Тайна Мунакра. Возвращение в Лунную Долину

– Робин, Робин! Ты ранен? – кричал он. – Я им отомщу – этим головорезам! Дверь тихонько и протяжно скрипнула. От небольшого сквознячка пламя свечей заколыхалось, пока дверь не закрылась вновь. Мария не стала оборачиваться. Лишь оторвала уставший взгляд от книжных страниц и обречённо уставилась в темноту открытого окна. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы знать, кто только что вошёл в эту дверь. Она узнала его. Просто по этому молчанию. Просто по звуку осторожных шагов, тут же затихших. По воздуху, который, казалось, мгновенно загустел в этой комнате. По тому, как начала саднить кожа на руке вчерашним прикосновением. Пульс ускорился, стал отдаваться в висках. Ланэй приоткрыла сонные глазки и искренне улыбнулась. — Дядя Робин... Ты пришёл.... — Про меня читаете? — Про тебя еще никто ничего не написал, Робин. А твой эгоцентризм начинает граничить с шизофренией. Мария обернулась через плечо и тут же встретилась с тёмными глазами. Робин улыбался и подпирал дверь лопатками, скрестив руки на груди и слегка покачиваясь. Мария тут же отвернулась, уходя от контакта: воспоминания об ощущении его губ на пальцах хлынули за шиворот и потекли по позвоночнику тёплой вязкой волной. — А что такое шизофрения? — Отрезвляющий детский голос вернул в реальность. — Он тебе сам расскажет. Утром. Мария опустила взгляд в книгу и медленно выдохнула. Попыталась сконцентрироваться на тексте. Получалось из рук вон плохо. Каким-то чудом ей удавалось избегать этой встречи со вчерашнего дня. И было ясно, что это не могло продолжаться вечно. Но теперь этот неотвратимый момент почему-то всё равно застал её врасплох, как разбойничьи судна бородатых норманнов когда-то застали Пиренеи. И сейчас она ощущала себя загнанной в угол. Или, если говорить точнее, зажатой у той злополучной двери. – Все благополучно! – крикнул Робин Гуд. – В следующий раз я..... Низкое кресло позади тихонько скрипнуло. Скрипнуло так, как если бы в него кто-то сел. И тишина. Предательские строчки разбегались, буквы скакали перед глазами. Просто лишь потому что она ощущала пристальный взгляд участком тонкой кожи за ушком. Полоской вдоль краевой линии волос, убранных в свободную косу. Нежели Робин настолько сильно её волновал? Волновал Да, он её волновал. Этот чёртов Робин выжимал из неё спокойствие до последней капли просто лишь тем, что находился с ней в одной комнате. – В следующий раз.... Эта тишина сбивала с толку. Вопреки её ожиданиям, Робин сидел молча: не шутил, не подлил, не подкалывал. Он не говорил ничего вроде «Робин Гуд? Даю руку на отсечение, что это ты выбирала книгу», или «Хреново выглядишь. Судя по мешкам под глазами, до самого рассвета вспоминала о вчерашнем»... Или.... «Уже ходила посмотреть на Джессику? Ничего такая, правда?» Или.... «Могу ещё разок дать на себя взглянуть. Не комильфо – прятать от людей столь прекрасное произведение искусства». Он не говорил всего этого. Кажется, он даже не собирался выдать очередной фокус, чтобы снова вывести её из себя. Поэтому раздражением было невозможно объяснить тот проступивший жар, который она всё это время ощущала на своих щеках, стоило двери приоткрыться, а воздуху в детской сгуститься до состояния искрящейся грозовой тучи. Как и невозможно было объяснить безумные ночные мысли о том, смог бы Робин с той же легкостью пронести её на своих сильных руках, с какой недавно таскал брёвна. И Как бы вчерашний поцелуй ощущался бы, например, не на пальцах, а если бы он вдруг решил... Стоп. Во рту пересохло. Сердце принялось лупить наперегонки с секундной стрелкой. Вытаскивает взгляд, проваленный сквозь страницу. — ... в следующий раз я не промахнусь. Мария захлопывает книгу и откладывает на прикроватную тумбу. Пытается выбросить всю эту ненормальщину