Тайна Мунакра. Возвращение в Лунную Долину

— Мария.... — Обеспокоенный взгляд скатывается по мокрому бархату платья, облепившему худое тело, останавливается на чумазых пальцах босых ног, выглядывающих из под грязного подола, и поднимается обратно, на лицо. Бенджамин хмурится, встаёт с кресла, плед соскальзывает с его колен. Пальцы крепче сжимают хрусталь бокала с недопитым бренди. Растянувшийся у камина Рольф поднимает на Марию взгляд, коротко скулит и совсем по-собачьи метёт прижатым к полу хвостом. Даже у животных старые привычки очень живучи. — Ты почему в таком виде? Где тебя носило? Мария прижимается к колонне спиной, упирается в холодный гранит ладонями скрещённых за спиной рук, тупит взгляд. Смотрит, как капельки грязи сбегают с платья на пол и пачкают узоры паркета. Что она могла ему сказать? Она помнит несколько глухих ударов спиной о серые камни стен, пока Робин нес её в комнату. Пока их поцелуи смешивались с их судорожными, заполошными вдохами и выдохами. Все смешивалось, переставало быть логичным и последовательным. Она помнит падение на кровать и тяжелое тело сверху, после того, как Робин ногой захлопнул за ними дверь. Как падали на лицо капли воды, срываясь с его мокрых кудрей, пока Робин нависал над ней, удерживаясь на локтях. Его рот, жадно терзающий её вспухшие, зацелованные губы. Помнит, как ловкие теплые пальцы зарывались в волосы на затылке, отчего дрожь каталась под кожей тысячей ледяных шариков. Помнит, как хотелось сдержать рвущиеся стоны из грудной клетки. Что он делает с ней? Он делает с ней что-то каждый раз. Он каждый раз заставляет её чувствовать это... Она сильнее стискивает кожу на скатах его плечевых мышц, когда его мокрые губы спускаются по шее и прикусывают кожу на ключицах. — Робин... — На выдохе шепчет она. — Да. — Тихо отвечает он, а затем ртом накрывает сосок, торчащий сквозь мягкий бархат платья, кончик языка касается твердой вершинки. Дыхание влажно и горячо согревает кожу. Она выгибает позвоночник, жмётся к нему животом, сжимает его шею. Тёплая капелька сбегает от уголка глаза и спускается к виску. — Мне так хорошо с тобой.... — всхлипывает она, мучительно ерзая под ним, — Почему мне так хорошо с тобой..... Эти слова, этот лихорадочный, несвязный шёпот заставляют Робина приподняться на согнутых руках, выровнять лицо до уровня лица Марии. Мокрый след от губ на ткани, оставшийся тёмным пятном, быстро остывает, холодит затвердевший сосок. Её почти отсутствующий взгляд бегает по его груди и плечам, а потом останавливается на шее, покрытой каплями воды. Так хочется провести по этой коже языком, слизать прохладные капли с его тела, хочется прижаться к ней раскрытыми губами, а потом мокро и туго втянуть эту кожу в себя, и она не знает, откуда берётся каждое из этих желаний. Мария обхватывает холодными пальцами его скулы и заставляет Робина запрокинуть лицо. И Робин послушно задирает вверх голову, позволяя её губам прикасаться к себе, изучать, обводить языком выступающий рубец, лизать, всасывать натянутую кожу на шее. Робин протяжно выдыхает, и этот выдох разливается по телу горячей волной. Мария снова тянет его лицо к своему. Робин приподнимает потяжелевшие веки, и тогда Мария судорожно шепчет в его приоткрытые губы: — Робин, да что же с нами такое.... Робин смотрит на неё, не отводя глаз. И его большие глаза всегда смотрят в самую глубь, будто видят её насквозь, как долбанные сканеры. Он смотрит, а потом его взгляд постепенно заволакивается. Этот взгляд, почти невидящий, плавает по её лицу, словно Робин вот-вот собирается что-то сказать, складывает в голове мозайку слов и мыслей. А потом он делает резкий вдох, открывая рот, но в тот же момент в дверь громко стучат. — Робин! Открывай! Де Нуар раздраженно выдыхает, снова закрывает рот, поджимает губы. — Ау! Ты что там, дрочишь?! Барабанные перепонки готовы лопнуть, взорваться, когда за дверью раздается этот голос. Слишком громкий. Слишком резкий. Пошлый. Грубый. Чужой. Лишний. До враждебного инородный. И настойчивый стук в запертую дверь, будто с ноги. До одурения отрезвляющий. Робин еще несколько мгновений не сводит с её лица глаз, а потом устало вздыхает и все-таки поднимается. Ленивой походкой подходит к двери, нешироко раскрывает и рукой убирает назад волосы. Мария забивается к изголовью кровати, обхватывает колени руками. Вытирает лицо. Она не видит пришедшего, но узнает по голосу: это тот самый тип из шайки