Du hasst

К полуночи Пауля одолело беспокойство, что все идет по пизде. Ну, или если конкретнее, что Рихарду плохо. Даже с поправками на обычную ебанутость Круспе, с ним было что-то не так. Пауль привел Рихарда в домик под непрекращающуюся матерщину. Тот, скинув промокшие насквозь ботинки на пороге, потопал в ванную, оставляя на полу влажные следы, и через пару минут заорал: «Пауль, иди сюда!». Пауль уже вообразил, что Рихе и дальше не везет и там еще и водонагреватель не работает, но все оказалось прозаичнее. Рихард стоял в потоках воды в нише для душа, а возле тумбочки под раковиной валялись его джинсы. «Прошу тебя, повесь их у печки, авось до завтра высохнет, – попросил Рихард вполне вменяемым тоном, видимо, горячая вода пошла ему на пользу, и он чуть-чуть оттаял. – И ботинки, пожалуйста, тоже». Пауль подобрал джинсы, отжал их с крыльца и, приоткрыв заслонку, развесил на спинке стула, поставленного максимально близко к печке, чтоб гарантировать прогрев. Обувь, конечно, так легко не просушишь, и Пауль, набив ботинки газетами – вот и в хозяйстве пригодилось! – пристроил их под стул. Потом он сгонял в сарай за топливом и к моменту, когда Рихард вышел из душевой, вскипятил чайник. Короче, старался организовать комфортные условия. Проблема была в том, что почему-то Рихарду это все нихера не помогало. Рихард переоделся в спортивный костюм, молча выпил стакан чая, посидел возле огня в гостиной на диване, принес коньяк, даже налил Паулю, что можно было бы считать за некий акт примирения, сходил наверх за свитером, опять уселся у печки, допил коньяк, укутался в плед... и продолжал дрожать. На какое-то время создавалось впечатление, что ему лучше, как вдруг Пауль замечал, что он снова трясется. Рихард, уловив его волнение, натянул рукава пониже, а затем и вовсе спрятал руки под мышки, отчего вид у него сделался еще более несчастный. Пауль попытался шуткануть, натолкнулся на колючий взгляд и заткнулся. Было понятно, что Рихард сдерживается, чтоб не допустить ссоры, и Пауль не хотел усугублять ситуацию, но просто смотреть на вибрирующего от гнева и холода Рихарда было тяжело. – Давай диван передвинем, – предложил Пауль. Рихард идею одобрил, и они переставили его от стены под окном вплотную к печке. Рихард, нахохлившись, устроился в подушках, одним боком к огню. Пауль тоже принял душ, а, вернувшись, обнаружил, что Рихард включил радио и сменил обогреваемый бок. От Пауля не укрылось и то, что, пока его не было, Рихард выхлебал еще кружку чая и вывернул многострадальные джинсы наизнанку – для эффективной просушки. В комнатке, освещаемой маленьким ночником в углу, было уютно и тепло. Если б в ней не было Рихарда, было б вообще зашибись. – Как ты? – спросил Пауль. Рихард шмыгнул носом. – Риха, ты не думай, что я тебя прогоняю или еще что, но ты это… спать-то планируешь? Рихард вздохнул. Блять. Одно сплошное блять ростом метр восемьдесят и весом восемьдесят. Пауль решил, что щепетильность ему ни к чему – он не собирается миндальничать с Рихардом и носиться с ним как с тухлым яйцом, мы тут все взрослые люди. – Ну-ка! – Пауль наклонился над Рихардом и потрогал его лоб. Если температура у него и была, то от такой не умирают. Рихард вяло оттолкнул его руку и досадливо нахмурился, и эта пассивность озадачила Пауля гораздо сильнее. Рихард Круспе должен был бы его пнуть и облаять за нахальные приставания, а не понуро уворачиваться. – Будешь здесь спать, а мне в спальню переместиться? – вытягивает Рихарда на болтовню Пауль. – Ну, получается, что другого выхода нет, – признал тот и вздрогнул. – Че, тебя еще знобит? – не удержался со своими скользкими вопросами Пауль. – Да изнутри как-то… морозит, – Рихард откидывает плед, всем своим видом показывая готовность пойти на чердак, забрать оттуда свои вещи и переехать вниз, поближе к теплу. Пауль читал на его лице, как в раскрытой книге. – Может, тогда попробуем метод эскимосов? – сказал он. – Намазаться оленьим жиром, что ли? – Нет, это когда один эскимос замерз под одеялом, а второй замерз, потому что у него одеяла не было, а два эскимоса под одним одеялом остались живы, – объяснил Пауль. – Двинь-ка жопой! – хлопнул он по дивану. У Рихарда во взгляде промелькнуло что-то вроде «А не охуел ли наш Ландерс вконец?» Пауль не позволил этой мысли оформиться в его голове во что-то связное и осознанное, запрыгнул на диван, полусел-полулег на подушки и потянул его на себя. Широченная мощная спина Рихарда сопротивлялась целых три секунды. На четвертой Рихард, вместо того чтобы одним махом рухнуть на Пауля и задавить его насмерть, робко поддался и опустился рядом с ним. Пауль набросил поверх них обоих плед и начал тщательно потирать Рихарда, тихонько приговаривая: – Вот и хорошо, вот и ладненько… Сейчас мы тебя согреем… – Подлизываешься? – спрашивает Рихард. – И не смей думать, что я заглаживаю свою вину, ты сам упал. Но это не значит, что я не могу тебе помочь. – Помощничек нашелся, – фыркнул Рихард. – Угу, я такой, можешь даже сказать «Спасибо, Пауль». Спорим, что у тебя от этого хуй не отвалится? И еще один не вырастет? Рихард рассмеялся, и Пауль ощутил, как его каменные плечи немного расслабились. – Ты, Риха, перекратил хотя бы на полчаса выеживаться, дал бы мне тебя посильнее растереть, полегчало бы. – Растереть? Спиртом, что ли? – задается вопросом Рихард. – Жалко на это бухло тратить. – Я имел в виду чисто механическое воздействие, – ответил Пауль, водя ему по бокам. – Ты, конечно, по жизни отмороженный, но не настолько, к тому же алкоголь при переохлаждении вредит: сначала сосуды ненадолго расширяются, а потом резко сужаются, в клетках крови лопаются мембраны, и в организме происходит всякая херь, не стоит на ночь... А ты завтра должен нормально отыграть. Поэтому будь умничкой, согревайся и ложись спатеньки… – Второй раз за сегодня от тебя это слышу. Я всегда нормально отыгрываю. – Риха, ты себе льстишь, но мы не об этом. Рихард повернулся к Паулю, и в его глазах заплясали отблески огня из печки: – А о чем? – Скажи мне, друг мой Рихард, чего ты взъерепенился с ужином? Правда, было впадлу со мной за одним столом сидеть? – Не с тобой буквально, а в принципе с кем-то, – медленно проговорил Рихард. – Какая-то непонятная грусть накатила. Захотелось поесть без свидетелей, а то мы все время вместе, большой компанией, по кафе да по ресторанам, культурненько... – Ну, пожрать руками с газеты, не заморачиваясь, как это выглядит со стороны – в этом есть определенная прелесть, – согласился Пауль. – Типа того, – Рихард опять вздрогнул. – Что ж такое-то, – ругнулся Пауль. Этому раздолбаю ничего не помогает! Если только попробовать прямо по коже, а не через одежду. – Ты куда полез? – возмутился Рихард. – Что, щекотки боишься? – Пауль забирается ему под свитер. – Может, еще подрочишь мне? – А ты тогда быстрее согреешься? – любезно уточнил Пауль. – А если я скажу, что да, быстрее, ты подрочишь? Разговор пошел явно не туда. – У самого уже