Шмель и Орхидея-12. Как карта ляжет

На пустыре, наскоро облагороженном под небольшое кладбище, у четырёх свежих могил стоял одинокий мужчина. У ног он поставил небольшую коробку, открыл её и, орудуя одной левой рукой, так как правая была в гипсе, достал из коробки свёрток, размером и формой напоминавший книгу. - Мэл, это тебе, - промолвил человек, подойдя к первой из могил и положив вещицу возле надгробия. Падал снег, в вечерних сумерках было красиво, и даже как-то не верилось, что мужчина преподносит подарки покойницам. - Твой любимый Уэллс. Каждый лист покрыт какой-то там огнеупорной ламинирующей плёнкой, специально для твоих горячих ручек. Целую, ma cherie , и не боюсь обжечься… Он вновь склонился над коробкой, достал оттуда пёстрый шёлковый женский шарф и кое-как повязал вокруг второй могильной таблички. - Стейси, ma belle, это из новой коллекции – модная вещица, да и просто красивая. Как раз такая, о какой ты мечтала – мне же Джубили всё докладывает всегда о том, чего вы хотите к Рождеству или на день рождения… Мужчина несколько раз быстро моргнул и, взяв третий подарок, подошёл к следующей могиле. Цифры таблички гласили, что лежала там совсем ещё юная девочка. - Бетти, ma petite… ты так любишь плюшевых медвежат, что я не удержался, купил одного, когда проходил мимо магазина игрушек. Милый, прямо как ты… Он зажмурился, не в силах видеть игрушку на последнем пристанище столь рано оборвавшейся жизни, но оставалась ещё одна мучительная для него необходимость, и он подошёл к последней могиле. Та располагалась поодаль от всех, но тоже требовала того, чтоб подойти к ней и попрощаться с вечной постоялицей. - А это тебе, Шукар… - и мужчина положил на земляной холмик колоду гадальных карт. – Раритетные, еле достал… Мужчина, у которого резко обозначилась складка между бровей, и немного засеребрилось в густых каштановых волосах, вздохнул, окидывая взглядом печальное место, и тихо добавил: - С Рождеством… *** Катрин Бернар сидела за столом вместе с сыном, его возлюбленной, милой умницей-дочкой, которой он ничего не стал говорить о правде их рождения, и ещё с двумя замечательными людьми: немного всклокоченным мужчиной на вид лет сорока и скромной улыбчивой пышечкой, приготовившей чудесный рождественский ужин. Катрин, правда, пришлось довольствоваться диетическими блюдами, которые у мастерицы Кристин тоже, надо сказать, вышли отменными. Странный доктор со звериными чертами и какой-то фантастической синей шерстью на лице и теле велел своей пациентке беречь не до конца восстановленную печень. У вдовы Бернар не было желания нарушать предписания этого безусловно очень умного человека, он ведь с таким трудом вернул её на к жизни и дал возможность побыть с сыном, сколько б ни было ей отмерено. Сын… сыночек… милый, родной Реми. Женщина смотрела на него и всё не могла насмотреться. Как он красив! И глаза какие добрые, весёлые… Они совсем не походили на глаза того, от кого он был рождён. А цвет ничего не значил. Несколько дней назад, когда оба они пришли в себя и находились в палате под присмотром удивительного врача, Катрин заплакала, признавшись, что совершенно не умеет быть матерью, не знает, что говорить теперь и как вообще до̒лжно вести себя. Такая вот несуразица… А он, её бедный мальчик, ответил, чтоб она просто была у него. А больше ему ничего и не надо. Катрин не показала тогда виду, как больно ранят её эти, казалось бы, простые, добрые и в какой-то мере даже мудрые слова. Ранили тем, что напоминали ей, непутёвой, негодной матери, сколь много тяжёлых моментов пережил её сынок за те годы, когда её не было рядом. Сколько же он повидал по её вине, что теперь так вот запросто мог простить буквально всё: даже такое предательство… Мадам Бернар, вырвавшись из плена своих бесполезных теперь уже сожалений и угрызений совести, прислушалась к тому, о чём говорили за столом. - Ma galette, окорок* просто объедение, но я ж ведь так из-за стола встать не смогу, – в шутку возмутился Реми, левой рукой