Робина, с непрошибаемым лицом. Непрошибаемый опустил взгляд на вздыбленное полотенце, поднял брови и присвистнул. — Вот говно... Ты что там, ебешься? Видимо, пытается засунуть нос в комнату, но Робин не пускает: врезается рукой в дверной косяк. — А что, хочешь присоединиться? Непрошибаемый ещё раз опускает взгляд на полотенце, а потом отводит взгляд и кисло морщится. — Больной ублюдок. — Что хотел? Непрошибаемый разводит руками. — Я не могу с тобой говорить, пока у тебя стоит! Робин сильнее высовывает лицо в проем, плотнее прикрывая дверь. — Чарли, либо говори, либо уёбывай. Мария подавляет злобную улыбку. Чарли. Очаровательно. Более неподходящего имени для этого отморозка ей было сложно себе придумать. Мария и раньше питала к нему особую неприязнь. В год пятитысячной луны, в период вражды между родами, Чарли отпускал в её адрес самые грубые, оскорбительные реплики. И с тех пор, при каждой случайной встрече, видимо, считал священным долгом напоминать ей всем своим видом и выражением лица о том, что она здесь чужая, и для него навсегда останется такой, не взирая ни на какие обстоятельства. Чарли ещё несколько мгновений хмуро смотрит на Робина, а потом вздыхает: — В общем, этот уебок гасится. Нам не достать пушку до нужного дня. Может все-таки обратимся к Керу? Попросим одолжить на дело Дюлака. Он их размажет, как навозных червей. Робин раздражённо отвечает: — Я же сказал, отцу ни слова. Непрошибаемый тоже смотрит на него с раздражением, а потом снова разводит руками. — Хорошо. Твои предложения? Будем валить их твоим стояком? — Значит, сделаем всё по-старинке. Обойдёмся без ствола. — По старинке? — Он мрачно усмехается. — Это же Вульф! Ты что, не понимаешь? Это самоубийство, соваться к Бирнам без пушки! Робин, я не подпишусь на это дело, если... — Найди Фреда и Джейка, ждите меня на ступеньках, будем обсуждать новый план. — Робин, ты..... — Все будет нормально. Иди. — Робин... — Чарли. Я сказал, все нормально. Непрошибаемый шумно выдохнул, а потом скептически покачал головой. — Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь. — Пожал он плечами, но всё же направился к лестнице. И не оборачиваясь, бросил: — Очень на это надеюсь, приятель. — Знаю. — Сквозь зубы процедил Робин, когда дверь снова захлопнулась. Но повернулся не сразу: ещё несколько мгновений стоял, упираясь в дверь лбом. И Мария заметила, как его плечи едва заметно напряглись. Но когда Робин повернулся, встречая на себе взгляд Марии, на его лице уже была натянутая ухмылочка. — Что?! — Он вздернул брови и развёл руками. — Здесь тебе не пансион благородных девиц, Принцесса, не надо на меня так смотреть. Мария плотнее прижала колени к груди. — Что вы задумали? Робин усмехнулся, окинул её скептическим взглядом, а затем уперся в дверь лопатками и скрестил на груди руки. Несколько секунд жал губы, а потом невозмутимо выдал: — Я не собираюсь говорить о своих делах с девчонкой. — С девчонкой, — передразнила Мария тем же пренебрежительным тоном. — Но сунуть свой нос в дела девчонки у тебя ведь никогда не возникало проблем, да, Робин? Робин нахмурился. — Это другое. — Вы собираетесь кого-то ограбить? Он вздохнул, отвёл взгляд к измазанному гарью камину и нехотя ответил: — Не совсем. — Тогда что? Этот требовательный, настойчивый тон заставил Робина снова встретиться с ней глазами. Он поморщился. — Прекрати... Я же уже сказал, что не стану с тобой это обсуждать. И снова уставился в черноту камина. Мария от досады стиснула зубы. Упертый болван. Весь их чертов клан — сплошные, самоуверенные упрямцы. — Хорошо, — она покачала головой и тоже перевела взгляд к камину. — Тогда.... Может быть мне следует узнать у твоего отца, зачем вам оружие и кто такой Вульф? Когда Мария снова посмотрела на Робина, он ошарашено пялился на неё своими огромными. — А ты не охренела, Принцесса? — Наконец смог выдать Робин. И тут же добавил: — Не много на себя берёшь? Мария скривила лицо в ответ. — Беру пример с тебя. Робин смотрит на неё. Долго. Вдумчиво. А потом устало выдыхает. — Ты ведь не отвяжешься? — Так я и думал, — обреченно произнес Робин, после того, как Мария отрицательно покачала головой. — Только после того, как ты расскажешь. Он прищурился. — Да ты же всем разболтаешь. Мария приподняла подбородок. — Я умею держать язык за зубами, Робин. Робин хмыкнул в ответ. — Сомневаюсь, что девчонки вообще способны держать язык за зубами дольше одной минуты. Он