сил нет? – ехидничает Пауль. – Или привык, что тебе кто-то дрочит? Рихард дергается вверх, пытаясь вырваться из его объятий, но Пауль слишком далеко зашел, и Рихард криво заваливается набок, придавив его ладонь. – Ох, как же меня все заебало! – шипит он. – Блять! – Пауль настойчиво тащит его назад, к себе. Если Рихард сейчас встанет и уйдет, то это будет фатальная ошибка, тогда они больше не смогут играть на одной сцене, и все покатится в тартарары, не успев толком начаться. Пока они на этом диване, у Пауля есть еще какой-то крошечный шанс обратить все в прикол, и он постарается не довести до такого идиотского финала их совместную музыкальную деятельность. И знает ведь, что Рихард заводится с пол-оборота, достаточно одного неудачного слова, одного дурацкого жеста, но испытывает его нервы на прочность! Никакого чувства самосохранения. – Риш, Риш, прости! Они сталкиваются локтями и коленями, путаются в пледе, раскидывают подушки, диван скрипит. – Оставь меня, нахуй, в покое! – Риш, я глупо пошутил, извини… – А я, мать твою, не шутил! Пауль хватает Рихарда за воротник свитера освободившейся рукой, заставляя посмотреть себе в лицо: – Что? – Ненавижу тебя! – Это не новость, что ты меня ненавидишь, – Пауль гладит Рихарда по щеке. – Это вот вообще ни разу не новость… ни для кого… Рихард испуганно моргает, когда Пауль ведет ниже – по шее, по груди, по животу, и болезненно скалится, когда Пауль касается резинки его штанов. – Хочешь, подрочу тебе? – шепчет Пауль. – Хочешь? Иди сюда… Слуш, Пауль, давай честно, ты же мечтал об интиме с коллегой по группе – правда, с другим. Это не первый раз в твоей жизни, поздно притворяться, что шокирован, но если вы более-менее ладите по работе, то и в сексе можно найти общий язык. Рихард – не Алеша, вряд ли он так же опытен в постели с парнями, как и с девчонками, но по крайней мере он хотя бы не кажется холодным и неприступным, как Шнайдер… И, черт возьми, Рихард на его вопрос сглатывает и едва заметно один раз кивает – это «да». Нехрен спрашивать, если не готов услышать ответ. Пауль глубоко вдыхает и тянет спортивные штаны Рихарда книзу. Сказал «Подрочу», дрочи теперь, как миленький. О нет, Рихард совсем не Алеша. Ни в одном месте не похож. Он мнется и краснеет от ласк, но при этом так откровенно подставляется, что от такого доверия сносит башню. Пауль сжимает основание его члена, Рихард мучительно стонет, и Пауль понимает сразу две вещи: первое – Рихард действительно очень хочет, и второе – с парнями у него ничего не было. Если б Пауль мог внятно соображать, то он бы подумал об этом, но его завораживает восторженное и одновременно смущенное лицо Рихарда. Плюс надо следить за ритмом. А поза довольно неудобная: Рихард фактически лежит рядом с ним на боку. – Сядь, Риш… Сядь… – тут у Пауля иссякли слова и воздух, и он молча похлопал себе по бедрам. Рихард неуверенно перевел глаза туда, куда Пауль показывает. И они оба видят, что у Пауля стоит. Что ж, возможно, это даже упрощает задачу, как бы уравновешивая их, и Рихард перестанет загоняться. Подбадривая его, Пауль проводит по выбритому лобку, мягко царапая ногтями кожу. Рихард садится и пытается перекинуть ногу через Пауля, но приспущенные штаны не дают. – Сними, – тихо подсказывает Пауль. Рихард встает на колени, нависая над Паулем, и, оперевшись одной рукой на подлокотник возле его уха, избавляется от мешающей одежды. Паулю откуда-то понятно, что ни в коем случае нельзя отрываться от его тела, и он несмотря на все манипуляции водит Рихарду под свитером по животу кругами, задевая пупок. Контакт должен сохраняться, или им грозит короткое замыкание: слишком много мыслей. Прикосновения отвлекают. Через бесконечно долгую минуту возни Рихард вытащил одну ногу из штанов и трусов. В целом, достаточно, чтобы сесть, и Пауль торопит его: чем меньше Круспе будет думать, тем лучше для них обоих. Пауль надавливает ему на талию, усаживает Рихарда на себя и – как тут устоять! – обхватывает ладонями аппетитные ягодицы. Рихард выгибается навстречу, мол, не отвлекайся на задницу, делай, что обещал. Пауль берет его член – одна крупная артерия хорошо прощупывается по верхней стороне – и пристально смотрит Рихарду в глаза, и тот не выдерживает его взгляда, запрокидывает голову. Он впивается пальцами в спинку дивана, а Пауль властными движениями быстро доводит его до разрядки, позволяя спустить себе в кулак. Вот не мог Пауль нормально вечер провести, обязательно нужны были какие-то приключения? Впрочем, и он, и Рихард отродясь не претендовали на звание нормальных людей, а уж дуэтом-то и подавно… Пауль продолжает размазывать теплую сперму по набухшей головке. – Хочешь, я тебе тоже? – хрипло говорит Рихард. Пауль не хочет. Точнее, хочет, но не этого – не грубого физического взаимодействия, тупой бездушной механики, когда пофиг где и с кем. Не от безысходности. Не от тоски, не по принуждению, не по дурости от скуки. Пауль хочет человечности. – Поцелуй меня, – просит он. Это выбивает Рихарда из колеи. Только что он со слегка надменным выражением лица взирал на Пауля сверху вниз, изображая, что случившееся задевает его не больше, чем шорох горящих поленьев в печке, но на фразу Пауля он удивленно вскидывает брови. – Ну, ты хоть согрелся? – Пауль напоминает, с чего все началось. Он старается быть безмятежным, словно ничего не произошло. Чем спокойнее беседа, тем сильнее у Рихарда когнитивный диссонанс. Ему уже неловко сидеть у Пауля на бедрах, разрешая себя мацать, и он накрывает пальцы Пауля рукой, останавливая. Эдак руки мыть придется обоим. Кажется, этого Риха и добивался. – Согрелся. Даже жарко. – Ну и ладно, – Пауль выжал из себя учтивую улыбку. А у него вообще-то, эрекция. Рихард прикусил губу. Контраст наглого бесстыдства, которое они устроили, с мирным разговором сводит его с ума. Он не знает, что еще Пауль выкинет, потому что личные границы растоптаны. Пауль и сам не знает, но сейчас он чувствует себя с Рихардом гораздо увереннее, чем, допустим, когда вытаскивал его из озера или предлагал ему поужинать в одиночестве. И, пожалуй, на порядок увереннее, чем когда Рихард уламывал его бросить многочисленные музыкальные проекты с коллективами по всему Берлину и ближайшим окрестностям и сосредоточиться только на работе с «его парнями». – Пошли спать наверх, – приглашает Рихард. – Койка широкая. Там будет место на двоих. Звучит намного дружелюбнее. Вот что трах животворящий делает, – приходит к выводу Пауль. Он не говорит ни нет, ни да, просто показывает Рихарду ладонь: – Руки надо помыть и зубы почистить. И тут Рихард крепко хватает его за запястье, прижимая его к дивану, наклоняется, нарочно потираясь о пах, проводит Паулю от виска до подбородка кончиком носа и, прикрыв веки, целует. Пауль офонарело таращится в потолок и отвечает инстинктивно, до того как успевает что-то сообразить, главное – ему удается держаться невозмутимо. С одной стороны, привкус алкоголя на языке Рихарда усиливает сходство