ловя ладонь хозяюшки, чтоб оставить на ней благодарный поцелуй. Кристин коротко и мягко (у неё вообще, похоже, всё было мягким) засмеялась в ответ, а бородатый мужчина, которого звали то ли Джеймсом, то ли Логаном, то ли вообще Росомахой, нахмурился сверх обычного. Похоже, что ревновал. Вообще, все, кто не был знаком с французской культурой поведения, всегда воспринимали целование женских рук, объятия, комплименты и прочую естественную галантность как признак половой несдержанности и заигрываний, но Катрин-то знала, что для таких людей, как её сын, всё это более чем нормально. Так принято – вот и всё. Мужчина видит красоту женщины и просто, без всякого ненужного стеснения, выражает ей то, до какой степени восхищён. Приятно обоим, и знающей женщине не придёт в голову жаловаться на домогательства, а её избраннику – ревновать. Но разве ж объяснишь это людям? - А у нас ещё, между прочим, салат «Оливье» по-русски, - усмехнулась пышечка, убирая со стола грязные тарелки. – Пётр сказал, что его надо непременно готовить тазиками, иначе это не «Оливье». - Oh, mon Dieu… - обречённо выдохнул уже и так объевшийся Реми. Катрин встала и пошла вслед за Кристиной на кухню, чтобы помочь с делами. Славная она была девочка. Может быть, ей чуть не хватало привычного для французов изящества, но это уж точно её нисколечко не портило. Вторая молодая женщина – Руж – осталась сидеть, переглядываясь с Реми. Всё-то не могли они друг на друга насмотреться. Мадам Бернар так и не разузнала до сих пор, что там было такого между ними, что заставило их некоторое время назад расстаться, а буквально дней пять назад сойтись вновь. И как так вышло у Реми с Кристин, что они едва не поженились, для Катрин тоже оставалось загадкой. Они тут вообще все загадочные, эти Люди Икс – один чуднее другого. Однако женщина уже ничему не удивлялась, да и не хотела ни на что обращать внимание, кроме сына. Недавно, буквально позавчера, она зашла к своему Реми в кабинет и увидела, что он одной рукой считает деньги, а на вторую, загипсованную, посматривает уныло. «Вор и картёжник» - вспомнила вдова Бернар, и волна угрызений совести накрыла её с новой силой. Во всех хитросплетениях его непростой судьбы виновата была она, мать-кукушка, и теперь её мальчик, на котором лежала большая ответственность, не знал, откуда взять денег. Без правой руки это, видимо, было для него весьма проблематично. И тогда Катрин поняла, что̒ должна для него сделать. Она много – ох, как же много! –задолжала сыну за все тридцать три года его сиротства, и дефицит материнской любви ей, наверное, как бы она ни старалась, не восполнить никогда, но вот помочь деньгами… этого добра у неё имелось в достатке. Покойный муж был довольно состоятелен и оставил ей немало дорогостоящего имущества. А ей, и на день не намеревавшейся теперь расставаться с сыном, всё это было ни к чему: ни большой двухэтажный дом в Новом Орлеане, ни два статусных автомобиля, ни куча побрякушек и шуб. Всё это она продаст, как только Реми сможет отвезти её в родной город для оформления документов. На сколько б ни хватило её состояния, а не только сыну, но и всем этим прекрасным добрым людям она поможет материально. Вернувшись в гостиную с чистыми тарелками, Катрин расставила посуду по своим местам, а возле Реми задержалась. Он сперва всё порывался сам за ней ухаживать, помогая буквально во всём и предугадывая каждое малейшее желание, но она, в конце концов, убедила его в том, что это для неё куда важнее заботиться о нём, ведь ни разу за всю жизнь она не покачала его на руках, не накормила, не помогла сделать первый шаг или застегнуть первую пуговку на сорочке. И ей теперь, чтоб сердце не ныло столь сильно, всенепременно нужно было возвращать ему упущенные годы. И сын всё понимал, смиренно принимая от неё запоздалую и неуклюжую заботу. Кристин меж тем начала раскладывать по тарелкам таинственный русский «Оливье», а мадам Бернар всё-таки села на своё место, так как маячить возле Реми стало как-то уж