурился Рихард. – Но что-то мне подсказывает, что с ней не прокатит. За две недели нам никто ни разу технический райдер не предъявлял, если не считать госпожи уполномоченной округа Вартбург, но и там формально дело было не в договоре. – И что ты предлагаешь? – поинтересовался Тилль. – Подмухлевать, а на концерте оторваться на всю катушку? – Задумка, конечно, зашибись, но подлог на репетиции – не выход, – покачал головой Рихард. – Как бы нам после такого петарды не вставили в самые неожиданные отверстия. – Ладно, если б просто вставили, – Пауля пугало не это. – Еще ж штрафы впаяют. Оно нам надо? – Показываем все и ждем ее реакции? – уточнил Тилль. – Я считаю, да, – кивнул Рихард. – Голосуем? За демонстрацию всех элементов шоу, подняв руку, высказались он, Пауль, Шнайдер и Флаке. Оливер и Тилль обменялись кислыми взглядами. – Вот бы она опупела, – протянул Олли. – А если это кончится инсульт-приветом? – протестует Пауль. Раздосадованный Тилль полез в чемодан за горючим плащом-кольчугой: – Тогда мы звуком займемся, а ты, Риха, иди ее окучивай. – Рубашку сними, – порекомендовал Рихарду Шнайдер. – Будет и эффектней, и эффективней. – Жалко, что у нас нет ни бейлиса, ни шампанского, – посетовал Флаке. – В следующий раз в гастрольный тур нужно возить с собой что-то такое для профилактики специально на случай вредных баб. – А для самых вредных – хлороформ! – осенило Оливера. Ага, наручниками пристегивать. К батарее. И кляп в рот. – У меня при себе есть бутылка красного, – припомнил Пауль. – Еще с Хельбры. Не идеальный вариант, но лучше, чем переться к ней с пивом, вискарем или водкой. Достать? – Там у въезда на парковку два бетонных вазона с цветами стоят, – добавил Оливер. – Оранжевые, не уверен насчет названия, кажется, ноготки или бархатцы. Сгонять и нарвать, как думаете? – Герберы? – гоготнул Шнайдер. – Не, – улыбнулся Олли. – Не герберы, их я бы опознал, эти маленькие такие… – Вы сейчас серьезно? – растерялся Рихард. – Да, – Тилль выудил из чемодана перчатки-пистолеты, стреляющие мини-ракетницами во время исполнения Wollt ihr das Bett im Flammen sehen. – А кого нам к ней подсылать, если не тебя? Флаке? – Я бы побыл амурным диверсантом, засланным к такой мадам, – поворачивается к Рихарду Кристиан. – Но очевидно, что со мной не сработает так, как с тобой. У тебя больше шансов ее отвлечь. Ну, или привлечь. В зависимости от точки зрения. – Мне, может, ей куннилингус сделать, чтоб она не обратила внимания, что Шнайдер вместо палочек тарабанит бенгальскими огнями? – язвительно спросил Рихард. – В верном направлении мыслишь, – одобрил предложение Тилль. – Я не настаиваю, – ответил Шнайдер. – Но и запрещать не имею права. На твое усмотрение. – Если от этого концерт будет ярче и зажигательней, то я только за, – пожал плечами Оливер. – Без пирошоу скучно. – Да вы ваще охуели! – Ну, извини, – Пауль вручил Рихарду вино, завалявшееся в сумке. – Удивлен, что ты против. Она ничего. Не супер, но и не атас, вполне ебабельная. – Не хочешь сам ей заняться? – скуксился Рихард. – Блондинки – это твой профиль. – Эх, Риш, – вздохнул Пауль. – Остальные тебе ни за что не скажут, потому что жлобятся, но я убежден, что ты с ней разберешься гораздо лучше меня. По части баб ты мастер, многократный чемпион Европы, мать ее за ногу. – А я нутром чую, что нихуя не выйдет, – возразил Рихард. – По глазам вижу, что все пропадет впустую. – Попробуй, – уговаривает его Пауль. – Просто попробуй. Не получится – что ж, не катастрофа, но мы хоть будем знать, что старались. Тилль зашнуровал свои огнеупорные ботинки, которые нужно поджигать на Weißes Fleisch и прикрикнул: – Риха, давай уже, шуруй в зал, приступай к спецоперации «Катарина»! – Пидарасы! – подытожил Рихард, нервно расстегнул верхние пуговицы рубашки, поправил шляпу, схватил бутылку и покинул гримерку, громко хряснув дверью. Флаке озабоченно посмотрел на часы: – Боевая готовность – десять минут? – Не, – обмозговал диспозицию Пауль. – Она блондинка, Рихе на обработку потребуется подольше. Пятнадцать. Тилль? – Да, пятнадцать самое то, – отозвался Линдеманн. – Предлагаю снять все, что выше пояса. Покажем ей товар лицом. – Чтоб показать товар лицом, нам надо штаны снимать, – резонно заметил Оливер. – Стоит как-нибудь потом об этом подумать, – проговорил Шнайдер. – Когда иссякнут креативные идеи про огонь, устроим концерт без штанов в одних трусах. А хули нет? – Ты сзади сидишь, – обиженно изрек Флаке. – Тебя и не видно за барабанами: что ты в трусах, что без трусов, никакой разницы... – Твои концертные шорты короче моих трусов. – Так у меня к шортам плащ в пол прилагается! – Эй, вы, брейк, – Пауль прервал их перебранку и распаковал гитару. – Пора звук ставить. Тилль, подойдешь потом, как Олли свистнет. Тебе нужно помочь? – Нет, сам справлюсь. Раздевайтесь и идите. И они принялись раздеваться. Флаке снял кофту, рубашку и майку и с сомнением завис у зеркала: – Пауль, может быть, чтоб не испоганить эту картину своими мослами, мне, наоборот, не оголяться? Стремно как-то. – Прекращай панику, – Пауль складывает свои шмотки на стул. – Мы должны быть единой командой, так что не грузись, типа все это запланировано. Рабочий момент, ничего особенного. – Тебе хорошо, – ноет Кристиан. – У тебя такая ладная фигура, и вообще… – Всем бы такого, как я, да? – улыбнулся Пауль и потрепал Флаке по плечу. И тут его накрыло дежавю. Шнайдер, застряв в узком и длинном воротнике водолазки, дергал головой, растопырив локти. Водолазка, задранная до лопаток, обнажала спину. Две ямочки на пояснице чуть повыше ремня джинсов притягивали к себе. У Рихарда Пауль таких не видел, а ведь его спину ему удалось и подробно вблизи рассмотреть, и потрогать. И у Олли ямочек нет, хотя у него очень красивый прогиб в талии, но спина ровная. У Тилля нет – у него не спина, а пособие по анатомии, раздел «Мышцы». И у Флаке нет. У него тоже пособие по анатомии, но только раздел «Кости». А у Шнайдера… В своих самых грязных мыслях Пауль скользил губами по его позвоночнику вниз, приспускал с бедер джинсы, прикусывал нежную кожу ягодиц и протискивал средний палец между них, глубже, улавливая, как тело Кристофа отзывается на бесстыжие ласки и содрогается в предвкушении. Флаке негодующе засопел. Пауль колоссальным усилием воли отвернулся от Шнайдера: – Прости. Кристиан, наклонившись к его уху, встревоженно прошептал: – А я на днях решил, что тебя отпустило. Ты вроде спокойный был. Пауль так же едва слышно ответил: – Да я и сам, если честно, так думал. Ан нет… – Кончай уже с этим, а? – Я-то кончу, а ты вот не начинай. Когда они выбрались на сцену, Пауль поймал себя на том, что старательно вглядывается в темноту зала в поисках Рихарда. Олли тоже вопросительно дернул бровями: чего там, как у него продвигается? Пауль развел руками. Надо бы, чтоб Риха тоже проверил звук, но все, будто сговорившись, игнорировали эту насущную необходимость, чтобы его не отвлекать: Шнайдер обнимался со своим хай-хэтом, позвякивая тарелками, Олли помогал Флаке со стойкой для синтезатора, Пауль расставлял усилители, потом приволок микрофон и водрузил его по центру перед рампой: у Тилля будет гореть плащ, и ему лучше лишний раз не шевелиться. Из черноты вынырнул Рихард, взбежал по лесенке и метнулся за кулисы. В каких разных местах они выступают! Вчера в Эрлангене за кулисами даже курили, о пиротехнике никто и не пикнул, а здесь… Прядильная, блять, фабрика. Рихард гордой походкой вышел под софиты с гитарой, избавившись от рубашки, и мотнул головой, мол, погнали. В кулисе задымился плащ. Флаке заиграл первые аккорды Rammstein, Шнайдер подхватил, и Тилль, шагая в такт его ударам, торжественно выплыл на сцену: – Ramm! Stein! Ein Mensch! Brennt! Ramm! Stein! Fleischgeruch! In der Luft! На втором куплете к рампе подошла Катарина. На ее лице застыло недоумение. В кулаке у нее были какие-то бумаги, и Пауль заподозрил, что это, вероятно, пресловутый технический райдер со всеми данными по концерту, где она вычитала про их самодельные спецэффекты. Рихард не поднимал глаз от гитары. Тилль догорал, песня подходила к концу, и, когда отзвучали последние ноты, Катарина просительно потянулась вверх. Подошедший Рихард догадался, что ей нужно, и спустил микрофон в зал. – Ебааааать! – огласила свой вердикт Катарина. – Никакой пиротехники! – Ну, еперный театр, – пробурчал Тилль. – Как сказал Омар Хайям: да катись оно к хуям! – Я же вас предупреждал, – набычился Рихард. – Дым-машину-то хоть можно? – спрашивает Катарину Пауль.

