Тайна Мунакра. Возвращение в Лунную Долину

На окрестности Мунакра расстелился вязкий и непроглядный туман. Это — первое, что обнаружила Мария, открыв глаза и выглянув из окна своей комнаты в башне. Спросонья она даже решила, что кто-то за ночь замуровал окна и выкрасил белой краской. Второе — что прошла неделя. А не год, как подсказывало тянущее чувство в груди. Неделю она не видела Робина, и, наверное, это было к лучшему. Наверное, это должно было принести облегчение. Только.... Это же не честно. Не честно надоедать своим присутствием каждый божий день. Не честно без конца пытать дурацкими шутками. Не честно забираться в голову, застревать между рёбер, рассматривать и целовать твою грудь как в последний раз и говорить «только я», а потом исчезать так, будто тебя никогда и не было. — Я же просил не давать ему выпечку! — Снова оторвался от свежей газеты Бенджамин. — Когда он был псом, у него от дрожжей начиналось несварение. Если у него начнётся несварение сейчас, боюсь, мы все потонем, как при наводнении. Только это будет куда менее приятно. Ланей втянула голову в плечи и спрятала кусочек пирога в кулачок. Растянувшийся на полу Рольф разочарованно вздохнул и положил здоровенную морду на лапы. Бенджамин тряхнул газетой и снова огрызнулся: — Сколько раз можно повторять одно и то же?! Сразу видно, чьи это гены... Эта упёртость — одна из характерных черт Де Нуаров. Хоть кол на голове теши — все равно будет делать по-своему! Мария подавила слабую улыбку. Кажется, это был первый раз, когда она была безоговорочно согласна со своим дядей. Лавдэй вскрыла ножиком письмо из утренней почты, и не поднимая глаз, ответила: — Это не упёртость, а доброта и милосердие. И их она унаследовала явно не от тебя, Бенджамин. Прежде чем сделать глоток из большого стакана, Бенджамин почти сквозь зубы произнёс: — Это безответственность! А куда большая безответственность поощрять такое поведение! Лавдэй бросила ножик на стол. — То есть, ты хочешь сказать, что я плохая мать?! — Я этого не говорил. — Но ты на это намекнул! Бенджамин отшвырнул газету. — Ради всего святого! День только начинается, а ты уже закатываешь мне истерики! — Может быть, ты скучаешь по тем временам, когда я жила в пещере? И если ты думаешь, что у меня не хватит духу туда вернуться, то ты..... — Я ничего не думаю! Я просто хочу прочитать эту чёртову газету! Можно? — Он снова раскрыл газету и, прежде чем перейти к заголовку, кивнул, — Премного благодарен! — Не нужно говорить со мной в таком тоне, Бенджамин Мерривезер! — Не ругайтесь. — Подняла глаза Мария и тут же опустила. — Пожалуйста... — Никто не ругается, милая... — Произнесла Лавдэй, скользя взглядом по строчкам. — Просто твой дядя думает, что он самый..... Вот так новости! В Мунакр приедет наша троюродная тётя Фелиция! Надо же! В последний раз я видела её..... Я даже не помню, так это было давно! Бенджамин поднял на жену скептический взгляд и с сарказмом произнёс: — Какое радостное известие. На одного Де Нуара в этой долине станет больше! Лавдей нахмурила красивый лоб. — Какой же ты сноб, Бенджамин! Между прочим, не на одного, а на трёх! Она приедет со своей дочерью Маргарет и с мужем — дядей Бэзилом. Ты же помнишь дядю Бэзила? Бенджамин поморщился. — Едва ли возможно забыть. Это же тот лысый пузан, что осушил все запасы игристого на нашей свадьбе, а потом едва не устроил пожар! Это же нужно было догадаться прикуривать сигару от камина! — Он приличный человек! Просто на радостях перебрал с выпивкой. Жаль, что тетя Фелиция не смогла приехать на свадьбу. Маргарет приболела, им пришлось остаться дома. Она, кстати, очень милая девушка. Отец всегда мечтал выдать её за Робина. Кусок омлета едва не влетел в дыхательные пути. — А еще с ними будет её очаровательная собачка, королевский