с пьяными поцелуями во время секса с Алешей. А с другой – все совершенно иначе и ни в какое сравнение не идет… Первая судорожная мысль Пауля, после того как Рихард отрывается от его рта, – это то, что он начинает понимать постоянно вертящихся около Круспе девиц. Пока они целовались, внутри проклюнулось, выросло и расцвело буйным цветом убеждение, что он, Пауль Ландерс, самый лучший на свете – самый красивый, самый умный, самый добрый, самый крутой гитарист в самой распрекрасной группе и почти самый счастливый человек на планете. Экстаз вышибал из мозгов здравый смысл, как пробку из бутылки шампанского. Но поцелуй закончился, и Пауль засомневался в том, что его переполняло секунду назад. Он уже не был красивейшим, умнейшим и замечательным во всех отношениях и, что самое обидное, перестал быть счастливым. Это до ужаса нечестно, и единственное, как Пауль может бороться с такой несправедливостью – притянуть Рихарда за затылок обратно к своему лицу и поцеловать самому. А так снова хорошо. Еще лучше, когда Рихард через ткань джинсов чуть-чуть сдавливает ему член. – Блять, Риш… – А че сразу блядь? – хихикает тот. – Ты же сам попросил. Пауль распахнул глаза: – Ты тоже. – Один – один. Паулю трудно смириться с ничьей, и он переводит ладони на ягодицы Рихарда и многозначительно их стискивает. Как там Алеша сказал? А, ну да: зачетная жопа. Есть у Ромпе талант подбирать правильные слова в неправильных ситуациях. «И ты ломался, чтоб тебя поуговаривали. А Шнайдер – нет». – Ну вот, испачкал, – капризничает Рихард. – Отмоется. Рихард нехотя встает с дивана – и с Пауля – и окончательно оголяется. Пауль пристально наблюдает, как он раздевается, и Рихарду это по душе. Ему нравится любое внимание к своей персоне, а уж такое особенно. Рихард освобождается от свитера, и в комнате становится темнее и горячее. Пауль пытается не думать, что они вот-вот действительно потрахаются. Они не настолько пьяны, чтоб потом устраивать комедию, что между ними ничего не было, но и вообразить, что после секса все будет как раньше, невозможно. Секс, если это секс с человеком, к которому у тебя есть какие-то чувства, многое меняет. Сейчас Паулю не кажется противоестественным желать этой близости, более того, она выглядит логичной. У них же с Рихардом друг к другу давненько накипело… всякое. И у Пауля – чего уж теперь строить из себя невинную овечку – все еще стоит. «Шнайдер хотел быть выебанным». И Пауль хочет побыть в этой роли – сесть за чужие барабаны и попробовать сыграть свою мелодию. Рихард переворачивает джинсы на стуле и, полуобернувшись, спрашивает: – Идем в ванную? Пауль тоже встает и обнажает торс. Штаны снимать он пока не готов. Он уже решился, но еще не решил. В ванной Рихард включает адски горячую воду, валят клубы пара. Пауль моет руки: – И как нас не побоялись тут вдвоем поселить? – Ну, знаешь, – раздается сквозь плеск и шум. – Когда есть выбор между человеческой цивилизацией и какой-то Хельброй, люди заочно предпочли цивилизацию, а мы, придурки, все прохлопали. Или ты про то, кто из нас кого первым доведет? – Ага, про это. Они же в курсе, что мы немного поцапались на днях. – Думаешь, они это специально, чтоб мы помирились? – Рихард берет свой гель для душа. С его запахом у Пауля связаны романтичные воспоминания. – Кое-кто мог бы и возразить на такое развитие событий, – рассуждает Пауль и выдавливает на зубную щетку пасту. – Считаешь, что Шнайдер поставил на то, что после этого должность ритм-гитариста в группе станет вакантной? – Рихард намывает там, где по нему прошлись измазанные в сперме ладони Пауля. Пауль тщательно надраивает челюсти. Ударник Rammstein нарисовался между ними так явно, что это почувствовал даже Круспе. Как бы сделать вид, что Рихард ошибается? Типа, Пауль совсем не про сомнительное поведение Шнайдера – точнее, его отсутствие. Кристоф ничуть не смутился от перспектив того, что Рихард, воспользовавшись уединенностью, начнет пытать Пауля по известному вопросу самыми изощренными методами. Он никак не вмешался в вердикт большинства насчет того, кто с кем и где ночует. Деталей, им, разумеется, знать не дано, но Тилль ни словом не обмолвился о том, что кто-то сказал: «Ну нет, с Паулем в деревне поселюсь я». Окей, или «с Рихардом». Шнайдеру что, стало внезапно наплевать? – Я считаю, что не в его интересах было оставлять нас с тобой наедине, – говорит Пауль. – Я пообещал ему, что не буду приставать к тебе с расспросами о Ромпе, – признается Рихард. – Ничоси! – Пауль искренне поражен. Шнайдер поверил обещаниям Рихарда? Это ж насколько надо быть не в себе? – И ты собираешься сдержать слово? – Ну, я, как видишь, не пристаю, – Рихард крутится под струей из шланга. – С этим, – уточняет он после паузы. Пауль полоскал рот и чуть не подавился, едва успев вовремя сплюнуть: – Это называется – не пристаю? – Пауль, не вали с больной головы на здоровую, – Рихард вырубает воду. – Приставать ко мне начал именно ты. – Что за политика – я сразу крайний? – утирается Пауль. – Не припомню, чтоб ты был против хоть одним местом. – Я был только за, – Рихард выходит из душа и тянется к полотенцу на крючке двери. – Всеми местами. Если тебе так важно. Пауль отворачивается от этой порнографии в угол и цепляется взглядом за сохнущие на батарее после инцидента на озере трусы и носки. Вот енот этот Рихард! Дай ему кусок мыла на пять минут, он тут же постирает свои шмотки. Кстати, Паулю тоже бы умыться перед… ну, скажем так, перед сном. Им тесновато в узкой ванной комнате: все пропитано стремлением не дотрагиваться друг до друга даже случайно, а тем более намеренно. Рихард вдумчиво водит по своей мокрой коже полотенцем, не делая резких движений – какое-то нарочитое спокойствие, наигранная неспешность. Пауль обстоятельно намыливает щеки и лоб. Напряжение между ними растет, а потом происходит неизбежное. Рихард оборачивается, в зеркале над раковиной отражаются его встревоженные глаза и натянутая ухмылка, и он тоже видит, как Пауль осторожно его рассматривает. Пауль тушуется и на миг теряет контроль. Он прячется, наклоняясь, чтобы смыть тонкую пленку пены, а заодно убрать Рихарда из обзора, и непроизвольно нарушает невидимую нейтральную полосу самым бесцеремонным образом: он с размаха впечатывается задницей в пах Рихарда. Тот ахает, этот звук отключает в Пауле остатки здравомыслия, и в панике под сирену тревоги при авианалете по умолчанию срабатывает аварийный протокол СНВ – «Согласиться на все». Ведь ему надо узнать: как это, когда тебя не уламывают, не уговаривают, не принуждают и не выдают свои желания за твои, а попросту ебут без лишней трепотни. И ты не имитируешь, что оскорблен, а добровольно отдаешься, потому что хочешь, чтоб тебя оттрахали. Пауль упирается в края раковины и спиной чувствует горячую и еще влажную после душа грудь Рихарда. В зеркале за лицом Пауля маячит макушка с обесцвеченными волосами, а затем Рихард проводит ему языком от ключицы до предплечья. В горле