устало выдохнул, подошёл и лёг на кровать рядом с Марией, откинувшись на спину. Уставился в потолок. Это позволило ей беспрепятственно рассмотреть его. Длинные чёрные ресницы, прямая и ровная спинка носа, бледно-розовые губы и широкий свод челюсти. Холмик кадыка, чуть проступившая, ползущая вверх щетина, и мертвецки бледная, широкая полоса со шрамом. Робин же никогда не расстается со своим ошейником, прячет свой шрам. Вероятно, этот шрам видели только немногие. Избранные. Те, кто входил в круг его доверенных лиц. Значит, и она в него входила... Значит, Робин доверял ей.... От этой мысли вдруг потеплело в груди. А потом эта мысль погасла, потому что Робин медленно заговорил. — Братья Бирн. Колонисты, вонючие ирландцы. Мерзкие ублюдки. Отребье и стервятники. Он смотрит в пятно копоти над камином, и между его бровей залегает морщинка. Тон серьёзный, стальной, холодный. Мария узнает этот тон, так всегда разговаривает его отец. Мария смотрит на его лицо, на морщинку между бровей и думает: Как можно иметь такое смазливое лицо и быть настолько.... мужественным? — Нащупывают слабые места. Забираются в дома, грабят, а потом сжигают. Выдают за пожар. Насилуют и убивают женщин, убивают детей, если они становятся свидетелями. Он сглатывает, и его голос становится тише. — Отца не было в Долине, он каждый год в конце августа уезжал на охоту, и эти суки, естественно, знали об этом. — Значит..... — Да. Ночью они пробрались в замок. Тихо, как крысы. Мама услышала шум и подняла крик. Робин замолчал, перевёл сбившееся, тяжёлое дыхание, а потом продолжил. — Эти твари успели сбежать, перебили много наших.... Отец их вылавливал по одному, Дюлак пропускал через мясорубку. Робин коснулся кончиком языка уголка губ и поднял брови: — Одного только не удалось найти. Называет себя Вульф. Помню наколку на его руке. Волк, но, честно говоря, больше похож на крысу. В общем, он решил отомстить за своих сородичей. Робин протянул руку к шее, обхватил горло и провел большим пальцем по шраму. — Мне было 13. Он выловил меня в лесу, когда я обходил ловушки. Мария попыталась сглотнуть холодный ком в глотке. Невольно вспомнила свои тринадцать. Ей тогда казалось, что так жестоко и несправедливо жизнь обошлась только с ней. — Он думал, что ему удалось меня прикончить. И так бы и вышло, не найди меня в кустах Хлив. — Хлив? — Отцовский охотничий ястреб. В общем, этот пидор допустил фатальную ошибку. Я выжил. Мне потребовалось шесть лет, чтобы выследить этого упыря. Эта гнида оказывается не так далеко живет. Неплохо поднялся, заделался в купцы. Через две недели их караван будет идти на юг Сильверидья. Мы уже придумали план. Парням достанется товар, мне... его шкура. — Что ты хочешь сделать? — Ещё не решил. Может, скормлю псам, может сожгу... Или живьем закопаю... Или.. — Но... Робин... Я не знаю.... Может, он... Раскаялся об этом? — Раскаялся? С его губ срывается ледяная усмешка. Робин поворачивает к ней лицо, смотрит прямо в глаза. Мария тут же отводит, опускает взгляд. — Может.... Он изменился за эти годы? Робин снова уставился в потолок, скривил губы и ядовито хмыкнул: — Люди не меняются. А крысы тем более. Мария хлопает глазами. Меняются, люди меняются. Посмотри, в кого я превратилась. Я меняюсь каждый раз, когда ты смотришь мне в глаза. Молчание затягивается. — Почему ты не хочешь сказать отцу? Попросить Дюлака? — Начинается.... Робин раздраженно встает с кровати, подходит к окну и резко, грубо выпаливает: — Какой там был уговор? Я рассказываю — ты отвязываешься нафиг. Я свою часть выполнил. Теперь твоя очередь. Мария тоже встаёт, подходит к нему. Пальцы ложатся на его плечо. — Робин.... Не злись, я просто.... Он поворачивается к ней, и его тон вдруг становится мягче. — Ты не понимаешь, Принцесса... Я сам хочу это седлать. Отец уже отомстил, теперь моя очередь. Мария качает головой. Он не может. Не может забиваться в голову, застревать между рёбер, не может говорить «только я», а потом играть с судьбой в чертову рулетку. Он не может не вернуться, больше никогда не отпустить гаденькую шуточку, не ухмыльнуться и не прошептать ей на ухо какую-нибудь гадость. Он не может больше никогда не подойти к ней слишком близко, не окутать своим запахом и больше никогда её не..... — Ты не можешь... — Вырывается само, разбивается о глухую стену, вязнет, тут же съедается грохотом крови в ушах. Звучит как-то беспомощно, бессмысленно, слишком глупо, наверное, даже