из головы, как токсичный мусор, когда взгляд натыкается на лежащее возле подсвечника рябое перо. — Что это? — Мария поднимает перо кончиками пальцев и крутит перед лицом, рассматривая. — Нельзя собирать перья, Ланэй. Если птица была больной, можно легко подхватить какую-нибудь заразу. — Это перо дяди Робина. Оно отвалилось с его шеи. Мария закусывает губу, уголки которой уже весело карабкаются вверх по щекам. Мысль о том, что идеальный Робин тоже бывал неидеальным, согрела так, как если бы вдруг кто-то разжег камин в сорокоградусный мороз. Что жизнь не всегда стелилась перед Де Нуаром и его распрекрасной физиономией, как расстилались перед Моисеем грёбанные воды Иордана. А могла и вовсе дать ему под дых. Или, на худой конец, хотя бы общипать этот его чёртов ошейник, словно куриную тушку. Мария повернулась к нему, уже не сдерживая довольную улыбку. — Ты рассыпаешься... Разваливаешься на части. Он улыбается в ответ. От его улыбки Мария смутилась так, как если бы Робин вовсе не улыбнулся сейчас, а полностью расстегнул на себе рубашку. Но чёрная рубашка была застегнута, и лишь V-образный вырез открывал на груди треугольник кожи. И снова: Влажная прохладная кожа, плоские бледно-розовые соски, продольная ложбинка, аккуратный пупок и дорожка из тёмных волосков, убегающая под бляшку ремня. Да что же это такое?! Хочется лупить себя по щекам и кричать «Очнись! У тебя крыша поехала!», но Мария лишь отворачивается и прячет взгляд. Прячет вместе с ним вспыхнувшие на щеках розовые огоньки. Робин ничего этого не замечает. Он просто лениво лежит в кресле, прикрыв веки и вытянув вперёд согнутые в коленях ноги. Кудри практически закрывают один глаз. Он упирается затылком в бархатную мягкую спинку, отчего его шляпа почти сползла на лоб. Он запоздало отвечает: — Не дождёшься. Легкий ветерок, и причудливые тени бесшумно прыгают и сеются по потолку и стенам. — У него есть имя? — Мария кивает на сжатую детской ручкой вязаную игрушку и встречает озадаченный взгляд ребёнка. — Да. Это заяц. Мария выжимает улыбку. — Это не заяц. Это – редкий мунакрский кролик. Спокойное, храброе и прекрасное создание. Назовём её Сиреной? Что скажешь? — Мне нравится. — Девочка искренне улыбается в ответ. — Хорошо, а сейчас вам с Сиреной пора спать. И Мария уже привстала, чтобы поцеловать маленький лобик, когда: — Мария... — Да? — А когда вы с дядей Робином поженитесь? Она тут же снова плюхнулась на низкий стульчик. — Ты же любишь дядю Робина. Мария села бы снова, если бы не сидела прямо сейчас. — С чего... Кто тебе такое сказал? И в тот же момент до неё стало доходить, чьи это были наработки. Осторожно обернулась, чтобы посмотреть на Робина. Ухмылка, тянувшая в диагональ угол губ, подтвердила её опасения. Ну разумеется. Это его спокойствие было лишь затишьем перед бурей. Вот же зараза. Благо, хотя бы краску на лице теперь можно было списать на праведный гнев. — Дядя Робин. — В унисон её мыслям произнесла малышка, но сразу же осеклась и натянула одеяло до носа. — Только... Дядя Робин запретил говорить, что это он сказал. — Ланэй! — Протянул Робин. — Тебе совсем нельзя доверять секреты! — А тебе нельзя доверить собственную племянницу! — На этот раз злобно развернулась к нему Мария. — Зачем ты вкладываешь в её голову эти глупости? Не могу поверить что ты так низко пал, что решил достать меня через ребёнка! Она снова повернулась к сестрёнке и склонилась над ней, стягивая с испуганного личика край одеяла. — Дядю Робина, — мягко говорит она, — не стоит слушать. Дядя Робин не всегда говорит правду. — С чего ты взяла? Я всегда говорю то, что думаю. Мария сжала губы, стараясь игнорировать раздражающий хриплый голос за своей спиной. — Дядя Робин, — снова говорит она, — слишком любит шутить, и он совсем несерьёзен. Поэтому полюбить его сможет