пудель Лори. Мария уставилась на Лавдэй. Даже не заметила, что перестала жевать. Робин, его кузина и королевский пудель Лори. Бред какой-то. — Сомневаюсь, что твой братец вообще когда-нибудь женится. Не думаю, что у него в голове сейчас есть что-то кроме гормонов и похабных историй. — Ты его не знаешь, Бенджамин. Просто он ещё подросток, мальчишка. Он просто выделывается. На самом деле Робин очень чуткий и ранимый мальчик. Просто.... Ещё очень молодой. Робин больше похож на мать, чем на отца. Жаль, что ты её не знал. — Глупости! Да он же просто копия твоего отца! Лавдей вздохнула. — Да, отец внёс свою лепту в его характер. Он слишком жестоко воспитывал его. Особенно, после нападения на замок. После смерти мамы, после всего того кошмара отец очень... Изменился... Представляешь, за малейшую провинность он запирал Робина в темнице! — Видимо, мало запирал. Раз у него хватало времени бродить по ярмаркам. — Знаешь, мне иногда кажется, что проклятье было не причём! Просто ты такой..... Просто ты такой, Бенджамин! — Лавдэй.... — Мария больно прикусила кончик языка. — А где он? — О, милая. Вторая часть письма предназначается отцу. Ты можешь отнести ему, заодно узнаешь, почему ребята уже неделю работают без Робина. — Я? Мария перевела взгляд на Бенджамина. Он равнодушно читал газету. А потом снова на Лавдэй. Она дожидалась ответа. — Почему я? Лавдэй пожала плечами. — Если тебе не хочется, мы можем попросить Догвуда. — Нет... — Как-то слишком быстро ответила она. — Не нужно. Я... Я отнесу. Лавдей улыбнулась. — Только, пожалуйста, дождись, пока хоть немного рассеется этот туман. Не хватало ещё, чтобы ты заблудилась. — Мария! Лавдэй догнала её в коридоре у раскрытого окна. — Я хотела поговорить с тобой. Мария останавливается. — Да? О чем? Лавдэй многозначительно улыбается. — Не о чем, а о ком! Мария сглатывает. Впивается пальцами в подоконник. Пытается взять лицо под контроль, пока Лавдей останавливается рядом и всматривается куда-то в клубы тумана. — Ты же знаешь, что можешь мне доверять.... И я обещаю: Бенджамину ни слова. Скажи мне. Только честно... Он тебе нравится? Мария молчит и ещё долго не может содрать замороженного взгляда с её красивого профиля, а потом все-таки перекатывает взор в окно. Чувствует, как мороз покрывает спину ледяной коркой. Сглатывает. — Нет, конечно! С чего ты решила? Плечи, обтянутые красным бархатом на мгновение приподнимаются. — Не знаю. Просто я вижу, как ты на него смотришь. И поворачивается. Мария тут же уходит от контакта. — Ну что за глупости! Ни на кого я не смотрю, Лавдэй! Да и... Как он мне может нравиться? Хочется засмеяться, хочется ответить громко и четко, но к концу предложения предательский голос уходит в ноль. Лавдей ещё несколько секунд смотрит, а потом с улыбкой поизносит: — Ну и хорошо. Я тоже думаю, что он не для тебя. — Не для меня? — Мария почему-то снова встречается с ней взглядами. Лавдэй поправляет капюшон платья, чуть жмёт плечами, а потом снова смотрит в окно. — Я думаю, что Эрик слишком..... — Эрик? Лавдэй тут же поворачивает к Марии лицо. — Да...... Эрик. А ты про кого? — Она слегка хмурится, а потом её большие глаза шире распахиваются. — Стой.... Ты про.... — О Господи, нет! — Мария нервно касается пальцами лба, а потом вытягивает перед собой руку, улыбается, — конечно же нет, Лавдэй! Я.... Я про Эрика! Лавдэй теряется, а потом все же растягивается в улыбке. — Я.... Да, конечно. А то я уж подумала.... — Нет! Ну что за глупости! Конечно же нет! Лавдей смотрит на Марию и даже смеётся, но в её выражении лица, в её глазах будто застряло что-то, что мешает поверить в искренность её смеха. — Иди сюда... Она обнимает Марию и продолжает смеяться. Мария прижимается подбородком к её плечу, гладит рукой по красному бархату, но даже не улыбается.