***

29.10.1995. Франкфурт-на-Майне

– Какая она хорошенькая! – Флаке с печалью присматривался к Фабиане, которая повела на сцену Project Pitchfork, растолковывая про особенности акустики. – Понимаю тебя, – сказал Пауль. Менеджер, ответственный за работу с артистами в Batschkapp, была поистине милашкой. Пауль и сам с трудом не флиртовал, когда она улыбалась – а гостеприимно улыбалась Фабиана практически непрерывно и всем без разбора, – при этом у нее на обеих щеках показывались очаровательные ямочки. Тилль и Рихард, впрочем, свои маскулинные позывы не сдерживали и вились вокруг нее: Тилль по часовой стрелке, а Рихард – против часовой. Оба пришли в восторг от того, что барышня на саунд-чеке со всеми пиротехническими причиндалами группы радостно хлопала в ладоши, пока Тилль, рассыпая снопы искр, кувыркался на Weißes Fleisch. Под неистощимый шарм Фабианы попали и Pitchfork’и. Весь тур они начинали репетиции с резкой и жесткой Silent Scream или ритмичной Revolution Now, а тут с чего-то вдруг затянули Green World. Петер выписывал по сцене неуклюжие па, напоминающие вальс, Дирк сиял не хуже осветительных ламп, Маркус раскачивался туда-сюда, сидя без дела за барабанной установкой. Как он и говорил, на этой песне ударные были не задействованы. Флаке и Пауль стояли в кулисе и лениво наблюдали за этой вакханалией. До выступления оставалась еще куча времени. – Эй, парни, – Оливер постучал Паулю в спину. – Пошли-ка, кое-что перетрем. – Ну, блин, – Флаке с неохотой потащился в гримерку. – Короче! – объявил Рихард. – Нам пора подумать о том, как мы будем выбираться из Мюнхена. – А что, с этим могут быть какие-то проблемы? – Пауль усаживается на диван возле Шнайдера. – Да нет, просто надо все обсудить, – откликнулся Тилль. – Тридцать первого вечером мы в Мюнхене играем с Pitchfork’ами, третьего в полдень, по словам Эму, мы уже отчаливаем в Заальфельд на сольник. Из Мюнхена они отправятся в Гамбург, и нам с ними очень не по пути. – И они, разумеется, выезжают из заказанной гостиницы не раньше девяти утра, – Рихард постучал пальцем по расписанию тура на столе. – Я за то, чтоб уехать своим ходом ночью и иметь почти два дня отдыха в Берлине. – Мммм, логично, – согласился Пауль. – Как считаете, сможем мы оперативно упаковаться после разогрева и свалить? – Рихард обращался ко всем, но смотрел на Пауля так, как будто именно он должен решать. – Ну а че, – промямлил Флаке. – Вполне посильная задача. Сколько там до Берлина пиликать? – Часов пять, утром будем на месте, – сказал Тилль. – Отличный вариант, как по мне, – вставил Шнайдер. – Попросим Дитмара, чтоб он нас привез на вокзал со всем нашим шмотьем, – выдал здравую мысль Оливер. – Тогда точно успеем, и особо париться не придется, оно так и так у него в грузовике лежит. – Единогласно? – Тилль обвел присутствующих пристальным взглядом, и все закивали. – Тогда предлагаю поскорее купить билеты. Желательно, сегодня. Тут железнодорожная станция в тридцати метрах, Фабиана говорит, до главного вокзала – десять минут на электричке. Смотаться в город и… – Фабиана, – снова трагически выдохнул Флаке. – Флаке, ты чего сопли развесил? – раздраженно осведомился Тилль. – Из-за девчонки? Кристиан угукнул, снял очки и принялся протирать их рубашкой. Это был сигнал, что он в крайнем смущении – настолько, что не хочет никого видеть. Если дать ему возможность, он вот-вот со стыда убежит и спрячется, чтоб над ним не подтрунивали. Шнайдер усмехнулся: он тоже знал, как на Флаке накатывает робость в общении с женщинами. Особенно с теми, которые ему очень нравятся. – Ну, блять, отвяньте вы от человека, – вступился за друга Пауль. – Она!.. – тоскливо всхлипнул Флаке. – На меня и не смотрит… – Нет, почему же не смотрит, – попытался успокоить его Оливер. – Она всем улыбается, на вопросы отвечает. Спроси у нее что-нибудь. – Всем, кроме меня, – пожаловался Флаке. – Меня даже по имени не назвала ни разу. Наверно, не запомнила. Если вообще заметила, что я существую. – Стоп! – Рихард топнул ногой. – Флаке нужна неотложная помощь! – Эротического характера, – Шнайдер двусмысленно кашлянул в кулак. – Романтического! – поправил его Рихард. – Ну-ка, у кого какие идеи, как нашему товарищу покорить эту цыпочку? Врубаем коллективный разум и вдохновение. С чего начать? – Цветы, – сказал Оливер. – Шоколад? – предположил Пауль. – Комплименты! – внес свою лепту Шнайдер. – Зажать ее в темном уголке, задрать юбку и трахнуть, – оскалился Тилль. – Надо быть понапористей и понаглее, сэкономишь и время, и бабки. – Ты всех-то по себе не суди! – цыкнул на него Рихард. – Так он прав, – признал Флаке. – Если б Тилль зажал в темном уголке меня, я б тоже не смог отказаться. Побоялся бы. Пусть уж трахнет. Хоть есть надежда остаться в живых. – Мы же не о Тилле и его манере ухаживать, более известной как лобовая атака врукопашную, – проговорил Рихард. – Но она, конечно, дает плоды. – И очень неплохие! – хихикнул Тилль. – Ну что, клуб анонимных онанистов, поделитесь с Флаке секретами соблазнения телочек? – Девушке зачастую достаточно услышать, что кто-то в нее влюблен, чтоб она им заинтересовалась, – произнес Пауль. – Срабатывает в девяноста процентах случаев. Стоит набрехать всем ее подружкам, что ты в нее втрескался, как она сама к тебе прибежит. – Жестоко, – буркнул Шнайдер. – Правда жизни, – обернулся к нему Пауль. – Как-то раз одна очень умная и хорошая девушка сказала мне одну очень умную и хорошую вещь. – Голос у Рихарда был загадочным. – Суть такова: если пустить слух, что ты влюблен в лучшую подружку своей зазнобы, то она прибежит к тебе в два раза быстрее и сама полезет к тебе в трусы. – Тонко, – отметил Тилль. – Совет специфический, но изящный. Кто это тебе такое посоветовал? Я ее знаю? – Ну, может быть, ты ее и встречал, – Круспе потупился. – Дала тебе хоть? – глумливо доебывался до Рихарда Тилль. Пауль тоже обратил внимание на поведение Рихарда. – Чего молчишь, Риха, похвастайся! – Блять! – вспыхнул тот. – Дала! Этот совет! Еще пару раз очень хотела дать мне по физиономии. А в итоге я отдал ей кучу денег. И даже не поцеловал. От ударной волны хохота в комнате чуть стекла не вылетели. Флаке попискивал, Пауль утирал слезы, диван под ним, Шнайдером и