неправильно

Когда Джисон проснулся в тот день, он не знал, каким он окажется. Он ничего не планировал, не продумал идеальную стратегию, он вообще ни о чём не думал. Когда солнце поднялось из-за искусственных бетонных зданий, душивших его всю его сознательную жизнь, Джисон понятия не имел, что сегодня произойдёт. Настал день, к которому так готовились его родители: годовщина свадьбы, самая большая вечеринка, которую они когда-либо устраивали со времён помолвки, когда они были молоды, красивы и не страдали от болей в спине. Было шесть часов утра, когда мать вручила ему костюм, сшитый по специальному заказу лучшими портными города. Шесть с половиной, когда он чуть не задохнулся, пытаясь нацепить на себя галстук. Семь, когда он услышал звук разбитого стекла – отец волновался из-за предстоящего события, настолько, что дрожащие руки не сумели удержать стакан, пока он спускался на завтрак; казалось, волнение было схоже с тем, что он испытывал в день свадьбы. Джисон, скучающе пережёвывая кусок тоста, заметил мать, снующую туда-сюда, давая указания рабочим: куда поставить стол, музыкальную аппаратуру, цветы, украшения, странноватые растения, которые он видел впервые в жизни – неудивительно, ведь единственными растениями, которые он знал, были те, что росли перед крыльцом, и марихуана – её он запомнил после просмотра какой-то документалки от нечего делать. Повсюду стояли ароматические свечи, потому что идеально должно было быть всё. От скромного, но элегантного обновления брачных обетов в церкви, до грандиозной свадебной вечеринки, на которой присутствовал не только их район, но и парочка соседних. И Джисон, как преданный и уважающий их сын, не собирался разрушать эту идиллию, картину, которую, казалось, нарисовал сам Клод Моне. Джисон правда не хотел ничего испортить, не в этот важный день, но так или иначе, непредсказуемый поворот события решил всё за него. В последнее время он много думал. После случая с пивной банкой его мозг работал больше, чем он привык, он днями напролёт заставлял шестерёнки в голове работать. Внезапное прозрение позволило ему, наконец, взять себя в руки и понять, от чего ему нужно как можно скорее избавиться, и это был страх. Он осознал, что единственным, кто приносил боль в его жизнь, был он сам; что единственный, кто удерживал его вдали от счастья – был никто другой, как он сам. Боясь последствий, боясь родителей, боясь слухов, косых взглядов, недосказанности, Джисон собственными действиями мешал себе жить по-настоящему, впустую тратил своё время, пытаясь спрятаться в океане лжи. Он собирался разорвать эти цепи, развязать верёвки, бежать к свободе, вдохнуть полными легкими после всех этих лет, что он дышал ядовитым газом из облака, порождённого взрывом и исчезновением его свободы. Джисон и не знал, что с этим делать, ведь всю жизнь он только и делал, что ограничивал себя в чём-то, думая, что это правильно. Теперь он просто пытался уничтожить наручники, что надел на себя в прошлом. Сердце жаждало свободы, но он не знал, где её взять. Как её заслужить? Сбежать? Перерезать нити, связывающие его с семьей? Сбежать из дома, даже не объяснив причины? Найти другое место, начать новую жизнь? Пренебречь теми, кто дал ему жизнь, но всё же признать, что они были частью большой проблемы, пусть он их и любил? Казалось, ответ был где-то посередине. И наряду с решением, как избавиться от собственной боли, ему стоило подумать о том, как исправить то, что натворил. Как заслужить прощение за страдания, через которые пришлось пройти другим, и под другими он имел в виду Минхо. Минхо должен был узнать. Узнать, что Джисон осознал, насколько больно ему сделал. Что он прекрасно знал, что его эгоизм, пусть и усиленный экзистенциальным кризисом, приправленным тревогой и вечными опасениями, не мог быть так легко оправдан, не мог быть забыт, будто бы Джисон не играл с его чувствами на протяжении долгих месяцев. Джисон хотел, чтобы Минхо знал об этом. Даже если теперь они были друзьями, даже если у него был парень, если он забыл его и даже если успел простить. Джисон хотел, чтобы он знал – ему очень жаль. Он сожалеет не только о том, что забил на самого себя, но и в большей степени о том, как невнимательно и неуважительно относился к старшему. Он никогда не говорил ему об этом, ни разу не извинился. Ничего, кроме слез и вздохов, никаких объяснений. Ни единого слова о том, что он сожалеет обо всём, что с ним сделал. Он пустил всё на самотёк, позволил обстоятельствам смыть любые воспоминания о содеянном, сделал вид, будто ничего не было, даже не взяв на себя за это ответственность. Да, Джисону было больно, но он не имел права делать больно и Минхо. В конце концов, его план состоял в том, чтобы дать родителям понять, как сильно они повлияли на психику своего