***

Эти холодные стены давят. Мария оглядывается на двух молодых людей в черных одеждах и узнает одного: это кудрявый парень из шайки Робина с таким непрошибаемым лицом, что, кажется, даже если ему сейчас спустится на плечо лесная фея, он не прервёт этот спор, не отвлечется, чтобы посмотреть. Просто резко прихлопнет её, как комара, и снова что-нибудь огрызнётся в ответ. Второго не знает, он выглядит старше. Они о чем-то спорят и не обращают на Марию внимания. — Ствол нужен раньше. — Я сказал, через две недели, значит через две недели! Раньше достать не смогу! Если тебя это не устраивает, бери ебаный топор. Мария невольно ёжится и крепче сжимает пальцами железные перила. Поднимается по лестнице на третий этаж и выныривает из каменного тоннеля. Останавливается у каменной стены коридора. Осматривается. Здесь не на много уютнее. Те же серые камни, те же деревянные балки и железные кольца с неразожжеными факелами. Мутный дневной свет ложится сквозь мелкие прямоугольные окошки. И как здесь можно жить? Наверное, даже нормальный человек станет походить на Де Нуара, если долго проведёт в такой обстановке. Она тихонько ступает по коридору, но стук её каблучков все равно гулко отдаётся где-то под диафрагмой. Мария вспоминает: налево по коридору, деревянная дверь. Вариантов мало: одна железная у лестницы, запертая на цепь с большим замком. Деревянная в следующем пролёте и в самом конце напротив, приоткрытая. Мария останавливается у деревянной двери и влажные пальцы ложатся на ручку. Сердце стучит в висках. Она долго не решается открыть. Словно прямо на неё оттуда набросятся чудовища, и вырвется стая летучих мышей, хлопая крыльями и пронзительно визжа. Мария сглатывает, нажимает на кованную ручку, и молится, чтобы дверь оказалась заперта. Но ручка скрипит, проворачивается, и тяжелая дверь поддаётся. Мыши не вылетают. Чудовища не набрасываются. И только тогда Мария делает шаг. Она оказывается в комнате, но дверь за собой не закрывает, — на всякий случай оставляет путь к срочной капитуляции. На стене целая коллекция холодного оружия: от мелких клинков и стрел до резных луков и острозубых гарпунов. Несколько голов и оленьи рога, на которых висит его куртка и шляпа. Мария аккуратно ступает. Вещей не много, но каждая лежит на своём месте. Большая кровать аккуратно заправлена. У камина с лепниной в виде черепов стоит кресло, а возле него низкий грубый стол с подсвечником. Мария окончательно убеждается, что Робина нет, выдыхает с облегчением и поворачивается к двери, но тут же замирает, когда взгляд натыкается на книжный шкаф. Мария смотрит на него так, будто бы скорее ожидала увидеть на этих полках отрубленные головы и кишки в банках с формалином, но никак не корешки книг. Подходит ближе. Книг достаточно много, но видно, что это не просто случайное нагромождение, а именно тщательно составленная и педантично рассортированная коллекция. Глаза сами бегут по полкам сверху вниз: на верхних — научно-публицистическая литература типа «Происхождения видов» Дарвина, и «Диалектики природы» Энгельса. Посередине что-то из художественной: пара томов Гомера, Вольтера и Свифта. Нижние полки заставлены учениями буддизма, индийской эзотерики и даже тантры. Мария сверлит взглядом разноцветные корешки и не верит своим глазам. Что ещё она не знала о Робине? В самом низу лежит свернутый пергамент карты и какой-то ящик. Рука сама тянется к нему, когда до ушей вдруг долетает шум струящейся воды и звук разбивающихся капель о каменный пол. Мария на цыпочках выходит из комнаты, подкрадывается к приоткрытой двери и.... замирает. Первым делом возникает