не слышно. Но он слышит. Он всегда всё слышит. Всегда всё понимает. Потому что его рука пробирается к шее, пальцы осторожным движением приподнимают подбородок. — Все будет хорошо. — Голос хрипит, немного ломается к концу. Она качает головой, отказывается слышать его голос, отказывается понимать смысл его слов. Отказывается понимать человеческий язык. — Нет. Даже не замечает, что все ещё мотает головой. — Пообещай, что не станешь этого делать. Он улыбается. — Ты сейчас серьёзно? Она зачем-то оборачивается на камин. Сжимает губы и накрывает их рукой, чувствует, как брови начинают изламываться. Горло сжимается так, что ни сделать вдох, ни выдохнуть. Она шепчет побелевшими губами в черную пасть камина: — Если тебя убьют... Он осторожно берет её за лицо, возвращает к своему и улыбается: — Принцесса, он не смог этого сделать, когда мне было 13. Робин заскользил взглядом по ее лицу. По глазам, по губам, по открытому лбу и снова глазам. — Все будет хорошо. — Он кивает и отпускает её лицо. — Я обещаю. Мария стоит, потерянно хлопая глазами. — Слышишь меня? Он касается пальцами предплечья и ведёт вниз по руке, безвольно висящей вдоль туловища, доходит до кисти и сплетается с ней пальцами. От этого прикосновения грудная клетка изнутри покрывается льдом. Она выдирает руку, отпихивает его в грудь. — Нет! Она помнит, как вышибла дверь. Как проскользнула мимо Робина. Помнит растерянный голос в спину: — Принцесса! Она помнит, что ничего не видела дальше пяти метров перед собой, только земля мелькала под ногами. Как деревья выныривали из тумана навстречу, словно приведения. Помнит, как хлопали крыльями встревоженные вторжением лесные птицы. Она пытается представить свою жизнь без него. Нарисовать, как картину в воображении. Но не может. Будто бы исчезли все краски. Исчез сам холст, исчезла вся эта вселенная, вывернулась наизнанку, сжалась в минуса, завернулась в чёрную дыру и исчезла. Пять тысяч лун. Рождение Вселенной, четыре с половиной миллиарда лет эволюции от архея до кайнозоя, большой взрыв, рождение Солнца из водорода и гелия, первый простейший организм Лука, динозавры, астероид, человеческая эра. Всё это грёбанная бессмыслица. Мария летит почти вслепую. Летит так, будто за ней гонится свора бешеных псов. Скаля свои слюнявые пасти, обнажая острые клыки. Неужели всё это просто потому, что она... Она ускоряет бег, пока не спотыкается о корни старого дуба с дуплом и не рушится на них. Пока правда, от которой она бежала все эти четыре года не догоняет её и не накрывает лавиной. ...Она его любила. Безумно любила всё это время. Мария поднимается на саднящих ладонях, смотрит в землю, а потом ползет на четвереньках к толстому стволу. Прислоняется к жёсткой коре спиной и, тяжело дыша, смотрит в непроглядный туман. Казалось, не видно ничего дальше вытянутой руки, кроме очертаний темных стволов и паутины ветвей, но она никогда прежде не видела так ясно, как сейчас. Утерянный элемент наконец нашёлся. Занял своё место, как недостающий фрагмент мозайки, и картина сложилась. И было не ясно, принесла ли ей эта правда облегчение или наоборот, но это была правда. Та правда, которую она отрицала с тех пор, как впервые увидела Робина. В тот самый день в лесу, когда он поймал её на силок с крольчихой. Вот почему она всегда так остро реагировала на него, почему так много о нем думала. Вот почему её всегда так ранили его подколки и поддразнивания. Потому что для него она сама могла быть всего лишь очередной забавой. Вот почему её так раздражали его губы. Ведь это же никогда... Никогда не было раздражением. И вот почему ей было так обидно, когда Робин из раза в раз не приходил в день её отъезда, словно она не имела для него ни малейшего значения. Вот почему мысль о всех девушках, влюблённых в Робина, мысль о Джессике и о его кузине с дурацким пуделем раздирала грудную клетку. Вспарывала тупым ржавым ножом. Вот почему её тошнило от предложения Эрика. Потому что он не был Робином. Потому что Робин, этот отморозок из леса, этот насмешливый придурок, этот красивый мальчик с чувственными губами был всем, чего она хотела. Робин был всем, чего она хотела. Мария закрыла глаза ладонями. Ну вот. Теперь она сама себе в этом призналась. Боже, какой же нужно быть глупой и безнадёжной, чтобы попасть в такую переделку. Она же никогда... Никогда не сможет ему признаться в этом. Только... Не Робину.