Олли натужно скрипел и угрожал развалиться. – Реально очень умная телка, – простонал Линдеманн. – Что-то я такой у тебя не припомню, не твой формат. – Ой, все! Идите нахуй, я – на вокзал, – рявкнул Рихард и, надев куртку, вышел из гримерки. – Ох, уморил, – подвывал Тилль, держась за живот. – Это, наверно, у него в детском саду было… Ох, не могу… – Мадам Обломинго, – вторил ему Олли. – Одна на миллион. – Продинамить Риху – это высший пилотаж! – ржал Шнайдер. Пауль подскочил с дивана и помчался за Рихардом: – Риш! Риш, подожди! – Чего тебе? – Риш! – запыхавшийся Пауль схватил его за локоть. – Ты это… сейчас… – он лихорадочно похлопал себя по карманам, но кошелек остался в сумке. – Если тебе не западло будет, раз ты в город едешь, купи цветов и конфет, а я тебе потом отдам. Считай, что я тебе должен. Только купи, а? – Для этой? – Рихард показал в направлении сцены, где Project Pitchfork были все еще заняты саунд-чеком, а в дальней кулисе маячила Фабиана. – Нет, в первую очередь для Флаке, – настаивает Пауль. – А потом уже для этой. Пожалуйста, Риш. Не забудешь? – Хорошо, я куплю. – Спасибо. Может, с тобой поехать? За компанию, чтоб ты не заблудился. – Нет, не надо. Я бывал во Франкфурте, – рассмеялся Рихард. – Я здесь свою ESP приобрел. Они вместе пересекли холл и вышли на улицу. Рихард, махнув рукой, удаляется в сторону станции. Пауль глядит ему вслед, стоя под козырьком служебного входа, вдруг слышит, как за спиной закрывается дверь, и оборачивается. Шнайдер. – Давал Рихе указания насчет билетов, – сморозил Пауль, растерявшись. – А то ж опять сдуру возьмет во второй класс без места, а у нас багажа дохерища, как со всем этим носиться по вагонам? – Зачем ты врешь? – Шнайдер приваливается к стене и рассматривает его. – По привычке? Я же слышал, что речь шла про цветы и конфеты. Действительно, Шнайдер его ни о чем не спрашивал, а Пауль начал шифроваться. – Не хотел портить Флаке сюрприз. – То есть, теперь я его испортил, потому что знаю, что вы с Рихой задумали? – Я этого не говорил! – аргументы для самообороны у Пауля иссякли. Шнайдер резко подошел к нему вплотную: – Пауль! – тяжело вздохнул он. – Ты не устал юлить, что-то мутить тайком от друзей и потом выкручиваться, когда тебя ловят с поличным? – Пообещай, что не расскажешь Флаке, – переводит стрелки Пауль. – Я хочу поднять ему настроение, а то он так раскис из-за этой фифочки. – Вечно у тебя какие-то интриги, – продолжает Шнайдер с осуждением. – И что самое для меня удивительное – в свои коварные планы тебе удалось втянуть Рихарда. – Это было непросто, у Рихи обычно и без меня собственных коварных планов навалом! – наигранно развеселился Пауль, но тут же, понизив голос, принялся объясняться всерьез. – Флаке за весь тур толком ни одной девицы не склеил. Боюсь, что потом он будет ныть на свою горькую судьбину так, что я на стену полезу. Поэтому я собираюсь подкорректировать его статистику несколько искусственными методами. Рихард не против отойти в сторонку на денек, чтоб не составлять конкуренцию. – А с Тиллем ты эту стратегию не обсудишь? – как ни в чем не бывало предлагает Шнайдер. – Чтоб он в своем излюбленном стиле не угнал дамочку без спроса? Да, ты прав, имеет смысл. Прям сейчас и… – Пауль пытается пройти обратно в здание, но Шнайдер шагнул поперек, перегородив вход. – А я? – кокетливо наклоняет голову набок Шнайдер. – Я тоже могу спутать карты и увести ее. Меня ты в расчет не берешь? Пауль внезапно представил это и озадачился: он никогда не волновался о количестве, качестве и прочих тактико-технических характеристиках девчонок в постели Шнайдера. У Фабианы симпатичная мордашка и хорошая фигура. Сиськи – есть что полапать, попка верткая. Что ей мешает переспать с Шнайдером? Да ничего, в общем-то. Как бы она вела себя с ним? Она могла бы целовать его в губы, в щеку, в висок, по линии челюсти или за ухом. Могла бы обнимать его за плечи, царапать и покусывать кожу, гладить по груди и по немного отросшим волосам. Могла бы постанывать и выкрикивать его имя. Дала бы ему ласкать себя пальцами, погружать их в липкую и теплую щелку, направлять его руку. Широко раздвинув ноги, потиралась бы об него бугорком клитора на каждом толчке. Она невысокая… С такой разницей в росте ей было бы удобно лежать рядом с Кристофом, играя языком на его шее, дрочить ему, чтоб он кончил ей на живот и размазал сперму по соскам. Она опрокинула бы его на кровать, чтоб сесть сверху, прогибаясь и покачиваясь на нем в своем темпе, сдавливала бы его тело бедрами и сжимала его член внутри себя... Блять, Пауль, мы ж не в Бохуме, ты свихнулся наглухо, да откуда здесь нахуй кровать-то? Это ревность? Страх? Любопытство? Пауль не знает, как это назвать. Девушкам во время секса с парнем проще целоваться, анатомия им позволяет обойтись без мудреной акробатики. Господи, да у него ж сейчас встанет, нафантазировал херни всякой… Пауль рассматривает трещину на асфальте. – Тогда лучше, чтобы Риха купил розы, – медленно говорит он и поднимает взгляд на Кристофа. Шнайдер вопросительно вытягивает лицо. – Ну, я к тому, – вежливо поясняет Пауль, – что розами по роже больнее, чем тюльпанами. Да и по заднице тоже. Потому что если ты разрушишь мне планы на сегодня, то я тебе устрою Варфоломеевскую ночь. Еще долго ни с кем потрахаться не сможешь. – Пауль, едрит мое все через сундук,– закатывает глаза Шнайдер. – А как же твое чувство юмора? Я хочу помочь. Поучаствовать. Включи меня в свою программу по охмурению Кристианом этой администраторши. Дай мне роль. Пауль скрещивает руки на груди и после секундного раздумья выдает: – Твое задание – отгонять от нее Pitchfork’ов. Пока мы на сцене, у них будет фора. Надо подготовить почву перед нашим выходом, принять превентивные меры, чтоб им было не до нее. Справишься? Шнайдер прищуривается: – Мы с Олли можем нечаянно запереть их в гримерке… На худой конец – заблокировать где-нибудь ее, чтоб никто не услышал криков… – А потом ее спасет Флаке, – подхватывает Пауль. – А знаешь, да, мне нравится. Приступайте. – Так точно! Шнайдер улыбается и уходит, а Пауль чешет в затылке. Чем дальше, тем очевиднее, что Rammstein на гастролях кровь из носу необходимо иметь с собой как минимум одну пару наручников.