желание опустить голову. Хочется уткнуться глазами в пол и сделать несколько шагов назад. Но Мария не двигается. Она застыла, окаменела так, будто только что взглянула в змеиные глаза Горгоны. Робин держит над головой деревянный ковш и медленно переворачивает. Вода льётся по его кудрям, мочит их, распрямляет, тянет к сильным плечам, струи бегут по его широкой спине вниз, к пояснице и к крепким ягодицам. Льётся по ногам, отскакивает от плеч, брызги летят мимо большого чана и скапливаются лужей на каменном полу. Мария шарит взглядом по рельефу бицепсов согнутых над головой рук, по плечам, по продольным мышцам вдоль позвоночника. Изучает две маленькие ямочки над ягодицами. А потом вода заканчивается, Робин опускает ковш в ведро с сосновыми ветками и стягивает с перекладины полотенце. Мария пятится, заворачивает за стенку, прижимается к ней спиной и дышит. Смотрит прямо перед собой невидящим взглядом. Теперь она знает, откуда берётся этот запах хвои: Робин моет волосы отваром из сосновых веток. А в следующую секунду она уже слышит шаги босых ног по мокрому полу. Мария стрелой летит к лестнице, когда вдруг за спиной раздаётся: — Принцесса! Она останавливается, сжимает чертовы перила, зачем-то жмурится. Боже. Какие глупости. Она же взрослый человек, а ведёт себя как ребёнок. Она сглатывает, берет себя в руки и медленно разворачивается с твёрдым намерением смотреть только в лицо. Но это намерение едва ли не летит через задницу, когда взгляд спотыкается о наглую ухмылку и испытующий прищур темных глаз. — Уйдёшь даже не поздоровавшись? Периферийное зрение видит белое пятно полотенца, похоже, слишком низко повязанного на бёдрах. Ну конечно. Чего ему стесняться. А потом он медленно делает десять шагов, за которые Мария успевает насчитать сто девяносто ударов сердца. Едва не получает разрыв сердечной мышцы, когда он останавливается прямо напротив неё. На тело не смотрит, но чувствует его запах. Робин убирает с лица мокрую прядь волос, рукой закидывает её назад, чуть вздёргивая подбородок. Не прекращает улыбаться. Взгляд довольно скользит по её лицу. — А тебе не говорили, что подглядывать не хорошо? Кромка белых зубов тут же отбивает влажный блик. Мария невольно тупит взгляд, но тут же понимает, что это была провальная идея. Ошпаренный взгляд тут же отскакивает, отпрыгивает в сторону от покрытой каплями груди. — Я.... — Шарит взглядом по кладке камней на стене, — пришла, чтобы... — Ещё раз посмотреть? Этих слов достаточно, чтобы воспоминания снова схватили за шкирку и зашвырнули на неделю назад на чердак, где она разорвала на нем рубашку. Где его чёрные глаза рассматривали её грудь, где его губы гуляли по её соскам, где.... Низ живота тут же остро спазмируется, отвечает на эти воспоминания. Мария хмурится, краснеет. — Я просто принесла письмо, и... Придурок сильнее лыбится: — И решила взглянуть? Господи. Ну неужели даже сейчас, даже после всего произошедшего он не может быть серьёзным? Хотя, чего она ждала? Робин и «серьёзно» — два совершенно несовместимых понятия. Не пересекающихся, как день и ночь. Мария опускает взгляд в пол, чувствует, как душный стыд все больше заливает кожу. Смотрит на его босые ноги, как с него капает на пол вода, собираясь в лужицы. А у него и пальцы на ногах красивые. Какие-то... Правильные. В голове всё путается. Мысли путаются. Может, потому, что она снова чувствует его запах. Или потому, что он уже подаётся ближе, глубже заглядывает в глаза... В окно клювом ударяет ворона. Мария напряжённо вздрагивает. — Я лучше пойду. Рука уже цепляется за перила, когда: — Стоять. — Мокрая рука Робина тут же