Быть богом. Богом быть

Led Zeppelin - Stairway to heaven       Серый Дом стоял на самой окраине города, будто бы вовсе не являлся его частью. Будто бы был сам по себе. Отчасти, так и было. Только вот заметить это невооруженным глазом было нельзя.       В щели рам стареньких окон просачивался холодный и сырой ноябрьский воздух, заставляющий обитателей Дома поплотнее кутаться в пледы, надевать две пары теплых носков и, по возможности, не покидать нагретых кроватей. Воздух, словно призрак, свистел, жалобно завывал, проникая внутрь в поисках жертвы. А ею мог стать любой, пренебрегший утеплением.       Комнаты объяли закатные сумерки. Было еще не совсем темно, однако стоило выждать еще около получаса – и разглядеть что-то стало бы проблематично. Со стороны двора (а еще со стороны Наружности) можно было заметить, как в Доме, одно за другим, зажигается в окнах свет. А еще можно было, если очень хорошо приглядеться и иметь очень хорошее зрение, разглядеть в одном из окон на третьем этаже девушку. В сумерках кожа ее казалась еще белее, чем обычно, а темно-русые кудрявые волосы, карие глаза и темная помада лишь подчеркивали контраст. Небольшая фигурка ее, уместившаяся на подоконнике, казалась меньше, чем на самом деле: девушка поджала босые ноги под себя и сидела ссутулившись, словно это могло бы спасти ее от холода. Взгляд девушки был вперен в книгу, которую она держала на коленях. – Филида, ты, смотрю, метишь на место вожака дома? – весело спросила влетевшая в комнату Рыжая, на ходу включая свет. – Что? – не поняла та, которую назвали Филидой. – Что-что? Ослепнешь, в потемках читать. Еще и раздетая! На подоконнике! Жуть ходячая.       Рыжая достала из комода теплые оранжевые носки и кинула Филиде. – Наряжайся, быстро! – произнесла огненноволосая. – Да, мамуль! – с нескрываемой иронией в голосе ответила Филида, но носки все же натянула.       Рыжая, улыбаясь во все тридцать два, шлепнулась на кровать и уставилась на подругу. Филида, загнув уголок страницы, отложила книгу в сторону: когда Рыжая приходит и смотрит вот так, то уже не до чтения. Значит, сейчас будет что-то. И с самого их знакомства это что-то обычно очень пугало Филиду. – Ну, давай, рассказывай, - проговорила она. – Ну, ты как всегда! – заговорила Рыжая – Пока ты тут свои сказочки почитываешь, в Доме такое происходит! – Какое? – Новый Закон приняли, представляешь? Больше нет дурацкого запрета! Мы сможем как те, что в Наружности. Ну, ты понимаешь? – Не совсем. Объясни по-человечески. Какой такой Новый Закон? – Мы снова сможем общаться с парнями! Как раньше, помнишь? Помнишь, как здорово это было? Снова сможем дружить, как прежде. Рыжий, Сфинкс, Слепой… – А ты и готова бежать в Четвертую, знаю я тебя, – усмехнулась Филида при упоминании вожака Дома. Правда, стремглав бежать в Четвертую она и сама была не против. Разница лишь в том, что намерения Рыжей были абсолютно прозрачны для подруги, а намерения Филиды были тайной даже для нее самой. Тайной, в которой не хотелось признаваться. Никому. ***       Ей было десять. Она хотела сбежать. Это было ее обычное состояние.       Разрисованные и исписанные стены казались такими холодными и пустыми. Как вакуум. Иногда ей казалось, что они душат ее по ночам, сжимают, пытаются поглотить, словно мерзкое склизкое чудовище из детских страшилок.       Она была в Доме несколько дней. Несколько дней, которые для нее легко сошли бы за несколько месяцев. Несколько месяцев беспросветного одиночества, тоски и чего-то еще, того, что навевало недобрые мысли.       Дом был пуст и тих. Он словно замер в ожидании чего-то. Она знала, что Дом не совсем пустует. Иногда она слышала голоса со двора: несколько детских, мальчишеских и один – мужской. Еще была пара девочек, но жили они в другой комнате. А еще в Доме находились люди в белых халатах, но там, где были спальни, она их почти никогда не наблюдала. Во всяком случае, это все, что она успела заметить за неполную неделю пребывания в Сером Доме.       Она почти не гуляла по Дому, лишь сидела в своей комнате. Ей казалось, что у нее совсем не сил, а если ноги ее и удержат, и она выйдет в коридор, то тут же упадет. От бессилия. Однако вопреки всем ее опасениям, однажды она все-таки решилась.       