пересохло. Пауль кажется себе хрупким и маленьким рядом с Рихардом. Ему требуется все его самообладание, чтоб не испугаться. Лучшее, что он может в данный момент, – это раздеться. Сам. Рихард замирает ртом в сгибе локтя, прожигая поцелуем сухожилия, а Пауль другой рукой расстегивает пуговицу и ширинку, приспуская белье. Рихард помогает, и наконец, одежда Пауля падает на пол. Он отпихивает ее ногой в сторону. Ладонь Рихарда проходит по бедру и касается члена, очень медленно, как будто смакуя, но это скорее от неуверенности. Пауль показывает, что ему нравится и Рихард на правильном пути. Ну да, у Пауля нет сисек и незачем теребить соски, зато Круспе, если у него котелок варит, должен понимать, как сделать ему хорошо в иной точке. Рихард отлично ориентируется на местности. Он зажимает член Пауля, приятно сдавливая по бокам фалангами, гладит по всей длине вверх-вниз несколько раз, опускается глубже, оттягивает яички, и Пауль откидывает голову ему на плечо: – Риииишшшш… Оказывается, так удобно, когда партнер лишь немного выше тебя ростом, а он и не предполагал… – У? – губы Рихарда шевелятся прямо на скуле Пауля, прошивая вдоль позвоночника невыразимой нежностью. – Давай как себе, – командует Пауль. Интересно же, как дрочит Рихард Круспе. – Как скажешь, – и Рихард, наверное, впервые в жизни ему подчиняется и покорно делает ровно то, о чем Пауль просит – ни больше ни меньше, никакой самодеятельности. От этого Пауля накрывает интеллектуальным оргазмом. Рихард упирается подбородком Паулю в основание шеи, придерживает его поперек груди, вжимается, и теперь они практически одно целое. Член Пауля торчит из его кулака – заостренная розоватая головка и несколько сантиметров, на которые он увеличивается в эрегированном состоянии, видны на фоне смуглой кожи. Пауль ясно ощущает каменно-твердые мышцы внутри ствола и хватку чужой руки. А потом Рихард волнообразными движениями перебирает по крайней плоти и играет кончиком большого пальца на уздечке, заставляя Пауля вздрагивать – она вся мокрая от смазки. Они встречаются глазами в зеркале, и тут Пауль сдается. Он похабно скулит, тыкаясь задницей в пах Рихарда, рефлекторно вбивается в гостеприимную ладонь, жадно глотая воздух широко раскрытым ртом, и течет вязкими белыми каплями, кончая. Рихард беззвучно смеется и чмокает его в затылок. Пауль содрогается от спазмов наслаждения и почти висит в его объятиях. Стоять на онемевших ногах трудно – вся кровь еще в другой части тела. Но он почему-то подсознательно уверен, что Рихард хорошо за этим следит, крепко его держит и ни за что не даст ему упасть. Это неожиданно греет сердце. Пауль пытается проморгаться и увидеть мир в обычных красках и с четкими контурами. Рихард, водя губами по его виску, моет руку. – Риха, – произносит Пауль, и Рихард замирает и хмурится. Пауль снова зовет его, но потише. – Рииишшш… Самое время сказать, чего он хочет, но Пауль теряет дар речи, болтаясь в неземном трансе, и не может связать двух слов – его хватает лишь на одно имя. Рихард недоуменно изучает его лицо в зеркале и, будучи не в состоянии угадать его мысли, выключает кран. Тогда Пауль отчаянно трясет головой, отбрасывая со лба пот, с болезненным мычанием сквозь зубы отлепляется от Рихарда, нагнувшись вперед. Раковина под его весом жалобно хрустит, но тумбочка под ней служит надежной опорой при этом маневре. Пауль припадает на локти. Мыльница и зубные щетки с оглушительным грохотом летят внутрь. Пауль становится гораздо ближе к своему отражению, которое непрерывно облизывается и то смотрит прямо, на отражение лица Рихарда, то косится вбок, на оригинал. Тот не понимает. Пауль дергает задницей вверх, разводит ноги и подвывает, не в силах озвучить свои желания – все-таки он даже Алеше такое вслух ни разу не говорил: – Ыыыыыыы… – Что, Пауль?.. – Ри! Ха! Черттебяпоберидолбоебтысамчтолиневидишшшшшь… Между ягодиц наконец скользит палец. – Дааааа… Рихард мягко надавливает на анус, массируя это отзывчивое на ласки местечко. – Да! – вскрикивает Пауль. – Ты ебанутый? – дрожащим шепотом спрашивает Рихард. Его колено задевает внутреннюю сторону бедра, это очень эротичное прикосновение. – Пока еще нет, но если ты все-таки соизволишь… – Бляяяять, – тянет Рихард, и Паулю видно в зеркале, как он задумчиво пялится на его задницу, поглаживая ее. Затем он убирает одну руку с Пауля. На свой член. Подрачивает, приводя его в рабочее состояние. Так, выходит, Пауль его уговорил. Уже полдела. Пусть эта мина сдетонирует сейчас, хотя Пауль и догадывается, кого насмерть посечет осколками. – Подмазать бы, чтобы легче пошло… – деликатничает Рихард. – Много ты знаешь, – выдает скептическую ремарку Пауль, толкаясь навстречу. «Ему нравилось жестко…» – У меня ничего такого нет с собой. Вообще. – Сплюнь. – А ты у нас экстремал, оказывается. Порву же тебе все нахрен. – У тебя вон гель есть, – советует Пауль. Голос срывается от возбуждения. Пауль был бы и рад его скрыть, но это просто сильнее него. Он хочет проникновения, он готов к нему. Рихард дотягивается до бутылки на полочке. В зеркале на его лице отчетливо отражается сомнение. Пауль и сам понимает, что это не совсем то, что надо, но лучше, чем ничего. И определенно лучше, чем лубрикант с ароматом малины – последнее, что он использовал бы, чисто в знак протеста. – Ну? Рихард двумя пальцами раздвигает его ягодицы – так бережно и нежно и в то же время так умело грубо, что от этого сочетания ползут мурашки, а когда на чувствительную кожу попадает холодный гель, то Пауль рычит от нетерпения. Чего он там возится? Алеша с ним долгих прелюдий не разводил. Да, он его целовал, он ему дрочил, но немного, и это скорее смешило и расслабляло, но этого было достаточно, если принять правильное положение и смазки не жалеть. Пауль знал, как отпустить себя. И как впустить в себя партнера. С другой стороны, раньше – с Ромпе – они трахались в темноте, и Пауль не мог и не хотел рассматривать детали, они казались лишними, ненужно интимными. Здесь же был свет, и его ослепляло откровенностью и открытостью. Он видит, как Рихард озадаченно морщится и тут же в восхищении округляет рот, глядя на то, как Пауль насаживается на его член, истекая гелем для душа. Рихард не отрывает глаз от этого захватывающего зрелища, и страх на его лице быстро сменяется блаженством. Пауль навалился грудью на раковину, встав на носочки, и уткнулся лбом в зеркальную стену. Он хочет отдаться процессу целиком, отключиться и ни о чем не думать, и главное – прекратить сравнивать. Но Рихард зовет: – Пауль!.. Ну чего ему? Мало того, что он ебет Пауля в задницу, ему охота поиметь его еще и в мозг, а то как-то пресновато, не то удовольствие? Пауль мотает головой, зажмурившись. Рихард наклоняется к нему и громко сопит в ухо, посасывая край хрящика. Пауль вынужден шире развести бедра. Прогнуться больше, чтоб член вошел глубже, трудно – это максимум, на который он способен в такой неудобной позе. Пауль ерзает, чтобы отыскать