накрывает её руку. Мария смотрит на его ладонь, лежащую на своей руке. Робин не смотрит на свою руку, для него это прикосновение не было неожиданостью. Он улыбается и смотрит ей прямо в лицо. — Увидела что-нибудь интересное? Она хмурится. — Ты – не восьмое чудо света, Робин, чтобы на тебя смотреть. Де Нуар борется с улыбкой, не сводя с неё глаз. — Я про комнату. — Он указывает большим пальцем себе за спину, — Дверь открыта. — Я... Просто я искала тебя.... А потом... Услышала воду... И... дверь была не заперта, и я.... — Ты дала ему ответ? — Что? Мария сначала теряется, потом доходит. Робин не опускает бровей: выжидает. — Нет. Он ещё не приезжал. Робин выразительно кивает. Поджимает губы. — Понятно. — Я пойду. Де Нуар убирает руку, и тогда Мария тут же торопливо сбегает по ступенькам. — Принцесса! Она застывает. — Письмо. Чертово письмо. Мария незаметно достаёт конверт из горловины платья, разворачивается и снова поднимается по ступенькам. Протягивает ему письмо. Робин осторожно принимает конверт, хранящий тепло её кожи. Её взгляд фокусируется на деталях, отказывается смотреть на остальное. Она смотрит на его руки, на его мокрые пальцы. Как с них сбегает капля воды и размывает чернила вздутой кляксой. Робин легонько подцепляет вскрытую каучуковую печать, щёлкает по бумаге кончиками пальцев, а потом поднимает на неё взгляд. — Ты открыла? Мария поднимает злой взгляд, но тут же уходит от контакта. — Лавдэй. Молчание затягивается. Мария снова делает шаг, но почему-то вдруг разворачивается. Поднимает на Робина взгляд и открывает рот, но слова тут же застревают в глотке: Робин слишком пристально смотрит. Она снова закрывает рот. Робин поднимает кончик брови. — Что? — Ничего. — Отвечает она. Он растягивает губы в ухмылке. — Слабачка. Мария хмурится. — Лавдэй сказала.... Что приедет твоя тётя. И твоя кузина.... На которой твой отец.... Он хочет.... В общем.... — Я понял. Робин ещё несколько секунд смотрит на неё сверху вниз, его глаза блестят. Видно, что старается не заржать. — Значит, вот почему ты пришла. Мария сильнее хмурится. — Я пришла только для того, чтобы.... — Передать письмо. Я слышал. Мария прячет глаза. Пытается сглотнуть, продышать резь в носоглотке, но горло сжато, словно в тисках. — Я сам принимаю такие решения. Не отец. Мария от неожиданности поднимает взгляд. Чувствует, как стальная рука немного отпускает глотку. А потом вдруг: — Тебя долго не было. Хочется сжать кулак зубами. Какого же черта это вырвалось? Теперь Робин отводит взгляд. — У меня были.... Дела. Мария сжимает губы. — До свидания, Робин. Она торопливо опускает голову и уже проскальзывает мимо, когда: — Эй. — Он ловит её руку. — Это правда было важно. Перед глазами все тут же плывёт. Она прячет лицо. Она чувствует, как от его прикосновения, от его внезапного мягкого тона загораются щеки. — Посмотри на меня. Мария сглатывает. Поднимает дрожащие ресницы, пока взгляд не останавливается на его глазах. Эта неприкрытая, обнаженная красота стреляет ей прямо в лоб, дробовиком разносит череп. Связывает по рукам и ногам. Плющит, давит в железные перила. Он смотрит куда-то на её лоб, а потом мокрыми пальцами аккуратно убирает с лица рыжий завиток. Робин выглядит совершенно спокойным. Он босыми ногами стоит на обжигающем холодом камне, и, кажется, даже не замечает. А вот её почти колотит. Страх липко и горячо пробирается под кожу от осознания: Робин — голый, и они здесь — одни. Она прислушивается изо всех сил, хочет расслышать голоса на лестнице. Но здесь тихо, как в вакууме. И лишь капельки воды разбивают глухую тишину, разбиваясь о камень. Внутри всё