one winter night

— Щенок! — директор приюта, сжимая запястье одного из воспитанников, тянул его за собой по узкому коридору. — Ты доставляешь столько проблем! Но выкинуть тебя на улицу у нас нет права, — тихо пускающий слёзы ребёнок еле успевал переставлять ноги.       Это страшное место было ему незнакомо. Скрипучие половицы, старые обои с выцветшими узорами на стенах, а в самом конце прохода приоткрытая дверь, освещаемая одним лишь тусклым фонарём. Когда мужчина потянул за шаткую ручку, дверь ударилась о стену с грохотом, тем самым заставляя Ацуши вздрогнуть. — Сегодня ночуешь здесь! — рыкнул директор и подтолкнул остолбеневшего Накаджиму вперёд. Тот, не удержавшись на ногах, споткнулся о порог. Он пролетел кубарем по лестнице из шести ступеней. Когда, ударившись о твёрдый пол, приземлился, осмотрел тёмное помещение, в котором оказался. Это был подвал приюта. Здесь было прохладно, ночью Ацуши точно замёрзнет, учитывая то, что его потрёпанная голубая пижама совсем не рассчитана на такие условия. Через окно, заколоченное досками, снаружи пробивались солнечные лучи. Вокруг было мало чего интересного. В левом углу лежали несколько пыльных мешков с чем-то внутри. Вдоль стены стояли старые завёрнутые в ткань картины. Ещё здесь покоились картонные коробки, в одной из них — в той, что была неплотно закрыта, — виднелись обложки каких-то книг.       Позади раздался хлопок двери. Стало гораздо темнее, чем было до этого. Собираясь подняться, мальчик ощутил боль. Колено оказалось разбитым. Хотя и без того синяков на теле хватало. Обидно было не столько от боли, сколько от непонимания. Что мог натворить простой ребёнок семи лет, чтобы с ним так жестоко обращались? Как оказался в этом приюте, Ацуши не помнит. Просто года два назад проснулся в больнице, принадлежащей этому заведению. После его пробуждения работники приюта объяснили, что теперь это его новый дом. Не сложно было догадаться, что раньше он рос в семье, однако Ацуши не мог вспомнить ничего, кроме собственного имени. Воспитатели по началу относились к нему, как и к остальным, без особой любви, но с большой ответственностью. Однако, потом он стал замечать грубость в каждой фразе, адресованной ему. Почему? Непонятно. Накаджима был очень послушным и дружелюбным, соблюдал все правила, так что он сделал не так?       Неужели он совершил нечто настолько ужасное, чтобы заслужить такую жестокость по отношению к себе? Весь этот кошмар продолжается уже полтора года.       Всё тело ныло от боли. Чтобы не было слышно всхлипов, Ацуши прикрыл рот рукой. Ему постоянно внушали, что у таких, как он, нет права на слёзы, но сдерживать их никогда не получалось. Кое-как, кряхтя, он присел на первую ступеньку лестницы и прижал колени к груди. Накаджима понимал, что долгое время так сидеть — равно замёрзнуть. Вновь осмотрев подвал, Ацуши попытался придумать, как можно согреться. Он остановил свой взор на картинах. Ткань, в которую они были завёрнуты, казалась плотной, в голову пришла неплохая идея. Оперевшись рукой о ступеньку выше, Накаджима поднялся на ноги, тут же прикусив губу, дабы не взвыть от жуткой боли. Покачиваясь и с трудом удерживая равновесие, он подобрался ближе к пыльным предметам искусства. Картины оказались довольно большими, метр в высоту точно есть. Маленькая ручка провела по краю рамы, поднимая пыль. — А-апчхи!       Чих разнёсся эхом в тишине подвала. Только сейчас Ацуши заметил, что на потолке есть небольшая лампочка, но было не совсем понятно, работала она или нет. Выключателя он не нашёл и снова обратил своё внимание на картины. Накаджима попробовал стянуть материю с рамы, но в итоге просто поднял ещё большую пыль. Картина оказалась слишком тяжелой, план провалился. А Ацуши закашлялся.

***

      Больше стоящих мыслей в голову не приходило. Ацуши сидел на холодном полу, прижавшись к стене спиной. Несмотря на то, что он дрожал от холода, малыш не унывал и продолжал надеяться, что ещё придумает что-нибудь. — Холодно… — шепчет Ацуши, вновь обнимая колени и прижимая их к груди. Он прикрывает глаза и, чтобы скрыть солёные ручейки, бегущие по щекам, опускает голову. Да, он отлично осознаёт, что за ним никто не может наблюдать сейчас. Но страх не оставляет сознание. Каждый раз, когда Накаджиме не удавалось подавить слёзы, он мог лишь попытаться их спрятать. Перспектива быть избитым за это — его совсем не мотивирует. Директор запугал мальчишку почти до смерти. Он постоянно говорил, что у Ацуши нет права на то, чтобы проявлять свои эмоции. Только дети, находящиеся под опекой родителей, могут позволить себе сею «привилегию».       Где-то в самом дальнем углу что-то капает. Этот звук сильно выделялся на фоне общей тишины. Ничего особенного в нём не было, просто вода капает с какой-то трубы. Но по неясной причине это вызывало слабоватую тревожность у Накаджимы. Воображению этот звук казался пугающим. Ацуши и без того напрягала гробовая тишина, царившая в подвале. Слишком он привык к шуму детских голосов.       Интересно, чем сейчас занимаются все остальные ребята? Судя по цвету неба, что можно было разглядеть через крупные щели в стенах, они уже должны были быть в своих комнатах. Примерно в это время обычно один из работников обходит всех, дабы убедится, что все уже готовы ко сну и лежат в своих кроватях. Наверное, у них всё хорошо, их не мучает голод, они не мёрзнут и не испытывают страха. Вероятно, это не самые счастливые дети во вселенной, но им повезло уже тем, что они родились не Ацуши Накаджимой. — Несправедливо… — вновь прошептал он и шмыгнул носом. В это время его живот издал громкое урчание. Похоже, теперь прибавилась ещё и перспектива сдохнуть с голоду. Ацуши сжался, предполагая, что это хоть чуть-чуть согреет. Под шум метели на улице мальчишка провалился в сон.