подходящий угол. Вот так, пожалуй, самое то, даааа. – Паааааууууу… – стонет Рихард. – Бляяя, ты что творишь… – Риш, – хныкает из последних сил Пауль. – Риш, давай… Рихард мощно долбится в него, притягивая за бедренные косточки, и у Пауля постепенно от напряжения начинают ныть колени. Но он продолжает скользить туда-сюда по члену, принимая каждый толчок и все до капли, когда Рихард кончает, плотно вжавшись в его ягодицы. – Еще, – выдыхает Пауль. – Риш, еще чуть-чуть… – Ты так просишь, что отказать невозможно, – слова Рихарда обжигают щеку. Фрикции получаются резче, но это именно то, что Паулю надо, чтоб тоже кончить. Эх, Пауль, Пауль, ну ебать ты красавчик. Когда он приходит в себя и поднимает голову, в отражении Рихард покрывает мелкими невесомыми поцелуями его шею и не торопится отклеиваться. Пауль не чувствует своего тела и с удивлением рассматривает длинные ресницы Рихарда. Без шляпы он такой домашний и какой-то родной. – Йоуууу, – Пауль выпрямляется. Рихард медленно и осторожно отодвигается от него. Дырка горит и саднит, Пауль страдальчески охает, но кишка пустеет, и сразу наступает облегчение. Нет, все вроде бы ничего, никаких неприятных ощущений. Хоть не с Тиллем, и на том спасибо – у Линдеманна такая елда здоровенная, что Пауль после нее вряд ли смог бы ходить, да и едва ли кайфанул бы в процессе… Пауль трет веки. По ногам течет, анус мокрый и липкий. Теперь нужно как-то посмотреть Рихарду в лицо – не в отражение. Пауль на это пока не отваживается. Он еще не придумал, как себя вести. Рихард взял ситуацию под свое управление. – Мыться будешь? – интересуется он. – Можно позаимствовать твой гель для душа? – Пауль отвечает вопросом на вопрос. И тут их обоих прошибает на ха-ха, и дружный смех гулким эхом от кафельных стен наполняет комнатку. Атмосфера разрядилась. Мир вокруг уже не такой зыбкий и неустойчивый, есть даже какие-то проблески хэппи-энда. Кажется, что ни один из них не собирается делать из случившегося трагедию, и, вероятно, Рихард склонен спустить все на тормозах. Повезло... Пауль поворачивается. – Бери, – Рихард с улыбкой подается вперед, и через несколько секунд, очухавшись, Пауль обнаруживает, что придавлен жопой к раковине. Помимо этого выясняется, что руки Пауля лежат у Рихарда на плечах, язык выписывает кренделя у него во рту, а глаза… Черт, Пауль, хватит закрывать глаза, когда целуешься с Рихардом, это как-то в натуре перебор! Он отстраняется и пытается успокоить бешено бьющееся сердце: – Спасибочки!

***

25.10.1995. Гамбург

Пауль рассеянно разглядывает небо. Погода отвратная, хмарь и хмурь, слышно, как ветер воет, и все, что расположено ниже линии горизонта, вызывает не то что тоску – тошноту. Markthalle находится в самом центре Гамбурга, зажата на крохотном треугольном пятачке: с одной стороны многополосный кольцевой автобан, Ринг, одна из важнейших транспортных артерий мегаполиса, с другой, куда, собственно, окна и выходят, – железная дорога, и до главного вокзала отсюда тоже рукой подать. А совсем неподалеку, так, что видно с парковки, среди традиционных краснокирпичных складов Амбарного города на чудом не застроенных в прошлом веке метрах свободной земли между каналов начинают расти футуристические небоскребы-офисы из стекла и бетона. Зато в комнате тепло и светло. Кормят вкусно, и на столе полно еды. Правда, из выпивки ничего крепче кока-колы нет, но у Rammstein предусмотрительно все с собой. Пауль лениво жует хот-дог. Пища в него не лезет, но она требуется для поддержания какой-никакой активности. Две почти бессонных ночи – в Хельбре с Рихардом и потом по пути из Гросёрнера в Гамбург – превратили мозги во фруктовое желе, в результате Пауля хватает только на простейшие действия. Уговор, что напиваться в день концерта можно лишь после выступления, еще в силе, да и одна из самых крутых площадок в Гамбурге – это вам не заводской ДК в провинции, они должны отработать здесь на отлично, и искать забвение в алкоголе рано. А Пауль хочет набухаться и отрубиться. Желательно, часов так на десять-пятнадцать. По возможности, не сидя, а лежа. А если без одежды, то вообще идеально, о чем еще мечтать? Они с Рихардом планировали как следует посраться у всех на виду из-за какого-нибудь пустяка, чтоб никто и подумать не мог, что они наладили свои сложные взаимоотношения в условиях вынужденной изоляции, но никакого предлога не было, и Пауль пребывал в апатии. На Рихарда он смотрел пореже, боясь сорваться и глупо расхихикаться. Круспе холодно-безучастен, и это даже радует – хоть кто-то из них в состоянии себя контролировать. Ну, или качественно изображать самоконтроль. Пока Project Pitchfork разбираются с самой большой из трех площадок культурного центра, Rammstein ждут своей очереди на репетицию. По расчетам Пауля, у него около часа на то, чтобы найти удобоваримую причину обозвать Рихарда тугоухим павианом. Или все-таки гамадрилом? Как, блин, ту обезьяну с красной задницей? Или лучше бабуином? Тут в комнату вбегает здешний менеджер Ганс с трубкой радиотелефона: – Парни, вас! Что-то срочное! – объявляет он и сует телефон Паулю как оказавшемуся ближе всех. Тишина и умиротворение испарились еще до того, как Пауль произнес «Алло?»: Флаке с перепуга поперхнулся, и Рихард колотит его по спине, Оливер громко хмыкает «Кому это мы нахер сдались?», Шнайдер и Тилль с другого конца стола подходят и встают рядом. – Привет, это Фиалик! – доносится из трубки. – Пауль Ландерс на проводе! – говорит Пауль в телефон и сообщает товарищам: – Эму. – Как там у вас дела? Все нормально? – спрашивает Эму. Пауль подзавис, не зная, как ответить, чтоб не травмировать психику менеджера группы, который и без того с ними натерпелся, а потом без всякой задней мысли ляпнул первое, что на ум пришло: – Да, Эму, у нас все нормально: колесим по стране, пьем, жрем, поем, ебем друг друга в жопу. У Рихарда, наверно, дрогнула рука, ибо он так отвешивает кашляющему Флаке, что у того очки слетают в тарелку с салатом. Но давиться Кристиан перестает, значит, помогло. – Ты совсем ку-ку? – побагровел Оливер. – И не только друг друга, – невинно добавляет Пауль в трубку. – Никого еще не убили, если ты об этом. – А, ну и молодцы, – беспечно реагирует на его слова Фиалик. – Я звоню насчет ноябрьских концертов. – Концерты в ноябре, – коротко передает суть Пауль. Тилль одобрительно кивает. – Выезд в Заальфельд и Эберсбрунн в полдень третьего, машину я вам уже заказал, и все в принципе согласовано. Информацию и документы я послал Рихарду, как вернетесь, пусть он найдет время прочитать. – Риха, у вас на хате почтовый ящик надежный? – Пауль буравит глазами Рихарда, и тот угукает утвердительно. – Там письмо с данными по Заальфельду и Эберсбрунну, надо по возвращении в Берлин разобраться. – Мы в одиночку выступаем? – уточняет Тилль. Пауль переспрашивает: – Разогрев дадут, или все сами? – В Заальфельде будут какие-то тамошние ребята, в Эберсбрунне нет, но тайминг у вас – не больше часа. – Понятно, – и