только такая же несерьезная девушка, как и он сам. У него есть какая-то Джессика, вот пусть они и поженятся. Хотя, я не думаю, что дядя Робин вообще когда-нибудь собирается жениться. — Да почему ты так думаешь, Принцесса? Но крошка Ланэй уже упрямо скрестила ручки на груди, и Мария с ужасом увидела в собственной сестре те знакомые черты, набившие тошнотворную оскомину. — Мне не нравится эта Джессика! Я хочу чтобы ты женилась на дяде Робине. — Правильно говорить не «женилась», а «вышла замуж». Нет, этого не будет. — Потому что ты уезжаешь? — Не поэтому. — Значит, ты не уедешь? Не уезжай... — Я должна уехать, Ланэй. Взрослым людям иногда приходится принимать взрослые решения, которые тебе пока что трудно понять. Но когда ты вырастешь, ты обязательно поймёшь. — Она уедет. — Вмешался хриплый голос. — А мы должны её отпустить. Потому что в Мунакре нет театра и мистера Циркового Клоуна. Ей здесь нечего делать. Ей здесь плохо. — В Мунакре хорошо! — Разозлилась девочка на Робина, за то что он вложил в голову Марии такие мысли. — Мне здесь очень хорошо, но это не значит.... — Тогда почему? Из-за клоуна? — Что? — Мария сначала хмурится, но сразу расплывается в улыбке. — Нет... И правда, почему? Она сама не знала. Хотя, признаться, в свете последних событий, она даже понемногу начинала забывать, почему ей в Лондоне было так плохо. — Ты нас не любишь? — Конечно, люблю! — И дядю Робина? Мария бросает взгляд через плечо. Робин смотрит на неё, выжидая. Она возвращает свой взгляд малышке. — И дядю Робина. — Выдавливает она. И сразу же уточняет: — Но только как брата! А за братьев не выходят замуж. И уже собирается обернуться на Де Нуара, чтобы своим выражением лица напомнить ему, чтобы он не слишком радовался, потому что это признание было вынужденным, и он выиграл нечестно. Только вот он уже вскочил и дверь за ним захлопнулась. Огоньки свечей вздрогнули. — Почему он ушёл? Он обиделся на тебя? Мария уставилась на дверь, разрисованную иллюстрацией сюжета из сказки "Алиса в стране чудес". Действительно. Что у такого человека, как Робин, может твориться в голове? Взгляд застыл на морщинистом рте синей гусеницы, сжимающей в тонких лапках чубук кальяна. Сидящей на большом листке перед растерянной Алисой. Казалось, вот-вот этот рот раскроется и даст на каждый её вопрос свой чудной, запутанный и витиеватый комментарий. Рождающий больше вопросов, чем дающий ответов. Но всё же прозвучит. Всё же намекнёт, направит. Или, прямо как в сказке, скажет: — Кто ты такая? А она, как Алиса, ответит: — Не знаю, сударыня. Я знаю, кем была четыре года назад, но с тех пор уже несколько раз менялась. Гусеница, прямо как в сказке, скажет: — Что ты несёшь? Ты в своём уме? А она, как Алиса, честно ответит: — Я не знаю. Гусеница неспешно затянет дым и, наконец, вынет изо рта мундштук. И протянет вялым, сонным голосом, выдыхая: — Не понимаю... А она, прямо как Алиса, пожмёт плечами: — Я и сама ничего не понимаю. Со мной происходят какие-то превращения. Гусеница вздохнёт: — Всё куда-то движется, во что-то превращается... Так чем же ты недовольна? А она ответит, уже как Мария: — Мне просто необходимо знать, что со мной происходит. Только... Я очень боюсь услышать ответ. Гусеница снова затянется и выпустит дым ей в лицо. — Ты такая бестолковая. Чего же ты хочешь от меня услышать? А потом вдруг рявкнет так, что зазвенит в ушах: — Как же я дам тебе ответ, если ты даже боишься задать вопрос?! Заставит Марию вздрогнуть, очнуться, собрать свой взгляд, размазанный по мыслям. Безмолвный морщинистый рот на двери равнодушно кривится в застывшей гримасе, бесконечно испуская дым. А детские глаза всё ждут ответа. — Я не знаю, Ланэй..... Не знаю.... Поправила одеяло. — Тебе пора спать. Закрывай глазки, и пусть тебе сегодня приснится Лунный Жемчуг.