***

Она вихрем залетает в комнату. — Нам нужно поговорить! Робин стоит у окна, он уже в штанах и шляпе, но штаны не до конца натянуты, и ремень обнажает ямочки над ягодицами. Его спина чуть согнута, и одной рукой он упирается в подоконник. Лопатка другой руки из под кожи торчит углом. Он резким движением выпрямляется и натягивает штаны, чуть подпрыгивая. Через плечо поворачивает к ней лицо и, застегивая штаны, раздраженно отвечает: — Можно хотя бы штаны надеть? Робин выглядит смущенным её вторжением, скулы отдают нежным, почти детским румянцем. Дыхание немного сбитое. Она хлопает ресницами и его выражение лица смягчается её растерянным. Он снова отворачивается, опускает голову, и, кажется, тихонько ржет. — Тебя старуха стучать не учила? — Ее зовут мисс Хели.... Миссис Догвуд! Робин снова ржет, и Мария злится, будто бы это он сейчас путал слова в её голове. Нарочно. Отворачивает недовольное лицо, ждёт пока он оденется, и добавляет: — И ты не стучал, когда приходил ко мне ночью. Робин молчит, туго затягивает ремень и звенит металлической бляшкой. А потом поворачивается, и разводит руками. Мол, вот он я. Говори, что хотела. Мария невольно смотрит на его голые грудь, живот, на игру бицепсов под кожей. А потом ловит себя на этом и поднимает взгляд. Взгляд тут же спотыкается о ленивую ухмылку. И вот оно. Каждый раз она теряет способность мыслить и говорить, когда Робин стоит прямо перед ней. Де Нуар ещё несколько секунд ждёт, а потом с усмешкой бросает: — Ты пришла о чем-то поговорить или просто посмотреть? Если второе, то давай в другой раз, мне надо идти. Господи, она же абсолютно беспомощна перед ним. Перед его красотой, бесконечными шутками и этой непрошибаемой стеной самоуверенности. Чувствует, как ее затапливает волной бессилия. Она смертельно устала расшибаться об эту стену в лепешку. У неё уже все мозги вытекли из разбитой черепной коробки, и теперь она просто шмякает, хлюпает по ней кровавым месивом с примесью мозговой каши. Хочется взмолиться: отпусти меня, придурок, верни меня себе. И она молится. Только, похоже, уже не всерьёз. Потому что понимает, если придурок отпустит её, отпустит по-настоящему, наверное, это будет один из самых страшных дней в её жизни. Как же это все нелепо. На что она рассчитывала? Зачем она вернулась? Что она собирается ему сказать? Разве можно с ним вообще говорить о таком? Она не может найти себе места, проходит мимо стоящего в ожидании Робина, присаживается на подлокотник кресла и шарит взглядом по комнате. Взгляд останавливается на большой кровати. И мозговая каша выдает новую бредовую мысль: Вот его логово, куда, должно быть, красавчик Робин приводил всех тех девушек. Куда наверняка приводил Джессику. Воображение услужливо рисует ей картину, как он, укрытый одеялом до ямочек на пояснице, нависает над стройной брюнеткой. Или блондинкой. Как его волосы спадают темными завитками на лицо, закрывают глаза, а перья ошейника качаются в такт его поступательным плавным движениям. Её пальцы скребут по его спине ногтями, оставляя красные полосы, а длинные ноги прижимают его к себе, обхватывая упругие ягодницы. Она стонет, и тогда он накрывает её губы своими... Или нет. Он лежит на спине, а она сидит на нём. Голая, абсолютно прекрасная. Мария готова поставить особняк её дяди на кон, что Робин выбирал самых красивых девушек. Под стать себе. Она уже видит, как напрягается его красивый живот, пока он будет подаваться к ней бёдрами. А она выгнется и ускорит темп, проворнее заскачет на нем. Заставит его застонать..... Другая девушка заставит его застонать... От этого внутри прожигает раскалённым свинцом. Робин не видит, что творится в её рыжей башке, он плюхается в кресло, сгибается и начинает ловко шнуровать сапоги. Мария не хочет смотреть, но взгляд сам ложится на его спину, следит за сильными руками, за движением лопаток под загорелой кожей. Не замечает, как закусывает и жуёт краешек верхней губы. Хочется улыбнуться и сказать, будто бы невзначай, просто в шутку: наверное, много девушек было здесь. Нет. Хочется другого. Хочется обхватить пальцами эти красивые скулы, поднять его лицо, заглянуть в его глаза и сказать: пожалуйста, скажи мне, что не приводил сюда никого... Скажи, что я для тебя одна... Скажи, что для тебя это все серьёзно.... Робин будто слышит, поднимает лицо и улыбается. — Что? Мария качает головой и опускает взгляд: нет, ничего. Он усмехается и затягивает шнурки на узел. — Когда-нибудь ты