Пауль понижает голос: – В Заальфельде местная фауна, в Эберсбрунне сами. – Далее, – деловито продолжает Эму. – У меня для вас хорошие новости. – Мы номинированы на «Грэмми»? – предположил Пауль. У Флаке опять что-то пошло не в то горло. Сзади раздается обреченный вздох Шнайдера. Вот уж и поюморить нельзя! – Еще нет, но все впереди, – кажется, единственный, кто понимает шутки Пауля, это Эммануэль, дай бог ему здоровья. – Вам привет от Якоба. По его протекции двадцать седьмого и двадцать девятого ноября вы играете на разогреве Clawfinger в Праге и Варшаве соответственно. Тайминг тот же: пятьдесят минут – час, так что предлагаю включить в сет что-нибудь из того, что не вошло в альбом, но перспективно и более-менее готово к прослушиванию. Напоминаю, что у вас есть сольник в Эберсбрунне, где это можно обкатать, и три недели, чтоб пригладить. – Обязательно, – чеканит Пауль и транслирует: – Два концерта с Clawfinger, Прага и Варшава. Оливер показывает большой палец, Тилль похлопывает Пауля по плечу. – Перед Прагой надо встретиться, я приеду в Берлин и отдам вам билеты на самолет, поэтому позвоните мне в бюро пятнадцатого, обсудим детали. – Нужно позвонить Эму пятнадцатого, – Пауль выразительно смотрит на Тилля. – Позвонить Эму пятнадцатого, – повторяет за ним Линдеманн по принципу «Чем больше народа в курсе, тем меньше вероятность того, что мы тупо просрем важные сроки». Фиалик неожиданно рассмеялся: – А Шнайдеру скажи, что в обеих столицах барабанные установки местные, отдельно негабаритный багаж я оплачивать не буду, если только за ваш счет. Удачи! Жду звонка! – Пока! – бросил Пауль напоследок. В трубке звучат гудки. Пауль обернулся к Шнайдеру. – Эму велел тебе передать, что ударные там казенные, если будешь везти свои, то и плати за них сам. Шнайдер секунду поразмыслил и скривил недовольную рожу: – Обойдусь. Разок можно и на чужой установке поработать, потренируюсь заранее. Если что, возьму свой хай-хэт, опыт есть. – И правильно, – поддакивает Флаке. – Привыкай. На фестивалях, например, обычно ударные всегда хозяйские. И меньше барахла с собой тащить. – Да понял я, понял, уймись, – отмахнулся от него Шнайдер и вдруг внимательно поглядел на Пауля. – Никто покурить не хочет? Рихард как человек, повсюду смолящий сигаретами, должен был бы отозваться первым, но он лишь дернул бровями и через весь стол потянулся к бутылке минералки, демонстрируя абсолютное равнодушие к вопросу Шнайдера. Тилль потопал к своему стулу доедать обед, Оливер зевнул в кулак, а Флаке, оценив обстановку на улице, поежился и отрицательно покачал головой. – А ты, Пауль? – персонально к нему обратился Шнайдер. Что-то назревало. – Пошли! – откликнулся Пауль. Терять ему было нечего. Захватив куртки, они быстро спустились к служебному входу. Пауль беспокоился. В конце концов, когда он в последний раз остался с Кристофом наедине, то чуть ему в любви не признался. Там вообще неясно, чем все могло закончиться – и оплеухой, и развратом, где-то пятьдесят на пятьдесят. Не сказать, что Пауль ничего к Шнайдеру не чувствует, но горечь от тотального облома на этом фронте существенно притупилась. Не без помощи добровольных потрахушек с Рихардом, безусловно. Так или иначе, Круспе внес свою лепту. Тягучее желание от провокационной близости к Шнайдеру не поднималось по телу горячей волной, не возникали позывы прикоснуться. И в целом при мысли о Кристофе Пауля не колбасило от обиды и не развозило в сопли от отчаяния, а наполняло тихое смирение с привкусом грусти – нет так нет, что поделаешь, с кем не бывает. Пройдет. Обойдусь. Переболею. Справлюсь. – Как у вас с Рихардом? Хорошо, все в порядке? – осведомился Шнайдер. Здрасьте, приехали. Пауль затянулся поглубже. Да как бы тебе рассказать-то, чтоб ты на месте не опупел… А то нам выступать еще. Пауль лихорадочно перебирает варианты, которых, по логике, три: у нас с Рихардом все хорошо, но это никак нельзя назвать «в порядке»; у нас все в порядке, но это не совсем «хорошо» в общепринятом смысле; у нас полный пиздец, и это считается, что в порядке. Ничто из этого не было правдой, истина в том, что у них с Рихардом отныне кое-что по-другому, не так, как было раньше, но Шнайдеру это до лампочки... должно быть. Нет, реальное положение дел, естественно, выдавать не надо, а то по итогу он же, Пауль, и окажется виноватым во всем, включая Чернобыльскую катастрофу. Ему уже как-то поднадоела вечная роль мальчиша-плохиша. Как будто никто из группы сам не куролесил по-черному, прям все, как один, до знакомства с ним были передовики социалистического труда, а его тлетворное влияние сбило с панталыку приличных граждан… Тьфу. Пусть только Шнайдер заикнется про это. – Меня пугает твое молчание, – Шнайдер нервно давит едва начатую сигарету кроссовкой. – А сам-то ты молчал, когда нас в Хельбре ссаживали, – мягко огрызается Пауль. Почему Шнайдер с этим к Рихарду не пристает? Рихард же его друг, в отличие от Пауля. – Тогда тебя ничего не пугало? Опять эта ебучая глобальная задачка по гамбургскому счету – друзья они или как? Пауль вообще уже ничего не знает... Круг замкнулся. – И что я мог сказать? – в интонации Шнайдера слышно возмущение. – Ну, из вежливости что-то в духе «Нет, лучше я останусь в деревне вместо Пауля». Не задавал бы сейчас таких вопросов, – заявляет Пауль, и тут до него доходит. Шнайдер спрашивал у Рихарда… И судя по тому, как он привязался, он или не получил никакого ответа, или не поверил ответу Рихарда и теперь пытается свести концы с концами из показаний двух свидетелей, подловив их на несостыковках. А докапывается Шнайдер именно потому, что ему что-то бросилось в глаза в отношениях гитаристов. И когда заприметил? В Гросёрнере? Да они там толком и не пересекались, хотя они задумали поругаться напоказ прямо не отходя от кассы, но не успели. В автобусе? Там они расползлись по разным углам и тоже не общались. В отеле, куда прибыли утром? Так Пауль с Флаке заселился, а Рихард с Оливером. Здесь, в клубе? Ни одной зацепки что-то заподозрить! Неужели их поведение настолько изменилось? – У нас с Рихой все супер, – сухо говорит Пауль. В лице Шнайдера проскальзывает что-то дикое, и по мимолетной вспышке его гнева, смешанной со звериным страхом и задавленной в зародыше, Пауль понимает – он сорвал джек-пот, слово в слово угадав то, что сказал Кристофу Рихард. Надо бы ему как-то капитально мозги запудрить… Пауль лезет в карман за сигаретами и предлагает Шнайдеру пачку, мол, угощайся. Обескураженный Шнайдер на автопилоте берет сигарету, покручивает ее в пальцах, растерянно разглядывает ее, типа, ой, что это, но решает: ладно, раз так, закурю еще одну. Самый простой, почти примитивный прием – если ты кому-то что-то протянешь, он, скорее всего, это возьмет. Шнайдер слишком заведен и плохо себя контролирует, а точнее, контролирует он не то, что нужно, и потому он уязвим. Пауль приветливо улыбается: наживка проглочена. – Спасибо, что волновался за меня, – проникновенно