***

1.11.1995. Берлин

По часам Пауль никак не понимал, это шесть утра или шесть вечера? Полутьма в комнате могла быть как вечерней, так и утренней. Да какая к чертям разница? Отдыхаем! Спать в своей постели, а не в гостиничных номерах, пусть комфортных и чистых – отдельное удовольствие, и Пауль, перевернувшись на другой бок, продолжил в том же духе и дрых бы еще бог знает сколько, но тут его ласково потрясли вместе с кроватью: – Пауль! – Флаке, иди нахуй, дай поспать! – А то ты не выспался, – пробухтел Флаке. – Ну, блять! – Пауль поднял башку с подушки и сел. – Чего? – Ничего. – И ради этого стоило меня будить? – Сказать дай, – огрызнулся Флаке. – В холодильнике, говорю, ничего пожрать нет – только завядший укроп и две луковицы. Если сейчас не сгонять в супермаркет, так и будем до утра голодными. Ага, значит, вечер. Они с Флаке, приехав домой, рухнули в кровати и мгновенно отрубились – после концерта в Мюнхене и ночи в поезде сил ни на что не было. – Ох ты ж ептыть, тебе деньги нужны, правильно? – Да! Пауль вытолкал Флаке из комнаты и полез в их общую секретную заначку. К днищу старого шкафа, некогда притащенного с барахолки и покрашенного масляной краской в белый цвет, на лейкопластырь был приклеен конверт с суммой на бытовые расходы. Лоренц себе больших денег не доверял: не потеряет, так спустит на какую-нибудь хрень вроде очередной рассыпающейся на ходу машины. Разгильдяйское панковское прошлое негативно сказывалось на его адаптации к жизни с оплатой счетов и тратами на стиральный порошок и автобусные билеты. Пауль тоже был не слишком приличным бюргером, но все-таки чуть-чуть более здравомыслящим, чем Кристиан, поэтому финансами в этой квартире формально заведовал он. Бухгалтерия в их с Флаке случае редко выходила за рамки перекладывания купюр из одной нехитрой заначки в другую – жили они скромно, хоть и буйно. При заключении контракта с Motor на них открыли счета в банке, но обоим как-то непривычно было иметь дело с чеками и квитанциями вместо налички. Флаке, до заикания боявшийся нажать на банкомате не ту кнопку, довольно быстро счет закрыл. Пауль продержался на полгода дольше, но и его выбешивало то, как на него смотрели сотрудники банка, когда он там появлялся, и он тоже снял со счета почти все, оставив лишь неприкосновенный запас на самый крайняк. Флаке одевался в прихожей. – Дождя нет? – спросил его Пауль, отдавая деньги. – Погода неплохая… Ого! – Кристиан спрятал полтинник во внутренний карман куртки. – Гуляем? – Дак если не считать выезда третьего и четвертого, то нам ближайшие три недели дома сидеть. Закупайся по полной, – велел Пауль. Флаке, с энтузиазмом помахивая холщовой сумкой, сбежал по лестнице. Пауль, шлепая стоптанными тапками, побрел на кухню. Из пластмассовой сеточки на сливе раковины торчали какие-то ростки – не иначе как семена помидоров из салата проросли со времен их предконцертной тусовки. Камилла… Ну нафиг эти беспорядочные половые связи!.. Если по справедливости, раз Флаке делает вылазку в магазин, то получается, что Паулю придется готовить ужин, он же завтрак: когда встал, тогда и доброе утро. И Пауль пошел в душ вымыть из волос дорожную пыль, неприятный запах вагона и дым чужих сигарет. Флаке вернулся нескоро, Пауль даже начал за него беспокоиться: – Ты куда провалился? Я уже думал, что тебя в супермаркете после закрытия заперли! Флаке вручил ему битком набитую сумку: – Я тут на углу приятеля встретил, заболтались… Я нам травы купил. – Да ладно?! – округлил глаза Пауль. – Я так понимаю, сдачи не осталось? – Ты сердишься на меня? Пауль проанализировал свои ощущения и пришел к выводу, что он не только не сердится, но и одобряет: – Нет, не сержусь. Нам надо расслабиться, и забить косячок – самое то. А то мы реально уработались. У кого брал? Че за травка? – У Филиппа. Он из Кракова с рок-концерта привез, урожай этого лета. В Польше обычно хорошая трава, забористая, вот я нам и взял немного, на раз. – Тогда будет на ужин! Пауль сварил картошку и вскрыл упаковку сосисок, жарить их отдельно не стал, сунул разогреваться к картошке по парочке себе и соседу, пока Флаке возился в своей комнате. Как оказалось, это жжжж было неспроста – Кристиан предложил поесть и покурить на балконе. И для этого припер туда половину подушек и все одеяла, найденные в доме, организовывая уютные гнездышки из подручных материалов, благо погода позволяла. Функцию стола выполняла табуретка. – Не хватает свечей для романтической обстановки! – рассмеялся Пауль, водружая на этот импровизированный стол кастрюлю. – Раскумарим, и будет у нас… романтика… как в кино… – Флаке прикрыл тощие ноги одеялом, устраиваясь поудобнее. – Нет, сначала поедим, а покурим потом, – возразил Пауль. – Незачем смешивать. Тарелки в этих условиях показались им ненужной роскошью, так что они потихоньку таскали еду прямо из кастрюли, но потом у Флаке на вилке развалилась картофелина, и он решил принести что-нибудь из посуды, долго, кряхтя, выпутывался из тряпок, сходил на кухню и вернулся с блюдечками. – Держи, – одно он всучил Паулю. Тот съехидничал: – А почему не тарелки? Уж если изображаешь из себя культурного человека, не останавливайся на полумерах. – Если подвинуть кастрюлю к стене, то на табуретке как раз будет место на два блюдца, – объяснил Флаке. – Давай считать, что мы сейчас на промежуточной стадии между панками и нормальными людьми. – Когда мы с Рихой ночевали во время тура в деревне, он вдруг отказался ужинать, – вспомнилось Паулю. – Что-то, мол, я не голоден. Я над ним прикололся, типа, в моем присутствии тебе так погано, что аж невмоготу? А он такой – надоело мне есть цивилизованно и в компании, не хочу жрать и думать, как выгляжу со стороны. – И чего? – Флаке вытащил из кастрюли сосиску и, положив ее на блюдце, распилил вилкой на кусочки, от которых в прохладный воздух поднимался пар. – Да и ничего, – пожал плечами Пауль. – Я ему предложил поужинать в одиночку в той комнате, где он ночевал, раз ему так приспичило. – Странно, что ты о Рихарде заговорил. Точнее, что ты заговорил о нем, а не о Шнайдере. – А чего про Шнайдера говорить? – скривился Пауль. – Толку ноль от этих разговоров. – Тебе полегчало, если ты отдаешь себе в этом отчет, а то раньше вспоминал невпопад... – Я не уверен, что мне полегчало. Бывают обострения. – Но ты на правильном пути, – Кристиан насадил на вилку большую картофелину и откусывал от нее под разными углами, подстраховывая блюдцем. – Я уж распереживался, что ты это… клин клином… из огня да в полымя… Короче, что опять ты вляпаешься в какие-нибудь… ээээ, нетрадиционные отношения. А у тебя и так вся личная жизнь через жопу. Последние лет пять. – Вот спасибо, утешил! – всплеснул руками Пауль. Как бы отвести прозорливого Флаке подальше от мысли о Рихарде и нетрадиционных отношениях? – Не за что, дорогой. И вообще, кто-то же должен тебя на эту тему просветить, – промурлыкал Флаке. – А, ну да, ну да, так мне и надо за все, что я вываливал на тебя годами. – Не воспринимай все буквально. Я желаю тебе добра, счастья и успеха. – И добавь еще: «Здоровья и долгих лет! С днем рождения, Пауль!» – Помню я, как ты тогда день рождения праздновал, – огорошил Пауля Флаке. – Бухло покупать начал сразу после моего, кучу народа в гости позвал, и не в клуб, а к нам домой, между прочим, в том числе Рихарда и Шнайдера, с чего я офигел капитально... – Рихард, когда я его вместе с его новой группой пригласил, тоже офигел. Но главное, что он пообещал прийти. Я ведь только ради этого все и затевал. Флаке оторвался от еды: – Не понял… Ты весь тот движ устроил из-за Рихарда? – Ну, по факту, да. – Надо же, – Флаке был поражен. – А я и не подозревал. Ну, я тогда в принципе не задавался вопросом о том, ладишь ты с Рихой или нет, лично я с ним не пересекался, да и не горел особо. Не могу сказать, что у меня было о нем хоть какое-то мнение – ни о том, какой он человек, ни о том, какой он музыкант. Я лишь знал, что он есть. Наверно, если б был знаком с Рихардом получше, то не согласился бы пойти к нему в группу. А что ты о нем думаешь? Задание «Не говорить о Рихарде» провалено. Поздравляю тебя, Пауль, ты балбес. – Курить-то будем? – спрашивает Пауль. – Будем, – кивнул Флаке. – Но при этом я помню, что мы перемываем