совсем неудобно. - Но, позвольте, а чем же я буду есть этот чудо-салат? – картинно развёл здоровой рукой Гамбит (какие ж у них тут у всех забавные прозвища!). Катрин сперва растерянно воззрилась на него, но потом обнаружила, что в очередном приступе неловкости случайно забрала с собой его вилку. - Да вот же она, сынок, - мать практически подскочила с места и подала ему столовый прибор. Руж, засмеявшись, покачала головой, а Логан, бросив на Реми свой тяжёлый насмешливый взгляд, спросил: - А что ж будет, если рядом не окажется женщин и некому будет тарелку с вилкой подать? С голоду помирать придётся? На что сын мадам Бернар уверенно и самодовольно, как только он, наверное, и умел, изрёк: - Гамбит без женщин не останется!** После этого все просто попадали со смеху. Даже девчата-ученицы и юноши, которых привёз с собой повеселиться их строгий наставник Росомаха, всей гурьбой перешли со своей части гостиной в ту, где праздновали старшие – посмотреть, не перепадёт ли так же и им от тутошнего цирка. Всем было так хорошо, так весело в тот вечер, даже смурной уродливой девушке с костями наружу, которую Реми пригласил отметить вместе со всеми Рождество. Даже её тут приняли как свою – уж было за что приветить (Катрин сама усадила её рядом с собой за стол и принялась потчевать очень даже вкусным, как оказалось, салатом). Да и просто так в тот чудесный вечер хотелось радоваться буквально всему и всем – так хорошо было, светло и радостно. *** Когда Росомаха увёз весь взвод своих лихих «медвежат», когда было убрано со столов и перемыта вся посуда, когда улеглась даже неугомонная полуночница Джубили со своей громкомузыкальной вечеринкой, словом, когда Карточный Домик наконец-то уснул, его хозяин и хозяйка тоже отправились в спальню. В ту самую, их прежнюю спальню, где их ждали не две, а одна большая новая кровать, так много всего обещавшая и так манившая своей мягкостью и простором. Руж была всё так же прекрасна. Своими формами она, пожалуй, будоражила Гамбита не больше, чем все прочие женщины, в каждой из которых он видел особенную, единственную и неповторимую красоту, не больше той же милой Кристин, но лишь со своей Орхидеей он был как будто бы в раю. Даже просто лежать и молчать рядышком было таким ничем неизмеримым счастьем, что против него меркло всё, абсолютно всё, и ничто больше не имело значения. Всё, что было, – вздор. Теперь Реми это понял столь отчётливо, что хотелось вычеркнуть из памяти то, каким дураком был раньше. Жизнь здорово приложила о стену, но оставалось лишь поблагодарить её за науку. Едва не потеряв наконец-то обретённую мать и похоронив четырёх девчонок, Гамбит многое понял. Людям свойственно ошибаться – это да, никто не застрахован. Однако ошибки делятся на те, последствия которых мы предвидеть не в состоянии, и те, что совершаем осознанно, под влиянием дурных чувств, таких, например, как обида, иной раз беспочвенная и с немалой долей собственной вины. И цена этих ошибок бывает такой страшной, такой непомерной, что риск неуместен даже при самой хорошей карте, ибо слишком уж высоки ставки, слишком. Реми лежал, наслаждаясь тем умиротворением, что было возможным лишь с единственной женщиной на свете – с Руж, и радовался. Тому, что она снова с ним, и тому, что в ней зреет какое-то ещё неведомое крохотное счастье, которое он, Гамбит, никак не мог не признать своим. Потому что это как раз и было бы вот той самой страшной, непоправимой, без права на оправдание ошибкой, одной из тех, которые рушат жизни и наказывают суровее самых строгих и неподкупных судей. Это было бы ошибкой полного идиота, который сам для себя всё роет и роет могилу. Нет, Гамбит, всё прекрасно, всё так замечательно, как ты и не заслуживаешь. Тебе, наверное, там, на небе, списали все долги. Нет, не на небе списали, а здесь, на земле. Просто тебя окружают славные люди, дружбу и любовь которых переоценить невозможно. Они живы, они рядом. А что там будет дальше? Да чёрт с ним! Как карта ляжет… НЕ КОНЕЦ 09.12.2020