***

Мария поцеловала спящую девочку, затушила свечи и, пятясь на цыпочках, медленно закрывала дверь. И когда щель полностью исчезла, а язычок замка тихонько отщёлкнул, Мария вздрогнула и каким-то чудом сдержала вскрик: прямо за её спиной стояла чёрная фигура с торчащими в стороны острыми перьями, отбрасывая на стену жуткую нечеловеческую тень. — Робин! — Выругалась она. — Ты меня до смерти напугал! Обязательно стоять здесь как привидение? Собрав себя по кускам, она почти фыркнула от недовольства и зашагала по мрачному коридору. Фигура тут же поравнялась, стала следовать плечом к плечу. — Как брата, значит. Ощущая, что ярость накрывает её с головой как проклятое цунами, Мария остановилась. — Да! Как брата! Он скрестил руки на груди, и скептически покачал головой. — И то с большой натяжкой! — Уточнила на всякий случай. Он указал взглядом на её руку, мазнув по воздуху подбородком. — Зачем тебе перо? Мария опустила взгляд на свои пальцы. Прячущие долбанное перо. Стиснула челюсти и подняла на него враждебный взгляд. Робин выжидал, приподняв брови. — Собиралась выкинуть. — Выкинуть. — Повторил он, кивнув так, словно являлся психотерапевтом и только что определил диагноз. — Да, выкинуть! — Она снова зашагала по коридору. — Я не хочу, чтобы Ланэй заразилась от тебя бешенством, Робин! А потом остановилась и обернулась на него. Де Нуар стоял в темноте пролета между настенными подсвечниками. Пожала плечами: — А ты не думал? Может быть, это знак? Может, пора, наконец, повзрослеть и уже снять этот дурацкий ошейник? И снова удаляющиеся торопливые шаги. И хриплый голос вслед: — А ты не думала, что у людей могут быть причины поступать определенным образом? Причины поступать так, а не иначе? Мария нервно засмеялась. Снова остановилась. Снова обернулась в темноту. — Причины?! — Она развела руками. — Причины, Робин? Он вышагнул на тусклый свет. — У меня всегда и на всё есть причины. Я никогда ничего не делаю просто так. Мария сделала к нему шаг. Прищурилась: — А, может, твоя единственная причина в том, что ты просто не хочешь взрослеть? Может, ты хочешь до самой старости дурачиться и играть в Робина Гуда? Это – не Шервудский лес, Робин! И ты – не Робин Гуд! Это – реальная жизнь! А ты, твой образ жизни, твой образ мыслей... Это просто дурачество! — Тебе известен мой образ мыслей? Он делает несколько шагов навстречу, заставляя налёт злобной уверенности на несколько мгновений покинуть её лицо. — Может, тебе стоит для начала разобраться со своими собственными причинами?! Мария открыла рот. Де Нуар смотрел прямо, выжидающе. Отвела взгляд. Пошарила им по стене, огибая рваные контуры узоров облупившейся и местами вспученной краски. Перевела на картину – какой-то скучный пейзаж в массивной кованной раме. Да и чёрт с ним, от неё не убудет, если она просто скажет правду. — Я... Знаешь, я просто не понимаю, как мне с тобой общаться! Я будто всё время сижу на пороховой бочке! Я не знаю, чего ожидать от тебя в следующий момент! У меня уже просто нет сил терпеть твои выходки! Хватит меня доставать, я прошу тебя! Мне уже не 13, чтобы считать эти твои глупые шутки смешными! Я, в отличии от тебя, Робин, повзрослела, если ты не заметил! Мария развела руками, но Робин, видимо, трактовал её слова слишком буквально, а этот жест и вовсе счёл приглашением посмотреть, потому что на его лице тут же нарисовалась та довольная ухмылка, а взгляд качнулся от сердитого лица к открытому декольте и вниз по фигуре, туго обтянутой пёстрым шёлком. — Конечно, заметил. — Произнесли растянутые улыбкой губы, когда его взгляд вернулся на её лицо. — Трудно было не заметить. От этого почти ощутимого взгляда по телу основательно пробрало. Мария скрестила руки на груди так, словно стояла перед ним голой. — Вот об этом я и говорю, Робин! Ты не