сына, и извиниться перед Минхо раз и навсегда. Время казалось не совсем подходящим, но с каждым новым днём какие-то непонятные чувства всё больше парализовали его – настолько трудно было отпустить свою прошлую жизнь и выпустить себя из клетки. Он временно решил отложить программу изменения жизни на еще один день. Подарить родителям последнее воспоминание о том, что такое образ идеальной семьи. Это был его подарок им на юбилей. Он всю свою жизнь провёл под водой, задерживая дыхание и изредка всплывая на поверхность, чтобы вдохнуть немного воздуха, значит, сможет продержаться без кислорода еще двадцать четыре часа. Он надел свой костюм, причесался и, добравшись до церкви, поприветствовал своих друзей и других гостей рукопожатиями. Увидев Минхо, он не позволил своим глазам блуждать по его идеальной фигуре, одетой в черный костюм и белую рубашку, верхние пуговицы которой были расстегнуты – можно было легко увидеть его крепкую грудь, но только если осмелишься взглянуть. Он держал Суа за руку, пока родители стояли у алтаря, обмениваясь клятвами в вечной любви. Он потрясающе отыгрывал свою роль, зная, что это последний акт, и пьеса подходит к концу. Он, стиснув зубы, изображал счастливую улыбку, и этот цирк закончился еще раньше, чем он ожидал. – Джисон, ради всего святого, где твой галстук? Ужин вот-вот должен был начаться. К этому времени в доме должно было появиться еще больше людей. Такое торжественное событие его родители готовили с таким чрезвычайным вниманием к деталям, что ничто не могло ускользнуть от опытного и натренированного годами взгляда матери. Ни один столовый прибор не был потерян, каждая подушка была поправлена дважды, на каждой розе точное количество лепестков, всё было так, как и должно было быть, только вот галстука не было. Они с друзьями, спрятавшись в кухне, единственной комнате, в которой не было слышно истерик матери, о чем-то оживленно разговаривали, отпуская шутки по поводу странной шляпы, похожей на арбуз, которую тетя Джисона нацепила на себя во время церковной церемонии. Он вспомнил, как именно Минхо, сидевший рядом во время службы, первый заметил этот странный предмет одежды. Вспомнил, как он наклонился ближе, чтобы прошептать ему это на ухо. Как рука старшего легко провела по его бедру – совсем нечаянно, они просто сидели слишком близко. Даже в присутствии своей девушки, сидящей по другую сторону, он не смог скрыть волнения, которое испытал, лишь почувствовав его дыхание, щекочущее кожу, почувствовав, насколько близко он был. Вот почему Минхо пришлось повторить шутку дважды – Джисон попросту ничего не расслышал; электрический ток, пустивший разряд вниз по позвоночнику, – это все, о чём он мог думать. Немного успокоившись и собравшись с мыслями, он наконец заметил причудливую шляпку и усмехнулся. Минхо улыбнулся, заметив, как Джисон занервничал, но не стал ничего об этом говорить. Мать ворвалась в комнату как раз в тот момент, когда парни громко смеялись, отпуская все больше шуток над бедной женщиной. Джисон в ответ на её вопрос лишь закатил глаза. – Не хотел надевать, вот и не надел, – объяснил он, – Твой галстук меня душит. – Он идёт в комплекте с костюмом! Я ничего не сказала утром, потому что в церкви собрались только близкие, но теперь я настаиваю, чтобы ты его надел. Остальные гости будут здесь меньше чем через час! Посмотри на своих друзей! Они все в галстуках! – заметила женщина, – Кстати, ребята, вы все выглядите прекрасно, я уверена, такие красавцы, как вы, очень быстро найдут себе хороших девушек! Феликс чуть не поперхнулся водой, а Джисон услышал, как Чанбин изо всех сил сдерживает смех. – Давай, Джисон! Иди наверх и надень галстук! Кстати, где же Суа? – спросила она взволнованно, – О, нет, подожди, я вижу её. Она, кажется, разговаривает с твоим дядей, погляди-ка, она уже как член семьи. Разве это не прекрасно? – подмигнув сыну, она ушла. Секунда, и парни разом громко рассмеялись. – Хороших девушек? – спросил Феликс, когда Чанбин, наконец, успокоился. – Я думал, она не знает только о тебе, – сказал Минхо. – Это так странно прозвучало, что меня чуть не стошнило, – добавил Чан. – Но, Чан, ты ведь натурал, – ответил Сынмин. – Но она-то этого не знает, – ответил тот, и все снова рассмеялись. – Это ваше дело, ребята, поэтому я никогда не говорил ей об этом. И отцу тоже, – сказал Джисон, – Разве это проблема? – обеспокоенно посмотрел он на них. – Вовсе нет, – успокоил его Чанбин, – Это значит, что теперь мне нельзя поцеловать Феликса на танцполе в твоей гостиной. – А кто сказал, что я вообще хочу тебя целовать? – с иронией в голосе спросил младший, но тут же быстро чмокнул его в щеку, когда тот надул губы. Неожиданно Со притянул его ближе, превращая легкий поцелуй в более глубокий и тем самым отвратительный для всех