Быть богом. Богом быть

IAMX - Surrender Солнце палило нещадно. Казалось, будто, заберись чуть выше над землей – и его можно будет потрогать, погладить, попробовать на вкус. Летнее марево убаюкивало, качало на своих невидимых руках. Глаза открывать не хотелось. На пустынном дворе Дома, прямо на траве под дубом, сидели двое: мальчик и девочка. Мальчик – худой, щуплый, одетый с чужого плеча. Девочка – в мешковатых шортах и футболке. Они молчали. Он уставился прямо перед собой невидящими глазами, она была слишком увлечена плетением косы из своих толстых каштановых волос, ленивыми волнами спадающих на плечи. Мальчику и девочке было десять. - Ты красивая. - Вдруг сказал незрячий. Девочка удивленно вскинула брови, мгновенно забыв про недоплетенную косу. Затем нахмурилась: - Откуда ты знаешь? Ты ведь меня никогда не видел. - Видел, - ответил Слепой, - во сне. - Врешь ты все! – угрюмо сказала Филида, а затем, уже намного мягче, добавила – Но мне все равно приятно. - Я не вру. - Разве у незрячих бывают сны? - Вообще-то нет, - туманно проговорил мальчик, - вообще-то не бывает. Когда я был там, откуда меня забрал Лось, их не было. А здесь появились. - А откуда он тебя забрал? – заговорщически прошептала Филида. Слепой внезапно понял, что не хочет об этом говорить. Воспоминание было грустным и плохо пахло. - Давай я расскажу тебе об этом как-нибудь потом, а? – устало предложил он. Филида хмыкнула в ответ, выражая согласие. - Знаешь, от тебя это намного приятнее слышать, чем от Волка, - внезапно поделилась девочка. - Почему? – грустно спросил Слепой. Грустно – потому что кто-то еще ей об этом говорил? Потому что этот кто-то сказал раньше? Потому что этим кем-то был Волк? - Как раз потому, что он меня видит. А ты не видишь. Ты меня слушаешь. И слышишь. И ты меня запомнил, если, как ты говоришь, видел меня во сне. А он только видит, но не запоминает. Слушает, но не слышит. Его слова звучат, как… как пшик. *** В спальне Четвертой было весело. Муха болтала со всеми про все. Рыжая загадочно молчала, затягиваясь сигаретой. Филида то и дело на нее косилась – не узнавала подругу. Вокруг все было в голосе Табаки: в его смехе, визгах, песнях и грохотании. В его воспоминаниях, в которые, казалось, больше, чем он, никто не любит углубляться. Вокруг парни трогательно сновали с чашками, кофеварками, чайниками, булками, носками, свитерами и всякой всячиной. Особенно трогательным Филиде казался глыба Черный. Этим вечером девушка предпочла молчать, хотя до посиделок на чердаке много чего хотелось сказать. То ли вино возымело на Филиду усыпляющий эффект, то ли разговор со Слепым. Внутри разливалось приятное тепло от горячего кофе. Филида грела о чашку руки, Муха и Рыжая курили. Затем Рыжая внезапно – для всех неожиданно, для себя – по привычке – передала зажженную сигарету Филиде. Та затянулась. Внезапно певчую одолела жгучая и очень неприятная мыль. «Рыжая не знает, что я здесь уже была» - пронеслось у нее в голове, - «а узнает, обидится. Смертельно. Хотя я не обижаюсь, зная, ради кого и почему она оказалась сегодня здесь». Горячий кофе в желудке мигом остыл. Чуть отлегает, когда Табаки вспоминает Джонатана. Тогда уже всем не до воспоминаний о недавней ночи, ознаменовавшей принятие нового закона. Потому что все вокруг тоже понимают, кто и почему оказался в Четвертой этим вечером. Все молчат. Филиде это не нравится. Она нашлась мигом, опрокинув на себя чашку с остатками кофе и надеясь, что этот вымученный жест никто не считал верно. На ее красном свитере темнело ароматное кофейное пятно. - Тебе нужно