меняешься! И от твоих вечных идиотских выходок у меня просто раскалывается голова! Ну почему ты просто не можешь быть серьёзным? Не можешь жить нормальной человеческой жизнью? Не можешь быть.... Слово застряло на полпути и воткнулось в глотку. Мария замолчала, цепляясь напряженным взглядом за носочки своих туфелек, выглядывающих из под подола платья. — Ну? Каким? Она нехотя встретилась с ним взглядом. Гадёныш улыбался. Да пошло оно всё. — Нормальным! Он усмехается. — Я нормальный. И моя жизнь нормальна. Для меня. — Нормальна?! От возмущения на несколько бесконечных секунд пропадает способность к речи. Хватая губами воздух, она смотрит в его лицо, пытаясь понять, он в самом деле такой непробиваемый или снова придуривается? А потом плотина крушится. — Она нормальна только для того, чтобы жить в глуши посреди леса, а не в нормальном человеческом обществе, Робин! Нормальна для того, чтобы грабить, а потом напиваться в стельку и шутить свои пошлые омерзительные шуточки с такими же ненормальными, как и ты сам! Только вот в этом нет ничего нормального, Робин! Он подошел к ней ближе, вынудив задрать голову. — Может, это и не Шервудский лес, но я люблю этот лес. И я не хочу жить где-то ещё. И я не сбегаю отсюда в паршивый Лондон. Потому что я вполне счастлив в этой глуши. И я сам такой, какой я есть, и я не пытаюсь быть кем-то другим. И, тем более, я не боюсь жить своей жизнью. Чего не скажешь про тебя, Принцесса. Чьей жизнью живёшь ты? Жизнью Бенджамина? Или, может быть, жизнью старухи Хелиотроп?! Губы шевелятся, надменно кривятся, выдавая слово за словом. Взгляд всё это время царапается о них, пока Мария смотрит на него исподлобья, как озлобленный волчонок. Прикусывает верхнюю губу, пока он выплёвывает всё это ей в лицо. Чувствует, как напрягаются плечи, как сжимаются пальцы рук. — Ответь мне... Какая она, по-твоему, эта нормальная жизнь? Пудрить прыщи на носу, а по выходным ходить в театр? Провести её за сраным фортепьяно? Провести её с кем-то вроде того придурка? Такую жизнь ты считаешь нормальной? Этот самоуверенный тон, этот голос, каждое его долбанное слово и выражение лица вызывали желание схватить его за грудки и тряхнуть так, лишь бы сбить с этого лица самоуверенную гримасу. Вызывали желание вмазать ему как можно больнее, лишь бы только заставить его, наконец, замолчать. — Что ты молчишь? Чувствует, как её губы искривляются. Вытягивает сгорбившуюся в какой-то момент спину, расправляет осевшие плечи. Приподнимает подбородок. Жалит его острым взглядом. — Уж лучше провести её за «сраным» фортепьяно, чем в Ньюгетской тюрьме, в которой ты рано или поздно окажешься. Хотя, я думаю, твоя жизнь закончится раньше! Например, оборвётся на виселице! А этого «придурка», кстати, зовут Эрик. Эрик! И знаешь, Робин.... Уж лучше провести жизнь с таким как он, чем с таким как ты! Робин улыбается. Опускает взгляд в пол. Качает головой, словно соглашаясь. Секунда, ещё секунда молчания. А потом он облизывает губы и поднимает на неё взгляд. — Желаю не умереть со скуки. Робин шёл к лестнице, пока Мария считала удары собственного сердца. Почему-то хотелось взять свои последние слова назад. Запихнуть их обратно. Хотелось сказать хоть что-нибудь, лишь бы остановить его. Но всё, что она делала – стояла и смотрела в его спину. И какой-то гранью сознания она отметила, что его походка была всегда одинаковая: уверенная, неторопливая и немного ленивая. Будто бы он делает одолжение этому миру лишь тем, что просто переставляет ноги. Да и пусть катится к чёртовой матери, самодовольный кретин. А потом вдруг. — У меня хотя бы есть мечта, в отличии от некоторых! Голос прозвучал как-то слишком громко, пронзительно, немного отчаянно. Робин остановился. Зачем-то поправил шляпу. Обернулся. Интересно, в какой момент эта гадкая ухмылочка