кости Рихарду. Пауль раскурил самокрутку. Она была внушительной по размеру, да и травка показалась ему ядреной, Филипп не обманул. – Так как же вы уживаетесь, гитаристы? – Флаке потянулся к нему, требуя свою долю, и Пауль передал ему косяк. – Сейчас уже лучше. Но с ним сложно. – Пауль пытался отделаться общими фразами, чтоб не дошло до душевного стриптиза, на что его Флаке иногда провоцировал, вооружаясь компроматом для их нередких споров. – А с тобой прям легко! – фыркнул Флаке. – Ты тоже не подарок, – надулся Пауль и вылупился на дым. – У меня такое впечатление, что мне всегда сложно с теми людьми, кто мне не безразличен. Вот на кого мне фиолетово – с ними просто. А с вами мне трудно. Как будто у меня кроссворд, в котором половина описаний на английском, цифры в строчках римские, а слова в клеточки нужно вставлять справа налево и снизу вверх, причем на кириллице. Но как-то я должен это все разгадывать и не допускать ошибок, потому что вы для меня очень важны. – Ты говоришь очень по-взрослому, – отметил Флаке, пока пришла очередь Пауля курить. – Пожалуй, подходящая аналогия. Да, мы в Rammstein сильно зависим друг от друга. Хорошо это или плохо – уже не определить. Все стало настолько серьезнее с тех пор, как мы подписали контракт... Словно мы ненадолго и нелегально в параллельную вселенную попали, в какое-то Зазеркалье. А потом обратно – хуяк! И теперь постепенно ищем способы, как пробраться туда законно и… навсегда. И мне немножко страшно. Оттуда, из Зазеркалья, возвращаются другими людьми. Если вообще возвращаются. – Пути назад еще есть, но со временем их все меньше, – поддерживает беседу Пауль. – Но я не хочу как раньше. Это все равно что хотеть в ГДР. Это махровое прошлое, и если объективно, то пора дать ему умереть. А настоящее и будущее мы сделаем сами. Своими руками. – Мы наш, мы новый мир построим! – пропел Флаке. – И все накроется пиздой! – подхватил Пауль. Оба захохотали. Кажется, пробрало. – Постараемся, чтоб не накрылось, – в конце концов выдавил Флаке. – Мне хочется, чтобы будущее было светлым. – Темным. Нефильтрованным, – пробормотал Пауль. – Пиво я тоже взял, по бутылке на рыло. – Че так мало?! – возмутился Пауль и отнял у Флаке самокрутку. – А я не многорукий Шива! И не вьючный ишак. Приволок, сколько смог, а то бы не донес, и так целая сумка покупок. Ночь перекантуемся, а завтра утром докупим. – Ясен пень, придется. А у нас ничего нет? – У меня в рюкзаке заныкан портвейн, – ответил Флаке. – Из запасов, которые мы не успели вылакать по дороге из Мюнхена. – Прекрасно, что стоит на тебя рассчитывать в плане бухла, – обрадовался Пауль. – Я вот лопухнулся и не сообразил что-нибудь стыбзить. А может, оно и к лучшему, до загула нам доводить нельзя, еще два концерта отыграть нужно. – Там прилично оставалось, и Риха с Тиллем решили, что это как раз на выходные. – Мммм… – Пауль просмаковал затяжку. Травка отдавала каким-то кисловатым привкусом. – Интересно, когда у нас сольник, они опять потребуют соблюдать сухой закон до выступления? – озадачился Флаке. – Это, конечно, не фонтан, – Пауль высунул кончик языка. – Но боюсь, Рихарду понравилось. Типа, дисциплина и порядок. – Риха поставил на Rammstein все, что у него было, неудивительно, что он трясется над группой и тем, чтоб концерты прошли на высоте. – Так мы тоже все поставили. – Нет, это он заставил нас все поставить, – Флаке выделяет голосом «он заставил». – Никаких альтернатив: вы завязываете со всем музыкальным и немузыкальным, и только Rammstein. – А знаешь, хорошо, что он так сделал, – осторожно сказал Пауль. – Чтобы мы не распылялись, чтоб сконцентрировались на главном, чтоб идеи для себя не припрятывали, чтоб выкладывались на все сто, все задумки несли, предлагали разные варианты… – Ты его защищаешь? Пауль не уловил, вопрос это или утверждение, и посему проговорил нейтрально: – Жизнь показала, что он был прав. – Трава настраивает тебя на слишком мирный лад, – покачал головой Флаке. – «Рихард был прав»! Кто мне поверит, что я услышал это от Пауля Ландерса? Паулю захотелось доказать, что его лояльность имеет свои границы, и он принялся перечислять черты характера Рихарда, от которых у него припекало больше всего: – Рихард и сам тебе ни за что не поверит, но… Он то ли трудоголик, то ли фанатик, то ли просто на всю башку больной, но честно – отключаться и отдыхать, преимущественно от своих же заебов, он едва ли умеет. Будет мучиться, трепать всем нервы и выносить мозг, добиваясь недостижимого идеала. – Его мания все контролировать – это пиздец, – согласился Флаке. – Как они с ним живут? – Они? Косяк неумолимо заканчивался. – Ну, Олли и Шнайдер. – Да привыкли уже, наверно. Нам как с ним жить, кто бы мне ответил, – выдохнул дым Пауль. – Если Круспе заводится, то потом хрен успокоишь. Я с ним тогда чуть не спятил, – поделился Флаке. – Шумит, шебуршит, бегает по потолку, непрерывно курит, из-за этого я тоже до тошноты хочу курить… – Ты про что? – Пауль затянулся поглубже и почувствовал облегчение, словно внутри – в горле, в легких, в животе – медленно и мягко распрямляются какие-то пружины. Может, ему и нужно выговориться насчет Рихарда и покаяться в очередном своем проебе? – Да про Коттбус. – В смысле? – Ну, когда ты с девчонкой развлекаться умотал, а он тебя до трех ночи ждал. – Флаке с сожалением отложил крошечный окурок в блюдце. Пауль растерянно поморгал. До трех ночи? Рихард? Его? Ждал? Это у Флаке глюки пошли? А тот безмятежно вещал дальше: – Распсиховался он жутко. Я не знаю, то ли из-за того, что ты съебался, то ли, что лично ему не отчитался о своих передвижениях, то ли его чисто выбесило, что тебе группа и тур пофигу… – Мне было не пофигу, – объясняется Пауль. – Я не думал, что это прям вот такая трагедия, если я отойду, и поэтому надо ему сообщить. Хотя мое отсутствие он по-любому бы заметил, мы ж в одном номере жили. – Он волновался. За тебя. Очень. – Пиздишь! Чтоб наш Риха волновался за что-либо, кроме своей драгоценной задницы?.. Флаке злорадно гыгыгыкнул: – Слуш, Пауль, ты сидишь ближе к двери, можно попросить тебя поставить чайник? А то что-то стало холодать. – Можно, – улыбнулся Пауль. – И уберу-ка я отсюда кастрюлю. Что не доели, сожрем завтра. – Ты просто прелесть, когда накуренный, – констатировал Флаке и укутал плечи в покрывало. Пока чайник закипал, Пауль совершил пару рейсов с балкона на кухню и обратно: унес кастрюлю с картошкой остывать, принес чашки и блюдца с печенюхами и смородиновым джемом. Флаке курил и скидывал пепел в свою тарелочку, и Пауль пристроил вторую на пол возле своего кокона тоже в роли пепельницы. И тут возникли непредвиденные проблемы. – Флаке, чай в пакетиках, какого черта? Где обычная заварка? – взвыл Пауль. – Мне внезапно захотелось, – отозвался Флаке с балкона. – Оно вроде бы удобнее… – Купил бы и такой чай, и такой, вот и пробовал бы на здоровье, а я заварил бы нормальный! – Пауль опустил чайник на свои одеяла, пусть уж местечко нагреется заодно. – Он дешевле, – признался Флаке. – Он точно такой же, как ты всегда покупаешь, только в пакетиках, та же фирма. – С каких пор мы экономим? – Ну, прости меня, Пауль. Я завтра же куплю тебе обычную заварку. А сегодня поэкспериментируем. – Экспериментатор херов, а что нам еще остается? Хрен поймешь, что с этими пакетиками делать! – Пауль возмущенно потряс упаковкой чая перед носом друга. – Блять, Пауль, не драматизируй на ровном месте, что с ними можно сделать? В ухо засунуть? – Ну, мало ли… А помнишь, как нам в Америке рассказывали, что в инструкциях к бытовым приборам пишут: не запирать домашних животных в холодильнике или стиральной машине? – Ага, рассчитано на идиотов. – Не просто на идиотов, а на идиотов с адвокатами! – Лучше б некоторые немцы писали, что когда уходишь из дома, то электричество выключается… – У Флаке был печальный опыт взаимодействия с современной техникой. – А как правильно заваривать чай в пакетиках? – Пауль жадно закурил. – Нужно сначала класть пакетик, а потом заливать водой, или наоборот, опускать его в воду? – Пффф, разве Пауль Ландерс делает «как правильно», а не «как хочется»? – изумился Флаке. – Посмотри на упаковке, там, наверно, есть рекомендации. И указано, что нельзя сосать пакетики, запивая их