переодеться, - заметил Горбач, - сейчас что-нибудь подберем. Горбач пробрался через сидящих на полу к открытому шкафу, перебирая сгруженные в адском беспорядке вещи. Затем протянул Филиде кое-как сложенную темную фланелевую мужскую рубашку в клетку. Рубашку Слепого. - Спасибо, - ответила девушка и, благодарно приняв одежду, удалилась в ванную. Рубашка пахла чистотой и чем-то еще. Чем-то едва уловимым. Это что-то напоминало притоптанную траву, растертые в руках хвоинки и чуть подернутую тиной воду. Если не знать, чья это рубашка, все эти ноты останутся не заметными. Если не знать, кто ее владелец, в жизни ничего не почувствуешь, кроме запаха чистой одежды. Рубашка на ладонь не доходила Филиде до колен. Рукава пришлось закатать, иначе смотрелась девушка, как побитый жизнь Пьеро. Когда Филида, облаченная в мужскую одежду, выглянула из ванной, девушки уже собирались восвояси. Проводить их вызвалась почти вся ходячая часть Четвертой. *** Ночь подкралась незаметно. Филиде казалось, что она спала уже давным-давно, и ее, уже спящую, кто-то приволок с чердака, поставил под горячий душ, а затем незаметно уложил в постель. А все, что было в Четвертой, ей приснилось. Только бережно повешенная на спинку стула рубашка Слепого говорила о том, что это не так. Рыжая лежала на матрасе рядом, уставившись в потолок, словно никакого потолка и никакой крыши и не было вовсе, и где-то в собственных мыслях она бороздит космические просторы. - Почему ты взяла его рубашку? – пробормотала Рыжая. Филида поморщилась, продирая слипающиеся глаза: - Эээ… что? - Почему ты взяла рубашку Слепого? – повторила Рыжая, - Почему не попросила что-то другое? - И как ты это себе представляешь? - Никак. - Вот тебе и ответ. Филида услышала, как Рыжая напряженно задышала. Усилием воли, певчая села на матрасе и уставилась на подругу. - Хочешь, я скажу ему, что он тебе нравится? – решительно выдала Филида. - Что? – изумилась Рыжая и уставилась на собеседницу. - Говорю, хочешь, я пойду и скажу ему все, что у тебя накопилось за эти годы? Он ведь черств, как сухарь, и ничего не понял даже сейчас, я уверена? Я пойду к нему сейчас, растолкаю и скажу, что должна. - Нет! – взмолилась Рыжая, - Спи, я тебя умоляю. Не знаю, где ты и чего нахлебалась в одиночестве, но давай без подвигов. Твои пьяные подвиги раздражают. - Кого? - Много кого. Филида улеглась обратно. - Лорд прожигал тебя таким взглядом, что я бы, на твоем месте, вообще помалкивала по поводу всего, что касается тебя и Слепого, - заметила она. - Пусть, - отворачиваясь к стенке, сказала Рыжая. Филида закрыла глаза, и сон уносил ее дальше и дальше. - Все равно бы ты ничего ему не сказала, даже если бы пришла и разбудила его, - услышала она уже где-то в отдалении. Но ничего не ответила. *** Ночь была прозрачной и тихой. Лес то приходил, то отступал, давая о себе знать отголосками ночных птиц, скрипом деревьев, горестно шуршащих кронами. Они общаются между собой, шепчутся, ссорятся и смеются. Плачут смолой. Ему не хотелось, чтобы Лес приходил полностью. Именно сегодня. Он скользнул вверх – шестилапый и мокрый, собравший ночную росу. Он нашел нужную комнату-келью быстро. Он мог бы сделать это и наощупь. Но сегодня он видел. Видел все. Видел холодный свет луны, ложившийся на нее. Видел тонкие белые руки. Каштановый шелк растекшихся по подушке волос. Маленькую белую ногу, высунувшуюся из-под одеяла. Он жалел, что никогда не видел ее глаз. Всякий раз, когда она представала перед ним, глаза ее были закрыты. Чтобы она не увидела лишнего. Чтобы не спугнуть. Чтобы ночь длилась дольше.