дрожит. Этот страх просыпается каждый раз, когда он оказывается так близко. Когда его глаза смотрят на неё вот так. Она знает, что снова ступает на опасную почву. Туда, где снова начинает терять контроль. И не только её мысли, её разум выходит из под контроля. Её руки, её губы, её тело будто бы больше не принадлежат ей. Кем она становится рядом с ним? Будто, когда Робин оказывается рядом, в ней ломается что-то. С ней присходит что-то. И это что-то слишком важное, чтобы быть неподконтрольным. — Я хочу, чтобы ты ещё раз до меня дотронулась. Почва рушится под ногами. Мария не верит собственным ушам. С трудом разлепляет побелевшие губы: — Что? И тогда Робин ближе подаётся к ней лицом. — Прикоснись ко мне ещё раз. Как тогда. Она все еще пытается осмыслить сказанное, когда Робин осторожно берет её руку. Он шепчет: — Чего ты так боишься? И прижимает ладонью к своей груди. — Это же.... Просто мое тело... Его кожа мокрая и прохладная. А сердце толкается, бешено лупит в раскрытую ладонь. — Просто моё сердце. — Он опускает взгляд на её руку. — Чувствуешь? Взгляд сам бежит по его телу. Прямо от её руки срывается вниз капелька воды. Спускается между рёбер, скользит в борозде ложбинки, на секунду прячется в пупке, а потом выныривает и пересекает участок прилипших волос к мокрой коже. Тут же впитывается в полотенце. Мария сглатывает, и замороженный взгляд снова медленно взбирается по его телу: по животу с косыми мышцами, по гладкой коже на ребрах, по маленьким почти плоским соскам, поднимается к лицу по шее с налипшими мокрыми завитками, но вдруг разбивается. Вдребезги разбивается о белую полоску на коже. Она же никогда прежде не видела Робина без ошейника... И теперь перед её глазами полоска светлой незагорелой кожи под кадыком. А прямо на ней — уродливый шрам, рубец, режущий эту красивую шею напополам. Кожа местами сборит, как от ожога. Мария шарит по нему глазами. И эта первая найденная на идеальном теле неидеальная деталь совсем не приносит облегчения. Ужас медленно подламывает ноги. Мысль о том, что жизнь не всегда стелилась перед Де Нуаром и его прекрасной физиономией, как перед Моисеем расстилались гребанные воды Иордана, а могла и вовсе вскрыть, вспороть его глотку от уха до уха, оставляя его истекать, захлебываться горячей кровью в багряной луже на лесной траве, хватаясь за дырявое горло, напугала до чертиков. Напугала так, как если бы кто-то вдруг сказал: Мария, очнись, ты всю жизнь жила с закрытыми глазами. Красота — это не ключ к бессмертию. Это фига, пшик, мыльный пузырь. Всего лишь маска, которую смерть сдерет с его лица, как шелуху. Ты четыре года упорно ставила на зиро, отказываясь замечать, что на поле могло быть полно других ячеек. Упорно не замечала, что мир мог быть вовсе не таким, каким она рисовала его в своём воображении. Может, и Робин был не таким? Может, его красота – это просто верхушка айсберга? Что она вообще знала о нём? Эта мысль просто сшибла с ног, дав смачную подножку. Крутанула мир с ног на голову. Раздражаясь звуком его голоса, она никогда не вслушивалась в смысл его слов. Если бы кто-то вдруг сказал: Так зачем тебе глаза, если ты ничерта не видишь? Нахрена тебе уши, если ты вообще ничего не слышишь? — Ты слышишь? Она сглотнула. — Да... Робин снова опустил взгляд на её руку, и Мария бессильно наблюдала, как её дрожащая, побелевшая от страха рука робко спускалась вниз от налитых мышц груди. Дюйм за дюймом. Медленно собирая с кожи капельки воды, вела подушечками пальцев по рёбрам, оставляя за собой затвердевший след мурашек. И дальше, вниз, по выступам продольных мышц пресса, туго обтянутых