кипятком, во избежание ожогов слизистой… – Да кто тебе сказал, что я буду делать «как правильно»? – Пауль покрутил упаковку. – Написано, но так мелко, что в темноте не разберешь. – Дай, с моей близорукостью, возможно, я прочитаю. – Кристиан даже очки снял. – О, тут рисунок! – И что там? – В чашку, где лежит пакетик, льется вода, – прилежно описывает Флаке. – Сто градусов, двести миллилитров, три-пять минут. Ну все, заваривай уже, а то я замерзаю. На чем мы остановились? Пауль перебрал про себя недавние реплики. Кажется, последнее, о чем он говорил, была задница Рихарда. В качестве ответа на вопрос Флаке это никак не годилось. Тем временем Кристиан бормотал: – Что-то у меня в голове осело, какая-то мысль оборвалась… Нет, все-таки хорошо, что мы присоединились к Рихарду. За это я должен тебя поблагодарить, Пауль. – Не представляешь, чего мне это стоило, – Пауль заткнул себе рот сигаретой. – Аааа, вот, – вспомнил Флаке. – Мы рассуждали о дисциплине! – Кстати, про дисциплину. Как считаешь, что из недоделок взять на концерты? – На мой взгляд, либо Sehnsucht, либо Eifersucht, – Флаке увлеченно налегает на печеньки. – Твое мнение? – Надо довести до ума Biest или Feuerräder. – Почему? Пауль пораскинул мозгами: – В них больше энергии. И с точки зрения вокала они проще. Чтоб Тилль ничего не запорол. – О да, там практически нечего запарывать. Но в смысловой части они сильно проигрывают, – заметил Флаке. – Народ на наших выступлениях интересует что угодно, кроме текстов песен, – поделился своими соображениями Пауль. – Тебя это огорчает? – Не знаю. Но Тилля задевает. Он излишне переживает за лирику. Короче, ты предлагаешь привнести в концерт ментальную нагрузку, а я – движ. – Кто бы сомневался, – Флаке по-доброму лягнул Пауля ногой. – Посмотрим, что по таймингу, чтоб в лимит времени вписаться. – Одна-две минуты – никакой разницы… – Через три дня в Эберсбрунне – да, – проговорил Флаке. – Но это же, по сути, напрямую подготовка материала к следующему альбому. А на диске секунда записи стоит сотни марок. Они помолчали, проникаясь сказанным. Пауль отхлебнул чай, потом спохватился, извлек пакетик из чашки и скинул его на тарелочку-пепельницу. Кристиан наблюдал за его манипуляциями: – Олли как-то брякнул, что Biest не очень подходит для выступлений, из этой песни не устроишь шоу. Поэтому она так хорошо идет под разогрев, прологом. Я тоже думаю, в основной массив нашего концерта ее трудно впихнуть. – Доработаем! – Пауль набрал полную ложку джема. – А я не в восторге от необходимости пахать на новый альбом, когда этот еще не раскрутили, – заныл Флаке. – Нас с тобой и спрашивать не станут, – Пауль отреагировал на это философски. – Ткнут носом в черновики и скажут – чтоб через три недели в Праге это было в пристойном виде. И мы разобьемся в лепешку и сделаем, потому что иначе Риха разобьет в лепешку нас и сделает так, как захочется ему. – И мы опять возвращаемся к Рихарду. – Флаке выудил пакетик из чашки, закапав свое одеяло. – В группе мы ищем единое общее решение там, где оно у каждого индивидуальное. Это тебе ничего не напоминает? – Коммунизм? – Пауль вздрогнул от своих слов. – Во-во. – Флаке многозначительно поправил очки на носу. – Но ведь ты же не будешь спорить, что вшестером у нас получается круче, чем в одиночку, вдвоем или втроем, как в Feeling B? – А ты был бы готов продолжать со мной Die Magdalene Keibel Combo? – Я не жалею, что завязал с другими проектами, – признает Пауль. – А я жалею иногда, – Флаке аккуратно посасывает горячий чай. – Наша коллективность подавляет мое творческое самовыражение. – Ну, я за себя скажу, если бы Риха не поставил меня перед выбором, я бы не смог взяться за ум. – Он же тебе конфетку предложил вдобавок, бонусом, – Флаке не скрывает свой сарказм. – А вот почему я в Rammstein, я до сих пор не всегда понимаю… – Во-первых, куда же я без тебя, своего самого близкого друга? – Пауль погладил Флаке по колену. – Когда выяснилось, какую музыку Рихард удумал со своей группой, я, разумеется, не захотел это пропустить. И с тобой везде лучше, чем без тебя. А если у тебя еще и синтезатор с собой, так вообще чума, какая песня без синтезатора… – А во-вторых? – А во-вторых, не будь у Рихарда этой конфетки, то хрен бы с два у нас с ним разговор зашел о том, чтоб работать вместе. – Даже так? Пауль помедлил – стоит ли вываливать на Флаке все? Хотя, конечно, кто-кто, а Лоренц никому не разболтает... Он осторожненько начнет издалека, а Флаке и сам об остальном догадается. – Когда-то я был очень – ОЧЕНЬ! – зол на Круспе, – Пауль полез за печеньем и поглядел на Флаке. Тот без комментариев отсалютовал ему чашкой – белой в красный горошек. Пауль кивнул и макнул печенье в джем на блюдечке с такой же расцветкой. – Тогда я не знал, насколько он педантичен в некоторых вопросах. Когда я это в Rammstein дотумкал, то было поздно загибать, что лыжи не едут, – Пауль горько усмехнулся. – А к тому моменту, как он меня пригласил в группу, мне было известно, что он задавака, выпендрежник, истеричка, выскочка, эгоист, плюс самомнение выше Маттерхорна… – … и друг Кристофа Шнайдера, – невинно-ангельским тоном уронил Флаке. Пауль только засопел – что-то говорить на это было излишним, – и заварил себе еще чай. Флаке подсказал: – Пять минут теперь ждать, может, тогда и пиво нам принесешь? – Хорошая мысль! – и Пауль снова отправился на кухню. Влюблен ли он еще в Шнайдера? И не влюблен ли он уже случайно в Рихарда? Пауль сосредоточенно пялился в недра холодильника. Ну, они с Рихардом трахались. Несколько раз. И прекратили собачиться – показатель того, что все серьезно, как никогда, потому что поебушки с Алешей не мешали им периодически ссориться в пух и прах. И да, Пауль может себе не врать, ему нравится трахаться с Рихардом. А Кристоф… Ну, смотреть на него Паулю никто не запретит. Они играют в одной группе и, судя по подписанному контракту, разбежаться так, как Feeling B, не смогут, даже если кое-кому попадет вожжа под хвост. Паулю в ближайшую пятилетку можно не бояться, что Шнайдер исчезнет из его жизни. Хоть какая-то стабильность на этом фронте присутствует. Опять же, у Шнайдера все хорошо – он вполне наслаждается своим местом в Rammstein. Он с удовольствием работает, улыбается, шутит, не материт Пауля вслух и иногда выглядит таким дружелюбным, словно между ними отродясь не было дрязг, как будто они… друзья. Этого ли ты хотел, Пауль? Ну, это определенно больше, чем ничего. – Если честно, – Пауль сунул Флаке бутылку и уселся, опять закутавшись в одеяло. – Я тогда в принципе не понимал, как они могут быть друзьями, потому что они как с разных полюсов. Думал, что просто соседи по хате. – Мы с тобой тоже соседи по хате, – заметил Флаке. – Мне кажется, трудно жить в одной квартире и не сделаться друзьями. Это же очень тонкое искусство – с кем попало не получится. Нужно иметь желание ладить и искать компромисс в совместном бытии. Как у нас. – Прежде, чем стать соседями, мы с тобой вместе играли и подружились. – Я о том, что долго притворяться паинькой невозможно, вылезет характер. Уже по тому, как человек орет из сортира «Занято!», ясно, сработаетесь вы или нет. – Как же Рихард уживается с Оливером и Шнайдером? – Пауль задает риторический вопрос. – Но вот как-то уживается. И пока у них никого не удушили подушкой. – Я бы внес поправку в это утверждение, – Пауль выбирает между чаем и пивом и все-таки открывает бутылку. – Я скорее поверю, что они когда-то кого-то там угандошили по предварительному сговору и сбросили труп в Шпрее, потому что так сплотить настолько непохожих людей может лишь общее преступление. И я сейчас отнюдь не про воровство из магазинов. – Шутки у тебя, – хмыкнул Флаке. Пауль продолжает откровенничать: – Единственная ниточка, которая мне могла помочь подобраться к Шнайдеру – этот блядский Круспе. Ну, я знал, что у них есть басист, но чтоб этот парень разговаривал, я ни разу не видел, так что Олли я из плана сразу вычеркнул. Они втроем что-то мутили целыми днями – мы приходим в клуб, они уже репетируют, мы уходим на концерты, они еще репетируют, а если я заглядываю к ним: «А что это вы тут делаете, а?», в меня летят вопль Рихарда «Нахуй пошел!» и барабанная палочка. – К октябрю Рихард отвечал тебе не «Добрый день» или «Добрый вечер», а «Добрый нахуй», – вспоминает Флаке. – Я удивлялся, как ты это терпишь? А потом они переехали с репетициями и перестали мозолить нам глаза. И я решил, что ты успокоился. – Да я только тогда и завелся по-настоящему. Куда они слиняли, наши был не в курсе, все, что касалось этой замутки Рихарда, хранилось под грифом «Секретно». Но однажды, когда я об этом обмолвился, Юрген сказал, что один раз на их репетиции был солист – он слышал его дикий рев. Вроде бы из Шверина, не из местных. И я поехал в Шверин к надежному человеку, который мог что-либо знать про солиста в новой группе Круспе. И попал. – Прямо в яблочко, – Флаке отпил пива в честь Тилля Линдеманна. – Подфартило. Тилль сдал мне Риху с потрохами: и адрес, где они репетируют, и про конкурс, и про то, что они размышляют, не взять ли еще одного гитариста. Это был мой шанс. – А я-то думал, какого хера!.. Нет. Не так. Я был уверен, что это все случайность, Шнайдер тогда говорил, что ты напоролся на Рихарда и пригласил его к нам на свой день рождения... – Да я эту случайность неделю готовил. Пока отыскал, где они тусуются, пока приметил, когда начинают. Потом подкараулил Рихарда, типа, я мимо пробегаю. А приходи-ка ты, Риха, ко мне на День рождения! Давай, заруливайте ко мне после вашей репетиции, я уже всех позвал, весь город сегодня у меня! И приводи своих парней, ждем вас, Шнайдер тебе покажет куда, буду рад. Рихарда нужно было обязательно заманить к нам и напоить, чтобы втереться к нему в доверие. – С тем же успехом ты мог накачать его и в баре. – Нет, Флаке, как бы он ни набухался, играть то, что они делали для конкурса, он бы нигде не стал. А дома все свои, да и неудобно послать нахуй именинника… – Ты все просчитал до миллиметра! – ахнул Флаке. – Я не учел лишь одного… – Шнайдер. – Шнайдер. – Пауль деликатно объехал тему того, что и в самой страшной, самой нелепой фантазии не мог представить, что Алеша назло ему выкинет на этой попойке. – Но, несмотря на то что он был против, мы здесь. – И как Рихард его уломал? – Тайна века! Он мне не рассказывал. А я ему не рассказываю то, что рассказал тебе. Это только между нами. – Я – могила! – заверил Кристиан. – Если что-нибудь кому-нибудь ляпнешь про это, то да, однозначно, я тебя закопаю. – Пауль, у тебя еще почти полбутылки пива, ты со мной не поделишься? Шантажист несчастный. – Дай чашку, отолью тебе чуток, – предложил Пауль. – У меня там чай. – В моей тоже… Допьешь? – Потом. Не хочу мешать чай с пивом, – занудствовал Флаке. А как они чай с кофе мешали, так норм было… – А ты вылей! Флаке уже собрался было выплеснуть остатки чая с балкона, но передумал: – Не, палевно. Вдруг та тетка с четвертого этажа заметит и настучит полиции? Весь дом мечтает, чтоб мы отсюда съехали, соседи только и ждут, чтоб мы прокололись на какой-нибудь хуете. В наше время трудно предугадать, за что тебя могут штрафануть. Точнее, штрафануть тебя могут за что попало. Так что я лучше это… Подвинь копыта, дай пройти… Он ушкандыбал на кухню, принес стакан и снова устроился в ворохе одеял. Пауль щедро отлил ему пива. – Блять, хотели по-спартански поужинать, а в результате опять гора грязной посуды! – пробурчал он. – Стареем, – сделал вывод Флаке. – И джем не из банки ложкой, и печеньки не из надорванной пачки. – Да я знаю, что сам виноват, – Пауль переставлял блюдца и чашки на табуретке. Они еще пообсуждали песни, допили пиво, допили чай, доели печенье, Пауль отлучился в сортир, а когда вернулся, обнаружил, что Флаке задремал, уютно свернувшись в одеялах. Нет, с этой польской марихуаной что-то не то. Больше не надо покупать у Филиппа. Пауль слизнул с блюдца остатки джема и подошел к зеркалу в коридоре. Вот этот парень в отражении – такой же, как он, или его абсолютная противоположность? У него те же проблемы, что и у Пауля, или у него нет никаких проблем? Чего он хочет? Догадывается ли он, куда иногда заводят сбывшиеся желания? А если там, в Зазеркалье, желания не исполняются вообще? И тут в дверь постучали. Пауль сначала напугался, а затем очень удивился: час был совсем не подходящий для внезапных визитов. Приятели знали, что они на гастролях и будут не раньше пятого. На соседей тоже не похоже, они с Флаке нынче на редкость прилично себя ведут, нет никаких оснований для жалоб или вызова полиции из-за нарушений общественного порядка. Только если кто-то унюхал, что запах травки идет именно с их балкона… – Кто там? – этот вопрос всегда казался Паулю тупым, но сейчас он решил подстраховаться. – Свои! – раздался глухой голос в гулкой тишине подъезда. – Свои в такое время дома сидят, телевизор смотрят! – упрекнул его Пауль. – Пауль, это я, Шнайдер. Вы там ебанулись, что ли? Открывай! Пальцы не слушались и тряслись, пока Пауль отпирал замок: – Привет… Проходи. – Здорово. Что, не ждал? Пауль собрался с духом и бодро выдал: – Вот тебя да, не ожидал увидеть, неужели ты по мне соскучился? – Да нихуя, – Шнайдер повесил куртку на крючок и прошел в кухню. – Меня Риха прислал. Пришло письмо от Эму, ну, помнишь, он же с тобой по телефону говорил? – А, это? Концерты третьего и четвертого? Шнайдер сел на табуретку, поставил локоть на стол и подпер подбородок ладонью. – Точно, – сказал он. – Все согласовано и расписано, так что в пятницу около половины первого мы за вами заедем. Вещей берите на два-три дня, возвращаемся в Берлин в воскресенье, гнать по трассе не придется – ночевка нам тоже организована. – Просто шикарно! А водителя не дают в комплекте? – Нам уже стоит этого требовать в контракте? – Мммм, пожалуй, рановато, – признал Пауль. На улице загавкала собака. – А где Флаке? – интересуется Шнайдер. – На балконе, – отвечает Пауль. – Мы травку курили, его развезло, и он заснул. – То-то я думаю, чего с тобой такое, – рассмеялся Шнайдер. – А ты накуренный, оказывается. Он там не околеет? Нам все еще нужен клавишник. – Он в одеяло укутан, надеюсь, за пару минут с ним ничего не случится, разве что рухнет вместе с балконом. – Да и хрен с ним. Сам окей? – Более чем. Шнайдер нынче странный – в его голосе сквозят легкая грусть и сомнения. Хотя не исключено, что у Пауля из-за марихуаны создается впечатление, что Шнайдер глядит на него по-особенному, с примесью непонятных, непривычных для их общения чувств. Не было традиционного для периода их сосуществования в Feeling B затравленного выражения лица – покорного, поглощенного ощущением своей никчемности и вины. Не было тревожной настороженности перед словесным ударом или издевкой. Не было мучительного для самолюбия Пауля презрения или гнева. Не было жажды отплатить той же монетой – съязвить, толкнуть. Было нечто, для чего у Пауля в его теперешнем состоянии не находилось описания. Надо как-то избавляться от своей речевой беспомощности. – Выпьешь чая? – спрашивает Пауль. – Ого, что же такое экзотическое вы курили, что ты предлагаешь мне чай? – иронизирует Шнайдер. – Ну, раз больше ничего нет, и то давай сюда. Пауль набирает воду в чайник и ставит его на плиту: – Не то чтобы совсем ничего… Там, кажется, у Флаке где-то портвейн… Мы вот к шести проспались, и Флаке помчал в супермаркет, чтоб успеть перед закрытием что-нибудь на ужин урвать. Притащил то, что попало под руку в магазине, и косяк на десерт. А чай вообще – в пакетиках, прикинь? – Есть ли вам еще куда падать? – театрально ужаснулся Шнайдер. – Позорище. Вы так скоро и до упаковок с нарезанной колбасой докатитесь! – Ой, и не говори, кошмар. – Пауль вблизи Шнайдера робеет и присаживается на подоконник. – Он, небось, и молоко с пониженным содержанием лактозы купил. – Тьфу, ты где таких слов нахватался? Молока он не купил, – сказал Пауль. – И я подозреваю, это из-за того, что молоко с пониженным содержанием лактозы в магазине к вечеру кончилось. – Трындец, – огласил диагноз Шнайдер. – Он пиво взял, но мы его выпили, так что пардоньте, угостить особо нечем. Зато чай имеется. – Пиво хоть не безалкогольное? – Нет. – Слава богу, вы еще не окончательно потеряны для общества. Пауль сходил на балкон, накрыл Флаке дополнительно своим одеялом, принес оттуда чашки, сполоснул и кинул в них по пакетику. Шнайдер внимательно наблюдает за ним. – У вас как дела? – Пауль треплется ни о чем. – Очухались? Отдохнули? – Да нормально