просмотришь во мне дыру. Мария вздыхает. Нет, Робин и «серьезно» два совершенно несовместимых понятия. Не пересекающихся, как день и ночь. Робин стягивает рубашку со спинки кресла и просовывает руки в рукава, но не застегивает, оставляет распахнутой на плечах. И Мария обращает внимание на то, что верхние пуговицы так и не пришиты. И от этого вдруг становится не по себе. Может быть правда, может, у него и было много девушек, но некому было о нем позаботиться? Позаботиться по-настоящему? Может, Робин и был таким из-за недостатка тепла и заботы? Она сглатывает и пересохшими губами произносит: — Некому, — тема, которую она затронула, заставляет сердце ускорить темп, — починить твою рубашку? Почему ты не попросишь Джессику? Она ведь от тебя без ума. Он улыбается. — Но их же ты сорвала. Тебе и пришивать. Мария чувствует, как краснеет. Тихонько произносит: — Я починю.... Приходи завтра... Он задерживает на её лице сложный взгляд, а потом откидывается на спинку и внезапно усталым тоном произносит: — А ты будешь плакать, если меня прикончат? Словно ледяным осколком под ребро. Злость тут же накрывает с головой. Пальцы сжимаются, короткие ногти впиваются в ладони, оставляя в коже красные лунки. — Если ты всё же сделаешь это, и тебя убьют, я даже не приду на твои похороны, Робин. Проницательные глаза долго жгут сетчатку. И ей кажется, будто они знают, что на самом деле рвётся из неё. Чему она не даёт вырваться. А потом говорит: — Иди сюда. Хватает её за талию и стаскивает с подлокотника себе на колени. Сам снова откидывается на спинку и несколько секунд просто смотрит в глаза. А потом улыбается. — Гадкая рыжая девчонка. И эта ослепительная улыбка — чертов запрещённый удар, апперкот, подсечка, хук ниже пояса. Тут же обезоруживает, отправляет в нокаут, парализует, скручивает, запихивает кляп в самую глотку. Она снова. Снова ему всё прощает. Мария опускает взгляд. Смотрит на его ноги под собой, плотно обтянутые чёрной кожей. А потом слышит: — Поцелуй меня. От одного лишь этого слова, произнесенного вслух, затылок мгновенно стягивает мурашками. Она же уже прикасалась к его губам. Но пока не дашь явлению имя.... Оно будто бы... не существует. Будто бы ещё не произошло... Робин закрывает глаза и спокойно выжидает. А она не спокойна. Она, как Алиса, снова проваливается в зазеркалье. Её сердце снова рокочет под рёбрами, потому что она снова, снова прикасается к нему. Несмело, почти невесомо скользит замороженными пальцами по красивой скуле, ведёт ледяными подушечками по плавному скату, спускается к чуть впалой щеке. Уголки его губ чуть поднимаются, пока её сердце бешено пульсирует в пересохшей глотке. Голова начинает кружиться. Ещё секунда, и её просто оторвёт, отрубит, как на сраной гильотине. Но она сама кладёт туда голову. Она сглатывает и медленно приближает лицо к его лицу. Она уже прикасалась к его губам, но почему-то все равно чувствует необъяснимый страх. Наверное, чувствует то же самое, что чувствовал бы человек, открывая шлюз космолёта, прежде чем сделать первый шаг на Марс. И она робко прикасается губами к его губам. Она не знает, как это делается правильно, просто слегка прихватывает его верхнюю губу, чуть втягивает. А потом отпускает и несмело касается самым кончиком языка, влажно ведёт им между створок. Его вкус немножко отдаёт табаком и цветением полевых цветов тёплой летней ночью. Робин шире приоткрывает рот, словно приглашает изучить глубже. Но кроме этого не делает ничего, не делает вдох, не выдыхает, он замер так, словно хочет распробовать, словно не хочет чувствовать ничего, кроме её поцелуя. Мария глубже погружает язык в его рот, медленно и мокро проводит по острой кромке ровных зубов, а потом нащупывает гладкий, расслабленный язык. Он не двигается, и тогда Мария отстраняется. Одновременно с этим Робин открывает потемневшие глаза. Медленно выдыхает через приоткрытые губы и смотрит на неё, не отрываясь. Её рука все ещё лежит на его плече. Мария не сводит глаз с его лица. А в следующее мгновение Робин уверенно протягивает руку, зарывает пальцы в волосы и тянет её к себе за затылок, сильно прижимает губами к своим раскрытым губам. И тогда Мария открывает рот и закрывает глаза. Бросается в этот омут с головой. Комната со всеми брюнетками и блондинками исчезает. Остаётся только он. И его губы на ее губах. — Повернись. — Шепчет он прямо в губы. Разворачивает её к себе, направляя, и тогда ей приходится