Она и не заметила, как забрела на первый этаж. Коридоры, заполненные рисунками и надписями, казались бесконечными, вечно разными, совсем не похожими между собой. Ей даже казалось, что в разное время один и тот же коридор в Доме мог выглядеть совершенно по-разному. Дом напоминал что-то бесконечное, тянущееся на дальние дали, в которых замирало время. Дом чем-то напоминал ей лес. Только вот чем, она и сама не понимала. На первом этаже было просторнее. Дверь, ведущая во внутренний двор, была открыта. Через нее в холодные стены Дома просачивался теплый летний воздух, разбавленный лукавым ветерком, так и зовущим выйти во двор. Поначалу она, что было сил, противилась этому желанию. Но затем до нее донеслось то, чего она вовсе не рассчитывала услышать.       Это было треньканье на гитаре. Совсем тихое, нерешительное. Она решила, что, вероятно, тот, кто сейчас сидит с гитарой, совсем недавно начал на ней играть. Она не стремилась найти источник звуков, но ноги сами понесли ее. Это вовсе не она, а ее ноги привели ее к двери, ведущей во внутренний двор. Минуя хлипкие деревянные двери, которые задумывались, как защита от холода зимой (но свой функцию, ввиду старости и хлипкости, едва ли выполняли), она вышла в тамбур.       Ее взору предстали три фигурки: две мальчишечьи, одна девчачья. Тот мальчишка, что был посередине, держал гитару. Он был пониже другого, а девочка и вовсе казалась субтильной и невысокой. Второй мальчик, что сидел по правую руку от гитариста, был с протезами на обеих руках. Они-то и приковали к себе ее взгляд: никогда в жизни она такого еще не видела. Вот так, близко. Девочку разглядеть было сложно: она была одета в какое-то мешковатое платье, а плечи и лицо ее были скрыты за шторкой черных, как смоль, волос.       Мальчик с гитарой явно подбирал какую-то песню. Аккорды, которые он брал, казались ей знакомыми, но саму песню она уловить никак не могла. Впрочем, уловить ее не мог и сам гитарист. Отчего-то она не хотела уходить: что-то внутри нее болело за мальчика и подсказывало, что стоит подождать еще совсем немного. Еще чуть-чуть. Затем, как взрыв хлопушки, раздался восторженный возглас мальчика-гитариста. Чуть решительнее, но все также боясь промахнуться мимо нот, он заиграл знакомую для нее песенку. Знакомый минорный перебор, аккорды. Она не сдержалась и тихо, как ей казалось, почти шепотом, запела: – Эта леди твердит: злато все, что блестит и она купит лестницу в небо.       То ли во дворе оказалось слишком тихо, то ли слух у мальчиков оказался слишком остер, но оба они обернулись на нее, в то время, как девочка осталась неподвижна. «Может, она глухая?» – подумалось ей.       Мальчишки уставились на нее. Один, тот, что играл на гитаре, расплылся в улыбке, демонстрируя белоснежные зубы. Его серебристая челка сверкала, отражая лучики солнца, которые путались и выплясывали в ней. Второй мальчик, тот, что с протезами, был светленьким. Она про себя подумала, что взгляд у него истинно кошачий: глаза изумрудные и до того пронзительные, что, кажется, можно было бы выдать все тайны мира одним этим глазам. – Ты что, слова знаешь? – удивленно спросил мальчик с гитарой. – Да, немного, – проговорила она. – Ого! Так ты для нас настоящая находка! А то представляешь: Кузнечик – он кивнул в сторону мальчика с протезами – так эту песню любит, что прямо-таки обожает. А слов не знает от слова «совсем». – Я могу научить тебя им… Кузнечик, - чуть улыбнувшись, обратилась к нему она.       Кузнечик радостно улыбнулся, подняв светлые брови. От этого его зеленые глаза казались еще больше. – Правда? – Правда.       Гитарист отложил гитару и, протянув руку сказал: – Я – Волк. А ты кто? – Я… Честно признаться, я не знаю, – смущенно ответила она.       Повисло молчание, которое уже через пару секунд прервала третья фигура: – Значит, будешь Филидой. Ты здорово поешь.       Фигура обернулась, мертво глядя на нее выбеленными, как два фарфоровых блюдца, глазами, и она, Филида, поняла, что это вовсе и не девочка, а мальчик. Длинноволосый, субтильный, незрячий мальчик. – Я Слепой, Филида, – мягко, почти бесполо проговорил он.       Так у Филиды появилась кличка. И крестный.