продолжает Пауль и, не давая возразить, добавляет. – Я рад слышать, что тебе была не безразлична моя судьба, когда меня оставили один на один с Рихардом после нашей с ним небольшой ссоры, но ты зря переживал… Тут он умышленно делает паузу, чтобы Шнайдер что-нибудь вставил. – Да я вовсе не… – открывает рот Шнайдер, уже и сам ощущает, как неуместна и даже грубовата эта фраза, и осекается. – В смысле «ты не»? – Пауль трагически прикладывает ладонь к груди. – Хочешь сказать, что ты не поставил на то, что я доведу Рихарда до ручки, и когда он сорвется, то мне несдобровать? – Аааааа…– Шнайдер онемел от таких предъяв. Пауль нагнетает и плетет паутину дальше: – Блять, ну вот и верь после этого людям! Ты сделал ставку на Риху? Реально? Это чтоб я, с моим талантом доставать до печенок всех в радиусе километра, и не выбесил Рихарда первым? Пиздец, вся репутация засранца пошла прахом!.. – и он горестно хватается за голову. Шнайдер захохотал: – Боже, Пауль, прекрати, я вообще не об этом… – Так я все-таки засранец? – Пауль пихает его бедром в ногу. – А ну колись, на кого поставил?! – Ты засранец, спору нет, – сквозь смех отвечает Шнайдер. – То-то же. А не довел я его только по одной причине! – Пауль поднимает указательный палец. – Потому что никак не доказать, что он орал на всю деревню «Я тебя ненавижу, подойдешь поближе – утоплю нахуй!» – А он орал такое? – Наивный Шнайдер снова не различает, где Пауль прикалывается, а где режет правду-матку, и это прекрасное оружие в руках мастера жанра «В каждой шутке есть доля шутки». – Пффф, – Пауль горделиво выпускает струю дыма вверх и пренебрежительно пожимает плечами. – Фигня. А ты б на его месте не орал, что ли? – Не знаю, – тихо говорит Шнайдер, окончательно теряясь в лабиринте игры слов. Пауль смотрит на него и перестает дурачиться, уж добивать жертву – так на полном серьезе: – С Рихой, – он делает логическое ударение на этом имени, – у меня все путем. Не переживай, про тебя он ничего не спрашивал. Шнайдер выдыхает с таким облегчением, что это даже неприлично. Выходит, он все же не верил обещаниям Рихарда безоговорочно, что не может не радовать. Докурив, они неторопливо возвращаются в гримерку. Стены на лестнице и в коридоре увешаны красочными фотографиями выступавших в клубе легенд, и Пауль пробегает по ним глазами, вспоминая разговор с Тиллем за кулисами в самом начале тура. AC/DC, знакомые Ramones, Iggy Pop, The Cure, Judas Priest, Depeche Mode, Die Toten Hosen, Metallica, Pearl Jam, Smashing Pumpkins, Oasis, последние – совсем недавние любимцы публики, еще не динозавры рока… Царапнула фотография с Nirvana. Курт Кобейн с Рихардом одногодки, шестьдесят седьмой. Откуда ему это известно? Да хрен его знает, наверно, прочел где-нибудь в журнале. Апрель прошлого года, о самоубийстве Кобейна на фоне злоупотребления наркотиками писали все СМИ. Всякая хрень сама в голове откладывается, а потом выныривает, как из ниоткуда. К сожалению, там же занозой торчит жутковатый ассоциативный ряд «Рихард – наркота – передоз». Нет, Пауль, это пипец. С концерта в Берлине у тебя в жизни уже столько всего кардинально переменилось! Кто бы мог представить, что ты потрахаешься с Рихой, а Шнайдер сам тебя потащит поговорить по душам? Надо бы лотерейный билет прикупить, вдруг ты до кучи и мерседес золотого цвета выиграешь?

***

26.10.1995. Гамбург – Эрланген

Пауль раздосадованно рылся в рюкзаке – Alpha Omega уже надоела, а прочие диски куда-то подевались. Под рукой была еще болванка с неизданными записями черновиков Rammstein, которую он утром стрельнул у Тилля под предлогом, что ему нужно подумать о том, что сказал Эму насчет концертов с Clawfinger, но ее он сейчас слушать не хотел. На самом деле Пауль желал бы обговорить этот вопрос с Рихардом. Стыдно признаваться, но это был неплохой повод для них побыть вдвоем. По факту, с другими членами группы ему сегодня было очень неуютно. Флаке своим нытьем на погоду здорово побешивал, и Пауль держался от него подальше, чтоб не разругаться из-за какой-нибудь ерунды. Тилль почему-то был не в духе, и, хотя выступление запланировано на завтра, лишние приставания к неуверенному в себе вокалисту могут аукнуться. Олли как начал что-то обсуждать с Маркусом на выезде из Гамбурга, так они до сих пор и трепались, периодически чертя какие-то схемы в блокнотике. Судя по секретности, это было нечто, по своей ценности для человечества не уступающее Специальной Теории Относительности, рисунки, однако, скорее смахивали на письменность майя. Пауль встал в проходе и огляделся. Рихард сидел где-то впереди, возле водителя, кажется, сзади его укачивало. Они были в дороге четыре часа, при этом ничего, кроме потеков дождя, в окно видно не было, неудивительно, что у всех крыша едет. Что ж, в таких условиях можно продолжить эксперименты по приручению Шнайдера. Пауль пошел к нему: – Эй, Шнайдер, у тебя же какая-то книжка с собой была? Дашь почитать? А то я так со скуки спячу, а нам еще часа три ехать. Шнайдер нехотя отлип от «Spiegel», купленного на автозаправке. – Ну да, – он с сомнением посмотрел Пауля. – Погоди, – и полез в свою дорожную сумку. С маленькими одолжениями происходит очень миленькая вещь. Если просишь о помощи в какой-нибудь мелочи, отказать в которой либо сложно, либо глупо – «Подержи-ка, пока я шнурки завязываю», – то это простое действие обманывает подсознание, потому что мозг рассуждает примерно так «Если я помогаю, то этот человек мне нравится, иначе я бы не согласился». Пауль завел непринужденную беседу, отвлекая бдительность Шнайдера: – Надеюсь, я ее не увожу в обход законного хозяина? Было бы нечестно прочитать ее раньше тебя… – Нет, все окей, я ее уже дочитал, – Шнайдер вручил ему искомое. – Спасибо. На обложке красовался фрагмент какой-то старинной картины: похожая на Оливера девушка в платке, тревожно отводящая глаза влево. «Ингрид Нолль. Аптекарша». Вроде бы Пауль что-то про этого автора слышал. – Че как, интересная? Исторический роман, кажется? – Не-а, детектив, – Шнайдер ехидно улыбнулся. – Горы трупов: старики, женщины, дети. Пауль хмыкнул – оформление как-то не вязалось с триллером: – И кто убийца? Садовник? – Не поверишь – аптекарша. – Еще раз благодарю, – и Пауль с добычей отправился на свое место и засел за чтение. Первые абзацы были какие-то малясь ни о чем, и Пауль даже растерялся, но, так как заняться было нечем, продолжил читать и практически сразу зацепился за строчку «Любовь можно купить усердием и старанием». В памяти всплыли слова Алеши о Шнайдере. Не очень хотелось об этом думать, но вскоре Пауль поймал себя на том, что тупит в книгу, не разбирая букв, а в голове крутится мысль, как же Кристоф тогда нуждался в любви, если довольствовался ее дешевой имитацией от Ромпе. Отношения должны приносить позитив, а не нервы трепать, этого и по жизни хватает. «Не лезь к нему, – просит Рихард за завтраком, что оказался ближе к обеду. До выступления в Гросёрнере оставалось еще