перекинуть через него колено. Сам не двигается, просто ближе тянет её на себя, а потом заставляет приподняться на согнутых коленях. Она упирается в спинку кресла по обеим сторонам от его головы, чтобы не упасть. А в следующий момент паника накрывает с головой, когда колени начинают оголяться. Мария опускает взгляд и не верит своим глазам: Робин собирает юбки её платья и медленно поднимает вверх. Она тут же одёргивает их вниз, и тогда Робин поднимает на неё затуманенный взгляд. — Не бойся. — Шепчет он и убирает её руки, возвращает их на спинку кресла. Сначала одну, затем вторую. — Я не буду. И ещё тише повторяет. — Не буду, слышишь? И она слышит. И она слушается. — Просто дай мне тебя увидеть. — Тихо шепчет Робин. — Пожалуйста... Сердце вылетает из глотки, Мария с трудом держится на ватных ногах. Оглушающая тишина прессом сдавливает барабанные перепонки. Бархат платья драпируется, собирается гармошкой и бесшумно ползёт вверх. Прохлада воздуха сначала касается колен, оглаживает худые ляжки, а потом резко опаляет живот, когда Робин задирает платье прямо над выступами торчащих рёбер. Брюшные мышцы тут же непроизвольно втягиваются. Мария жмурится, отворачивается, пока каждой клеточкой кожи чувствует его пристальный взгляд. Взгляд, внимательно скользящий по её голому животу, белому, как разлитое молоко, с крошечной выемкой пупка посередине. Словно капелькой, упавшей в ровную гладь молока, прямо на уровне его глаз, внимательно изучающих, обнаруживающих каждый миллиметр, каждый контур её обнаженного тела. Она жмурится от стыда, сжимает челюсти, быстро дышит через нос, пока внутри что-то все больше разбухает, и вдруг всхлипывает, когда большие пальцы Робина соскальзывают на голую кожу рёбер. Платье сползает с одной стороны. Красный бархат облизывает кожу, накрывает его руку, и Робин снова задирает его. Плотно перехватывает за спиной смятый в кулаке бархат, а другой, тёплой, ведёт от рёбер вниз по животу. Кожа широкой дорожкой покрывается мурашками. Мария крепче стискивает зубы, крепче сжимает пальцами спинку кресла. Опускает взгляд и смотрит. Следит за тем, что он делает. Робин смотрит, как заворожённый, прикасается к её телу так осторожно, так медленно, словно знакомясь с неизведанным, будто никогда прежде не касался, не видел женского тела. В глазах темнеет, голова кружится. Удары сердца сливаются в сплошной рёв. Кровь гулко шумит в ушах, когда мужские пальцы касаются рюш резинки коротеньких панталон. А потом чуть опускают кружево вниз, обнажая покрасневшую, жеваную полоску на коже. Уши закладывает. Пальцы Робина прикасаются к этой неровности, и тогда он снова поднимает на неё взгляд. Мария тут же жмурится, отворачивается, стыдливо уходит от контакта. — Ты красивая. — Близкое дрожащее дыхание касается кожи. Его голос всё так же хрипит, но какой-то низкий, словно чужой. Робин опускает взгляд ниже и медленно ведёт костяшками пальцев по внутренней стороне её бедра, смотрит на покрытую мурашками кожу худых ног, проваленных дырой по середине. Краска заливает лицо, живот заполняется раскаленной лавой. Если бы Мария могла хоть что-то соображать сейчас, она бы, наверное, ему не поверила. Но это теряется, меркнет в сравнении с тем, в каком положении она сейчас находится. И вдруг из неё вырывается сдавленный стон, когда Робин касается мокрыми, теплыми губами кожи в районе солнечного сплетения. — Ты очень худая.... — Шепчет он. — Ты хоть что-нибудь ешь? От напряжения зубы стираются в порошок. Штыки перьев невесомо щекочут кожу живота, ползут вниз, пока Робин опускается ниже. В паху тянет, болит и сводит. Она кряхтит, скулит сквозь зубы, пока его губы ласкают кожу, рассекают до мяса, до внутренностей, до самых костей. — Расслабься... Его дыхание тут же льдом ложится на влажный след на коже. Она не может расслабиться. Она напряжена до предела. Язык Робина чертит длинную линию по центру вниз. Побелевшие ногти впиваются в обшивку, она бессознательно запрокидывает голову, поднимает лицо вверх. Шипит сквозь стиснутые зубы. Язык останавливается на уровне пупка, и мокрый кончик осторожно заскальзывает внутрь. Живот тут же напрягается, втягивается, низ живота выкручивает, пока его язык делает несколько плавных вертикальных движений, исследуя гладкое донышко. Край полы шляпы рассекает солнечное сплетение. Стыд густо кроет лицо, струна внутри сокращается, натягивается, словно кто-то тянет за верёвочку, ведущую к пупку