гладкой молодой кожей, задевая на пути похолодевшим мизинцем пупок, и замерла, не доходя до того места, где тёмная дорожка скрывалась под полотенцем. — Видишь, это же не так страшно. — Что? — Дрожащими губами шепчет она, но себя не слышит — от волнения заложило уши. Он ухмыляется: — Касаться меня. Мария в оцепенении стоит, глядя на свои пальцы, лежащие на его животе. А низ ее живота так сильно тянет, что становится больно. Голова кружится так, как бывает от переизбытка кислорода. Ноги готовы надломиться в любой момент, и тогда она рухнет вниз через эти перила. — Посмотри на меня. Этот голос... Он поднимает её лицо за подбородок, заставляя смотреть. Мокрые прохладные пальцы жгут кожу на шее, жгут за ушами, жгут подбородок. — Чего ты так боишься? И правда. Земля не горит под ногами. С неба не падают метеориты. Но она поняла, что даже не дышит от страха. Не может произнести ни слова. И в голове ни одной мысли. Все что может — смотреть в лицо перед собой. — Это же я... Вот этого она и боялась. — Просто я. Ещё секунда-другая молчания. Его молчаливого дыхания. И вдруг этот скользящий по лицу взгляд останавливается, замирает на её губах. Робин смотрит на них из под длинных ресниц полуопущенных век. Смотрит нежно. Смотрит нежно. И этого Робина она боится ещё больше, чем того отморозка из леса. Его взгляд застывает на её губах на несколько самых долгих в её жизни мгновений. А потом Робин облизывает губы и поднимает взгляд, осторожно касается им её зрачков. И ей кажется, что даже пространство искривляется, сжимается, отчего его лицо становится все ближе, или он просто собирается её... Они были мокрыми. Они были сладкими, они были нежными. Были холодными, но обжигающими дыханием. Они обволакивающие. До одурения манящие, дразнящие. Заставляющие впиваться в них в ответ, врезаться в них снова и снова. Задыхаться в его открытый рот. Болезненно изламывать брови от желания быть ближе. Ещё ближе. Как можно ближе. Чувствовать больше. Сильнее. Ощущать, пить его до последней капли. Вдыхать запах его кожи до отказа, до рези в легких. Хвататься за его мокрые плечи, мокрую шею, мокрую спину. Вонзаться в мокрую кожу пальцами. Прижиматься к мокрой груди. Вжиматься в него. Быть им. Его телом. Его кожей. Заставляющие встречать его язык. Тереться о него своим. Чувствовать, ощущать. Не думать. Просто бесконечно сминать кожу мокрых губ своими. Тереться лицом о его лицо. А потом рывок, и она уже сидит на перилах, обхватывая ногами его бёдра, обвивая руками его шею. Почти висит над каменной пропастью. Но ей не страшно, потому что эти руки держат её. Есть руки, в которые ты не вложишь даже ленту от своего платья, но которым легко доверишь свою жизнь. И у Робина именно такие руки. Мария вдруг уворачивается от губ. — Робин... Он смотрит на Марию поплывшим взглядом, а потом опускает взгляд на её шею и начинает покрывать кожу влажными поцелуями. Он шепчет: — А? Дыхание ласкает кожу на шее, пока его губы гуляют по её ключицам. Мария закрывает глаза. Непроизвольно натягивает шею, подставляя кожу под его поцелуи, поднимает лицо вверх. — Робин, что это? — Тихо шепчет она. Он лишь на секунду отрывается. — Что? И тут же снова продолжает целовать. — Откуда он? Он не отвечает, и тогда Мария ловит пальцами его лицо и поднимает, тянет к своему. Заглядывает в его глаза. Робин сглатывает, когда она тихонько касается шрама, когда её пальцы ведут по неровности рубца. — Издержки жизни охотника. — Уголок его губ сползает в бок. — Угодил в ловушку. Робин опускает взгляд на её губы и снова целует их. Она открывает рот. Она сильнее сжимает его шею. Она ему не верит.