Иллюзион

Падает тишина на сутулые плечи. Окутывает дымкой, горчит на кончике языка привкусом дерьмового виски. Вечером сочельника в небольшом сквере ни души, ни звука, только качели поскрипывают тихонько да снег блестит в свете фонарей. Как чертова пыльца фей. Дани усмехается, запрокидывает голову, ловит снежинки горящим лбом, бормочет что-то про себя. Дани-Дани, ангел небесный. Дани — недельная щетина на впалых щеках и поблекший выцветший взгляд. Дани — элегантное пальто и выцветший старый шарф. Дани — модельная стрижка и дрожащие слабые пальцы. Дани — два года брака. Дани — два года измен. Дани — два года сожалений. Дани — нам нужно поговорить. Дани — прости, дорогой, я устала. Дани — у меня есть другой. Дани — дочь не увидишь. Дани — ты мне никто. Тишина рушится звуком чьих-то шагов. Дани вскидывает голову — у входа в сквер замирает темный силуэт, переминается с ноги на ногу, мурлычет что-то хрипловато в телефонную трубку. Узнавание накрывает вспышкой. Стеклянное горлышко опустевшей бутылки выскальзывает из пальцев. — Никки! *** — И чего тебе дома не сиделось… — Насиделась уже. Погода чудо, идти недалеко, а мне не помешает прогуляться, — Ник прижимает телефон к уху, улыбается ворчливым ноткам в любимом голосе и останавливается у входа в старый сквер. Напротив перемигивается иллюминацией вывеска кофейни. — Я уже на месте, ты скоро? — Подъезжаю, две минуты. Внутри встретимся? — Не-а, я тебя на улице подожду. — Смотри не замерзни, зайчонок. — Ну, ты ведь меня согреешь, — Ник мурлычет в трубку, подпускает хрипотцы в голос и, рассмеявшись тяжелому вздоху, отключается. Запрокидывает голову, подставляет лицо падающему снегу, прикрывает глаза. И вздрагивает, замирает немного испуганно, чувствуя тяжесть чужой руки на плече. — Никки! Ник оборачивается, морщится брезгливо — перегар бьет в нос, раздражает чувствительные рецепторы, — отходит на пару шагов, сбрасывает чужую ладонь. Лицо из прошлого — чуть опухшее, немного помятое. Глаза — выцветшие, блеклые. Дани-Дани, ангел небесный, что стало с тобой за эти два года? Впрочем, нет, ей не интересно. Дани бормочет что-то, жалуется на суку-жизнь, на сволочь-жену, а Ник не слушает даже. Ник слышит урчание двигателя и тихий скрип тормозов за спиной. Ник слышит неровные медленные шаги. Ник слышит недовольное фырканье. От локтя по телу расходится уютное тепло. У этого тепла сильные пальцы и уверенные прикосновения. У этого тепла глаза непередаваемого цвета — то ли голубые, то ли серые, крапленые ореховым золотом радужки. У этого тепла рубцы ожогов на левой щеке и уголок губ всегда чуть приподнят, словно в лукавой усмешке. — Все в порядке? — Ник улыбается, кивает, касается легонько губами этой усмешки. — Идем? Виктор ступает тяжело, опирается на трость — пожар не прошел бесследно, — но все равно поддерживает ее под локоть. Уверенно, сильно. Привычно. — Это еще кто? Никки?! — Дани отмирает, выходит из ступора, нагоняет. — Да постой же ты! Ник! Виктор бросает взгляд через плечо, вздергивает бровь в немом вопросе. Ник качает головой и улыбается легко. Звенит тихонько колокольчик над стеклянной дверью. Ароматное тепло окутывает тело. Ник оборачивается на мгновение, застывая на границе тепла и морозного зимнего вечера, скользит равнодушным взглядом по ошарашенному, когда-то такому родному лицу, и, прежде чем прикрыть за собой дверь кофейни, пожимает плечами: — Извините, вы обознались.