Иногда любить бывает больно.

***

Впопыхах собираешь его вещи, почему-то аккуратно укладывая сумку, хотя душа просит разорвать все на мелкие лоскутки.       Попутно вытираешь со щек слезы, что не прекращают скатываться огромными каплями по щекам.       Ты не чувствуешь ни боли, ни разочарования, только адскую злость.       Такую, что хочешь убить уже даже не его — себя.       Чтобы только этого не чувствовать.       Противно до физически ощущаемой тошноты.       Забрасываешь в сумку последнюю футболку, запах от которой резко ударяет тебе в нос. Голова начинает раскалываться.       Срываешься и падаешь на колени, изо всех сил ударяя рукой по полу.       Возможно, сломала палец или вывихнула запястье, но это сейчас так неважно.       Все неважно.       Протяжно стонешь, закусывая губу от боли, хотя звук больше напоминает вой какого-то зверя. И совершенно не понимаешь, как быть дальше с тем, что имела честь лицезреть всего каких-то десять часов назад.       Взгляд падает на правую руку, и ты с диким остервенением смотришь на милое колечко на безымянном пальце.       Срываешь его резко, без раздумий и швыряешь куда-то, а оно катится и скрывается из виду, сливаясь с ламинатом в вашей комнате.       В голове нет ничего, пусто до звона в ушах.       Сидишь так несколько часов, не в силах даже пошевелиться.       Твою тишину прерывают тихие шаги на первом этаже и тебе не нужно долго гадать, кто это может быть.       Ключи были только у Орлова и у него. Вероятность прихода первого отметается сама собой, как только вспоминаешь, что он уехал по делам во Львов на пару недель.       Подгибаешь ноги под себя и упираешься спиной в кровать, чтобы не рухнуть прям на пол. Запускаешь пальцы в волосы, растирая кожу головы и надеясь хотя бы на секунду заглушить в себе эту болючую ненависть, но как только темный силуэт появляется в дверях, все эти попытки безжалостно рассыпаются черной пылью где-то у его ног.       Поднимаешь глаза, которые не могут сказать ему ровным счетом ничего, разве что только поделиться звенящей тишиной и натертой до блеска сияющей пустотой внутри их обладательницы.       — Тин. — растерянно шепчет, а ты жмуришься, осознавая, что сейчас до чертиков противно слышать его голос. Ком подступает к горлу, а ты мысленно молишь его поскорее забрать вещи и исчезнуть, желательно навсегда. Он стоит и ждет от тебя хоть какого-то ответа, потому что любой скандал, любой крик — всегда лучше, чем эта тишина. А ты понимаешь, что едва ли можешь внутри себя собрать мысли в кучу, не говоря уже о том, чтобы что-то сказать вслух.       — Вещи. — все, на что тебя хватает и ты едва заметно киваешь, на стоящую у дверей спортивную сумку.       — Тин, дай мне объяснить, прошу, выслушай. — находишь в себе силы посмотреть в его глаза и готова поклясться, что никогда не видела в них столько боли и отчаяния.       Тут же отводишь взгляд, убеждая себя в том, что тебе все равно, совершенно все равно на это.        Теперь.       — Балан, просто забери свои вещи и уйди из этого дома. — цедишь эти слова сквозь зубы, а он отмечает, с каким трудом они тебе даются, опуская взгляд и хватая рукой сумку.       Знает, что ваш разговор не закончен, а ты заранее знаешь, что он даже не будет начат.       Потому что здесь не о чем больше говорить.