от сжатых в узел внутренностей. Тянущая боль в низу живота становится невыносимой. Сбрендившие лёгкие жадно качают воздух, она ничего не понимает, словно находится в каком-то трансе, лишь только мысленно умоляет его принести облегчение этих адских мук. — Такая сладкая... — Он задыхается на вдохе и тут же снова покрывает влажными поцелуями её живот. Дыхание опаляет кожу, покрытую зыбью мурашек, пока Робин утыкается лицом в её мягкий живот, сильно, жадно и глубоко вдыхая аромат ее кожи. — Робин, — отрывисто всхлипывает она, — пожалуйста..... Робин прижимает горячую ладонь к её паху, прямо на кружево трусиков. Кончики пальцев осторожно гладят голую кожу над резинкой. А вот её пальцы неистово стискивают, почти рвут спинку кресла. — Пожалуйста.... — Мучительно шепчет она. Он убирает руку, и место, на котором лежала горячая ладонь, тут же обжигает холодом. Но в следующую же секунду его рука меняет направление и оказывается прямо между её ног. По телу прокатывается крупная изламывающая судорога. Мария протяжно скулит сквозь сжатые зубы. Сразу же зажимает ноги, сжимает его руку. Робин поднимает лицо и шепчет: — Не бойся. Я ничего такого не сделаю... Мария не отпускает сжатой руки. Давит изо всех сил так, будто если отпустит, тут же рухнет в жерло вулкана. — Доверься мне... Она медленно расслабляет ноги и выдыхает. Опускает взгляд вниз. Видит чёрный круг его шляпы, видит свой голый мокрый живот, и как Робин покрывает его поцелуями, оставляя на коже новые блестящие следы. Видит кружево панталон на уровне его шеи. Видит свои колени у его бедер. И его рука у неё между ног. Это выглядит абсолютно диким, пугающим, просто шокирующим. Но она снова доверяет себя его рукам. Его пальцы не двигаются, замирают, словно дают привыкнуть к новому ощущению. А потом нажимают прямо сквозь ткань и двигаются вниз. Марию с ног до головы затапливает дьявольским, стихийным наслаждением. Обдает, варит кипятком. Она мычит, вытягивается вся, хватает ртом воздух, выгибается навстречу, плотнее прижимаясь животом к его раскрытым губам. Пальцы гладко и горячо скользят туда и обратно, и Мария с ужасом понимает, что её бельё насквозь мокрое. Но это не имеет значения. Уже ничего не имеет значения. Потому что так хорошо ей не было никогда. — Это же я... — Почти стонет он. И она соглашается. Это же он. Он. Её Робин. Первый во всем. Первый, кто целовал её, первый, кто видел её тело, первый, кто прикасался к её телу. Первый, кто заставляет её чувствовать это.... Первый, с кем ей так хорошо. Он первый, с кем она ощущает такую близость, о существовании которой даже не подозревала. А его пальцы ускоряют темп. Мария стонет, лицо кривится в болезненной гримасе, и если Робин сейчас прекратит эти движения, она, наверное, умрет. Она в любом случае умрет. Потому что той Марией, которой она была, она больше не будет. Дьявольский стыд уже во всю скалит из-за угла свою морду. Ждёт своего часа. И он обязательно дождётся. Его час непременно настанет, как только это всё закончится, но... Но сейчас она шлёт всё это к черту. Потому что быть в его руках она хочет больше всего на свете. Робин не прекращает. Его губы гуляют под рёбрами, дыхание щекочет кожу. Но её тело уже требует чувствовать больше, сильнее, тверже. Она даже не замечает, что ломится к нему всем телом, подаётся ближе, упирается согнутыми коленями в углы кресла, впивается зубами в спинку, удерживая вскрик, пока её пах плотно врезается в твёрдую грудь Робина. Робин тут же хватает её за бока, помогает совершить несколько трущихся движений туда и обратно, и искры летят из глаз. Она почти слепнет, ноги подламываются, и Мария слетает с припарок, рушится, падает на его лицо. Робин всё еще придерживает её, мягко поглаживая большими пальцами прогибы талии. Она ещё какое-то время не двигается, пока судороги окончательно не стихают, и только тогда приподнимается и опускает на Робина затуманенный взгляд. Первое, что она видит — мокрая глазурь влаги, блестящий след, дорожкой покрывающий его грудь и ребра. Второе — его улыбка. Робин поправляет съехавшую на глаза шляпу и довольно смотрит на неё, обнажая влажные белоснежные зубы. И эта его улыбка, эти его тонкие угольно-чёрные брови, эти кудри и сверкающие похотью глаза с длинными ресницами делают его похожим на продажную девку из публичного дома. И, судя по этой довольной улыбочке, и тому, как высоко вздымалась его обнаженная грудь, кажется, ему понравилось.