прилипла к его роже? — Звучит впечатляюще. И какая же? Всем своим существом выражая абсолютное нежелание к нему подходить, Мария всё же делает это. Он закусил губу, глядя в её недовольное лицо. Тёмные глаза хитро блестели. Скрестила руки на груди. Постаралась придать голосу твердость, осадить на пару тональностей. — Поступить в университет! А у тебя есть мечта, Робин? Он ухмыльнулся. Слегка наклонился к её лицу. — Да ну. Я думал, это мечта твоего дядьки. Твоя мечта, Принцесса? — Теперь ты отвечай на вопрос! — Есть. Она повернулась на 90 градусов, снова провожая взглядом его спину. — Ну и? Куда ты уходишь? Робин лениво помахал рукой. — Пока. Мария догнала его, поравнялась. Несколько мгновений они молча шли по пустому коридору. Плечом к плечу. Он – невозмутимо шагающий, смотрящий прямо перед собой. Она – семенящая, нервно крутящая головой. Мария сверлит нетерпеливым взглядом его правильный профиль, а потом язвит: — Уходишь от ответа? Робин мрачно усмехается. Не поворачивается, а, наоборот, отводит взгляд куда-то в сторону. Видимо, думает. И снова возвращает ей свой профиль. — Просто не хочу обсуждать это с тобой. По крайней мере, сейчас. Она раздражённо останавливается, когда коридор заканчивается, и широкая спина сворачивает в лестничный пролёт, спускается по ступенькам. — А, может быть, просто потому, что её нет? — Вдогонку. Робин замирает под высоким мелким окошком, впускающим в лестничный туннель бледный лунный свет. Жмёт губы и лишь только потом оборачивается. Смотрит на неё уставшим взглядом. — А может потому, что ты сейчас похожа на тех вечно кудахчущих ряженных куриц, которым до охерения важно, какой вилкой ковырять сраный омлет, но совершенно плевать, что они живут по чужим глупым правилам? Знаешь, большой вопрос, чья жизнь более нормальна: твоя или моя. Он невозмутимо пожал плечами и снова зашагал по лестнице. Мария вцепилась в перила, перевешиваясь вниз. — Ну и катись к черту! Катись к чёрту, Робин!!! Только вот не надо делать вид, будто бы твоё мнение – истина в последней инстанции! Знаешь, что ты можешь сделать со своим мнением?! Она услышала смешок. Робин на ходу поднял голову, повернул к ней лицо. Довольная улыбочка сияла на его поганой роже, пока он спускался по ступенькам. — Задел больную тему? — Можешь засунуть своё мнение прямо себе в задницу! Лестница ярко осветилась. — Мария! Да что с тобой такое?! Робин потеснился к стене, пропуская поднимающуюся навстречу сестру. Лавдэй держала медную треногу подсвечника. Её лицо, светящееся в тёплом свете свечей, выглядело растерянным. — Я из музыкальной комнаты услышала твои крики. Мария почувствовала, как натянулась кожа на проступивших желваках. Скрипнула зубами: пока Лавдэй поднималась, придерживая свободной рукой бархатный подол бордового платья и не сводя с неё огромных обеспокоенных глаз, сучонок лыбился так, будто ему только что сообщили, что рождественские праздники наступили на шесть месяцев раньше, чем по календарю. Лавдэй останавливается, хмурит красивый лоб. — Мне кажется, ты устала. И тебе лучше прямо сейчас отправиться спать. Идём, Мария, я провожу тебя, пока Бен не услышал твою брань! Наверное, это моя вина, я не стану тебя так больше нагружать... И только когда его фигура окончательно скрылась в темноте лестницы, Мария действительно ощутила на своих плечах вселенскую усталость. Такую усталость, от которой хотелось согнуться пополам. Такую усталость, от которой хотелось упасть на пол и бить кулаками о холодный камень. Такую, что хотелось бежать, куда глаза глядят, а потом волком выть на проклятую луну. Выть, пока она совсем не растворится на светлеющем утреннем небе. Пока вместе с ней не растворится весь этот бардак в её голове. Не исчезнет под первыми лучами солнца, как ночной кошмар. Как глупое, идиотское наваждение.