несколько часов, и они тянули время до отъезда из Хельбры за разговорами. – Ты любишь выводить людей из себя, я это на своей шкуре испытал, но его не трогай. Где мы найдем ударника, который бы вытерпел нас обоих плюс Тилля? Повезло, что Шнайдер с нами. Захочешь к кому-то прикопаться, то лучше ко мне». «Полагаю, это признание в том, как на самом деле тебе нравится, что я тебя достаю», – подытоживает Пауль. «Нет, это простейшее утилитарное решение проблемы, как прожить с тобой и не вырвать твой длинный острый язык без костей, – отвечает Рихард. – Я хотя бы могу в красках представить, как ебу тебя во все дыры, и не злиться по пустякам». «А это что, помогает?» – спрашивает Пауль. На лицо у Круспе выползла донельзя умильная гримаса: «Раньше я об этом и мечтать не мог», и Пауль не удержался и швырнул в него скомканной бумажной салфеткой. «Я вывожу людей из себя умышленно лишь для того, чтобы увидеть, какие они настоящие! Большинство охотно выходит из себя само, и я тут ни при чем», – оправдывается он. Пауль вернулся к книжке, увлекся незадачливой Эллой и ее романтическо-криминальными приключениями, стал глотать страницу за страницей, пока не встретил в тексте «доктора Шнайдера». Не то чтобы важный персонаж, но пару раз в сюжете появляется. Каково Шнайдеру где попало спотыкаться о свое имя, точнее, фамилию? Раздражает это его или, наоборот, забавляет? Слишком распространенная, слишком обыкновенная, в каждом закутке по десятку этих Шнайдеров... Хочет Кристоф выделиться из их серой толпы или спрятаться, скрыться среди них? «Он мой друг. – Рихард курит на крыльце домика, поглядывая то вверх, на безупречно чистое небо, то на массивный железный забор, отделяющий их от суматошного мира, то вниз, на относительно просохшие за ночь у печки ботинки. Пауль же не сводит глаз с него. – С возрастом начинаешь ценить такую дружбу, когда вы разные, но на равных, нет потребности доказывать свое превосходство, и не завидуешь чужой радости. К тому же он – один из тех немногих людей, кому я никаких траблов не доставил. Ну, ты же меня знаешь, я постоянно невольно приношу с собой море неприятностей. Он – такой друг, с которым мне не приходилось мириться, потому что мы никогда не ссорились». «Неправда, – назло ему говорит уязвленный этими откровениями Пауль. – Как минимум один раз вы поругались: из-за меня». «Были бы у меня по жизни все ссоры такими, как со Шнайдером из-за тебя, я б только спасибо сказал, – смеется Рихард. Пауль чувствует, что его голос делается мягче, когда он упоминает Шнайдера. – Но да, он был категорически против тебя в группе». «Почему же ты тогда позвал меня? – спрашивает Пауль. – Стоило ли так рисковать вашей дружбой?» «Я позвал тебя, потому что ты лучший, – отвечает Рихард. – Ты был лучшим в Берлине гитаристом, и с этим не спорил даже Шнайдер». Слышно карканье ворон с улицы и кряканье уток на озере. «После тебя?» – Пауль ошеломлен. Рихард молча докуривает, щурясь на солнце. «Лучшим», – тихо повторяет он. Вот здесь бы узнать, что Кристоф наплел Рихарду про Feeling B и о том, как они разобрались в Дрездене, но Пауль понимает, что это глубоко личное, и не ударяется в пошлые расспросы, не переступает черту бестактности. Усердием и старанием он вряд ли добьется Шнайдера, но, может быть, и не надо? Он долго выворачивался наизнанку, сдерживался, боясь его обидеть, а, оставаясь самим собой, например, только что получил разрешение бесить Риху по поводу и без. Это уже выдающееся достижение. Пауль читает дальше, быстро добирается до середины и откладывает книгу, напоровшись на героя по имени Павел. На сегодня ему совпадений хватит. А так прикольная книжка, он вот не удивится, если ее экранизируют… Гостиница в Эрлангене – обветшавший трехэтажный особняк в историческом центре. Настолько в центре, что тур-автобус едва умещается на гостиничной парковке, еще бы полметра с обеих сторон, и он бы перегородил переулок напрочь. Хлещет дождь, и Пауль озабоченно думает, что, пожалуй, не такая уж и плохая идея завернуть гитару вдобавок к чехлу в полиэтиленовые пакеты, как в старые времена, ибо от этого ливня никакой чехол не спасет, разве что пластмассовый. На регистрации они с Рихардом оказываются рядом и как бы естественным образом заселяются в один номер. Комната небольшая, в окно видна глухая стена соседнего дома. Пауль, не зажигая свет, осматривается в полутьме – на часах четыре, но погода заставляет думать, что уже поздний вечер. Как же хорошо, что концерт завтра, после длительного переезда ни на что нет сил. Рихард закрыл дверь на все замки и сел на кровать. – Устал? – полюбопытствовал Пауль у его спины. – Ну, не вагоны же разгружали, – усмехнулся Рихард, повернувшись через плечо. – Просто такая затяжная поездка сказывается. Как ты говоришь, не семнадцать лет все-таки. Пауль медленно снял куртку и стряхнул капли. «Почему ты ушел спать на диван?» – спрашивает у него Рихард утром, ощупывая свои джинсы, все так же висящие на стуле перед печкой. Пауль, подперев щеку рукой, наблюдает, как Рихард удовлетворенно их разглаживает. Ночью, после секса, казалось, то, что они завалились в одну койку, ничего не значит и ни к чему не обязывает, но, уже было задремав бок о бок с Рихардом, Пауль внезапно ощутил неловкость. Организм протестовал. Ворочаться и мешать тоже не хотелось, и он, почувствовав, что Рихард уснул, потихоньку выбрался из-под одеяла, спустился в гостиную и постелил себе там. «Извини», – отвечает Пауль. Он и не предполагал, что Рихарда это заденет. Трахаться – это одно, мало ли когда и с кем он ебался и в каких условиях, а спать друг с другом в одной кровати – это немножко иной уровень, и с Рихардом Пауль на тот момент был не способен расслабиться настолько, чтоб заснуть. И тем более, проснуться вместе. Сейчас Пауль так не считает. У него было почти трое суток, чтоб свыкнуться с тем, почему им стало проще. Как же странно! С женщинами секс, как правило, все усложняет, а с мужчинами никаких особых проблем не возникает, да и имеющиеся сходят на нет. По этой логике, авось, и с Шнайдером сделалось бы легче… Нет, о Кристофе Пауль не хочет вспоминать. Он пересек комнатушку и встал перед Рихардом: – Шляпу сними. Рихард кладет свой драгоценный головной убор на кровать и смотрит на Пауля снизу вверх. При этом он спокоен, ни намека на то, что он готов припечатать его какой-нибудь двусмысленной фразой или отбрить оскорблением. Пауль берет его лицо в ладони, и Рихард на мгновение опускает веки. В этом сквозит смятение, и Паулю очень нравится, как это выглядит у обычно строгого и заносчивого Рихарда. – На ужин пойдешь со всеми или тебе в номер заказать? – ласково спросил Пауль. – Не стоит отрываться от коллектива, а то коллектив может оторваться на тебе, – выдохнул Рихард. Целуя его, Пауль некстати думает о Татьяне и материт себя последними словами. Ее он предупреждал: «Будь осторожна, Круспе – ненадежный человек и безбожный бабник!», а сам теперь… Вот как он так умудрился?