у нас все. Только одно «но» – Тилль храпит, как слон. Ну, я не знаю, храпят ли слоны, а вот Тилль… Как Рихард спит с ним на диване, ума не приложу. Я б уже от вибраций на пол свалился. – А чего Тилль домой не укатил? – Пауль снова отходит к окну. Шнайдер болтает с ним о пустяках, вместо того чтобы сообщить информацию об отъезде и отчалить. Это… не укладывается в его картину мира. Все должно было быть не так. Подозрительно как-то. – Он решил, что незачем, дольше туда-сюда промотыляется. Лучше пересидеть два дня, а потом, после концертов, неделю провести в Шверине. Чайник вскипел, Пауль разливает воду по чашкам: – Нужно подождать три-пять минут... И тут Кристоф схватил его за край футболки: – Как скажешь, – он медленно кивает, смотря Паулю в глаза. Но при этом так и держит за одежду. А ведь Шнайдер всегда старался его не трогать – и в прямом смысле, и в переносном. И Пауль, если честно, мог его понять. Кристоф и теперь фактически не прикасается к нему. – Что такое? – растерялся Пауль. – Хорошо, что Флаке нет, – невпопад отвечает Шнайдер. – Пауль, я хотел поговорить. С тобой. Серьезно. Когда в последний раз Шнайдер сам добровольно хотел с ним поговорить? Кажется, никогда. По крайней мере, Пауль ничего не мог вспомнить. Ну, не считать же тот эпизод на гастролях, когда он кинулся вдогонку за Рихардом, а Шнайдер кинулся вдогонку за ним и какого-то хрена предложил свою кандидатуру для участия в коллективной афере с Флаке в главной роли. Или то, как он чуть раньше выпытывал у Пауля про их с Рихардом пребывание в деревне. Но да, там было серьезно… Блять, хоть бы между ними в подтексте не нарисовался Риха! Это было бы уже чересчур. Кристоф едва заметно дергает Пауля за футболку, мол, подходи поближе. Пауль вертит головой, размышляя, как бы пристроить горячий чайник, чтоб Шнайдеру не надо было разжимать пальцы. Ему не хочется, чтобы Кристоф его отпускал. До плиты не дотянуться, до табуретки, на которой лежит маленькая подстилка из испорченного молью свитера, тоже, на стол нельзя, клеенку нахер расплавит. Тогда Пауль ставит чайник на пол, к дальней от себя ножке стола. Этой старой напольной плитке ничего не сделается, она ядерную войну переживет. Зато руки у него теперь свободны. Можно положить ладони Кристофу на плечи, обе сразу, для надежности, чтоб не убежал и все-таки сказал хоть что-нибудь, а то повисла пауза, и Пауль вообразил себе невесть что... Нет, неправда. У него нет никаких идей насчет того, о чем Шнайдер собирался поговорить. Но вот Пауль стоит перед ним, упираясь коленом ему в бедро, поглаживает его по шее, что должно действовать успокаивающе, и это все… нереально – не с ним, не с Паулем Ландерсом, не в этом мире. Потому что в этом мире, по эту сторону зеркала, Кристоф ему этого отродясь не позволял. Крыша едет, сто пудов. Ох, не пора ли завязывать с травкой? – Я слушаю, – выдавил Пауль. В такой позе он выше, и это приятно. – Ты… – Шнайдер неловко скалится и сжимает ткань в кулаке. – Что, Шнай? Продолжай. – Наверно, и начинать не стоило. – Болезненную гримасу сменяет вялая улыбка. – Какой же я кретин… – Шшшш, все хорошо, не ругайся, – Пауль чертовски волнуется. – Что ты хотел? Шнайдер в отчаянии наклонился и уткнулся макушкой ему в живот. – Пауль, – его голос дрожит. – Я понимаю, как это глупо… Но ты тогда сказал… Я хотел… Может быть, ты… я… мы… Извини… Не получается. – Посмотри на меня, пожалуйста, – попросил Пауль. Кристоф поднимает голову. – Давай как в Нью-Йорке, – шепчет он и проводит Паулю по губам. И Пауль нежно целует его. Где начало, там и конец. Только бы он не передумал, не стал отбиваться, и так ведь себя накрутил до предела, еще немножко – и заискрит так, что фейерверк на Heirate mich отдыхает. Удрать ему, конечно, будет трудно: куртка, дверь, замок… – Ты сладкий, – с облегчением выдохнул в поцелуй Шнайдер. – Это из-за джема, – объясняет Пауль. – Ага, – Шнайдер берет его руку и кладет себе на грудь, на сердце. Нет, Пауль не ощущает биения, о котором часто пишут в дамских романчиках, но ему очень нравится, что теперь так можно. Это правильно и красиво. Время замирает, вселенная перестает расширяться, молекулы останавливаются, живые клетки застывают, и сквозь это все до Пауля доносится эхо Большого взрыва: – Еще! – говорит Шнайдер и приоткрывает рот. От этого в мозгу у Пауля происходит короткое замыкание. – Так? – уточняет он и обводит губы Кристофа своими, мягко прикусывает нижнюю, потом настойчиво проникает языком и зажмуривается от удовольствия. С пола поднимается холодок. Шнайдер отвечает и не торопится отрываться. Чистый кайф. Все портит грохот битой посуды. – Ой! Застигнутые на месте преступления, они синхронно оборачиваются к дверям кухни. Все вокруг усыпано осколками, Лоренц зажимает рот ладонью. На ногах у него надеты лишь тонкие носки. Деваться некуда, сам себя в ловушку загнал. – Вашу ж маму! – озлобленно произносит он. – Проклятая плитка, что ни уронишь, все вдребезги! Шнайдер смущенно облизывается, Флаке не менее смущенно морщится, притворяясь, что ничего такого не застал, а Пауль обозревает поле битвы. – Ну что, дружок? – ехидно вопрошает он Флаке. – У меня очки запотели, – врет тот. – Ты мне зубы не заговаривай! Я выиграл! – одернул его Пауль. – В смысле? – истерично охнул Шнайдер. – Я проспорил Паулю сто марок, – обреченно объясняет Флаке. – У нас было пари, что из сервиза мы быстрее ухайдокаем – чашки или блюдца. Как видишь, все блюдца я сам и расколотил. – А чашки-то – вот они, целехоньки, – Пауль с гордостью демонстрирует стол. – Две тут, еще одна в шкафу. Кстати, – обращается он к Шнайдеру. – Пакетики можно уже и вынуть, пять минут прошло. А ты, Флаке, стой здесь, пока я не подмету. Он идет за совком и веником и слышит, как Флаке грозно допрашивает Шнайдера: – Какими судьбами у нас? – Риха велел вам новости передать, – сухо отвечает тот. – Письмо от Эму насчет выезда на выходных. – Передача информации у вас с Паулем как-то странно выглядит. – Мы чай пьем, – оправдывается Шнайдер. – То-то я и смотрю. Это теперь так называется? – Флаке выпрямляется, уперев руки в боки. – Прекрати свои подколки, а? – просит его Пауль. – И без того, знаешь ли, весело. – Я чувствую себя лишним на этом празднике жизни! – пафосно заявляет Кристиан. – Третьим лишним! Пауль ссыпает мусор в ведро и вручает ему совок и веник: – Тогда отнеси на место и не возвращайся. – Не больно-то и хотелось! – и Флаке покидает кухню гордо, как генерал, которого союзники вынудили подписать капитуляцию, а если б не они, то он бы всем дал жару. Шнайдер придвигает чашку поближе к себе. Пауль спохватился: – Будешь джем? Смородиновый? У нас почти целая банка. Шнайдер отхлебывает чай, мотает головой отрицательно и поджимает губы: – Нет, спасибо, Пауль, мне джема на сегодня достаточно. Пауль садится напротив и молча рассматривает его. Шнайдер прячется от его ненасытного взгляда за чашкой, то и дело отворачивается к стене, но, не в силах противостоять желанию как-то закрепить свой решительный шаг, протягивает руку через стол и переплетает с Паулем пальцы. – Тебе придется свои барабаны везти, – говорит Пауль. Надо же о чем-то трындеть, когда Флаке нагло подслушивает. – Ох, блять, не напоминай! – рассмеялся Шнайдер. – Я уже привык к тому, что насчет установки париться не надо. – А книжку твою я в поезде дочитал, – сообщает Пауль.– Заберешь ее, раз уж пришел? Шнайдер встает: – Не сейчас, давай как-нибудь в следующий раз. А я пойду-ка лучше домой. Самое главное я тебе сказал. – О, да… – Пауль безуспешно давит неадекватную улыбку, пока Кристоф одевается, и уже в коридоре лукаво намекает: – То есть, я так понимаю, у нас будет следующий раз. Звучит оптимистично. Шнайдер вместо ответа нажимает ему на кончик носа: – До встречи в пятницу! – и уходит. Едва Пауль запер за ним дверь, как из своей комнаты высунулся Флаке: – И чего он хотел? – Чего он хотел? Миллион долларов, естественно. И вертолет. – Ландерс, блять, колись! – Да ты же сам все видел. – У Пауля, кажется, впервые в жизни нет слов. Он даже осмыслить-то произошедшее внятно не может, что уж об остальном говорить. – Как думаешь, что все это значит? – докапывается до него Флаке. Пауль разглядывает потолок: – Я думаю, это значит, что посуда бьется к счастью.