присутствующих. – Ребята! Вы все еще находитесь на моей кухне! – поспешил остановить их Джисон, пока они не увлеклись. – Да, конечно, прости, – щеки Феликса вспыхнули. – Мне нужно найти свой галстук и, возможно, на нём же и повеситься, так что, если вы не против, я пойду, – объявил Джисон и тут же покинул комнату. Он был рад, что у него есть такие друзья. Он был благодарен за то, что вообще может называть их друзьями. Не важно, через что они прошли, они всегда будут понимать друг друга, помогать, принимать, ничто не сможет разделить их, и дружба с ними – это самое большое благословение в его жизни. Пусть он притворялся весь день, пусть притворялся перед своим отцом, своей матерью, своей девушкой и всей своей семьей, а перед ними он был самим собой, этого было недостаточно. Недостаточно для него, и несправедливо по отношению к ним. Поднимаясь по лестнице в свою комнату, он увидел, как Суа мило болтает с его родственниками с такой беспечностью, что ему в голову тут же пришла мысль о том, насколько удивлена она будет после их неминуемого разрыва. Возненавидит ли она его? А может, отомстит, рассказав об этом всему университету? А как отреагируют на это все остальные? Впервые в жизни Джисон мог с уверенностью сказать, что ему плевать. Он был без понятия, как к нему пришло это осознание; он так долго был поглощен раздумьями о том, что о нём думают другие, что вдруг стало всё равно. Он просто устал. Так устал от того, что прожил свою жизнь другим человеком, что не мог дождаться момента, когда это закончится. Плевать, поступит ли он жестоко, будет ли ему больно, ведь ничто не может ранить сильнее, чем оцепенение и полная неспособность чувствовать человеческие эмоции из-за страха. Он просто хотел, чтобы все это закончилось. Не важно, как и каким образом. Глядя на свою небольшую фигуру в зеркале спальни, Джисон взял в руки галстук и попытался правильно его завязать. Он перепробовал всё, даже посмотрел туториал на ютубе, но шансы в том, чтобы преуспеть в этом непростом деле, были ничтожно малы – можно сказать, их вообще не было. Множество сигналов тревоги зазвенело в голове, когда он услышал голоса гостей внизу. Он бросил быстрый взгляд на часы: поздно, слишком поздно. Он всерьёз подумывал о том, чтобы бросить это гиблое дело и выйти без галстука, но мать ясно дала понять, что ему этого делать не стоит. Не во время её с отцом выставки. Он громко цокнул, когда услышал очередной звонок в дверь, и казалось, еще чуть-чуть, и он просто разобьет свою голову о зеркало, в котором видел своё отражение, неспособное обернуть бесполезный кусок ткани вокруг своей шеи. Почему это было так трудно? Почему у остальных получилось? Он был настолько поглощен своими беспрестанными, но бессмысленными усилиями, что даже не заметил, как за спиной открылась дверь. – Ты серьезно завязываешь галстук так же, как завязываешь шнурки? – Джисон был так удивлен, услышав этот голос, что чуть не задушился, завязывая узел, – Если без шуток, твоя мама попросила меня подняться и забрать тебя вниз. Приходит все больше людей, и она говорит, что, если тебя не будет с ними, это будет выглядеть так, будто ты умер. Ну, знаешь, со всеми твоими фотографиями в гостиной… – сказал Минхо, облокотившись на дверной косяк так, будто рекламировал нижнее белье или что-то в этом роде. Почему он вдруг начал казаться таким неотразимым? – Я не могу завязать гребаный галстук, – прошипел Джисон, отбросив эту тряпку в сторону, и Минхо мгновенно словил ее, – Поймал, прямо как профессионал. С чего это? С каких пор ты такой ловкий? Минхо пожал плечами. – Рефлекс. – Кого ты обманываешь? – И тренировки, – признался Минхо. – А, ну это объясняет, почему ты выглядишь так… – Джисон прикусил язык, чтобы не продолжать. Минхо вскинул бровь. Младший тут же отвернулся, прервав неловкий зрительный контакт и сосредоточившись на своем отражении. Для человека, который всю жизнь играл определенную роль, у него плохо получалось скрывать свои инстинкты. Через секунду он почувствовал, как галстук, который он только что выбросил, обвивает его шею. Минхо стоял сзади. Пришлось повернуться к старшему, чье лицо находилось от его всего в нескольких сантиметрах. Он затаил дыхание. – И как же я выгляжу? – ухмыльнулся Минхо, завязывая узел. – Не важно, – сглотнул Джисон. Он почувствовал, как кружится голова, – Я бы и сам справился, – ложь. – Ага, конечно, – усмехнулся старший, наконец, закончив, – Вот и всё. Неужели это было так трудно? – Заткнись, – шикнул Джисон. Он снова повернулся к зеркалу. Мама не ошиблась: образ казался более завершенным. Неплохо выглядит, подумал он. Глядя на своё отражение, он вдруг подумал, что такой стиль ему идет. Любуясь собственным образом, он случайно поднял глаза на Минхо, чей взгляд скользил по его фигуре. Когда их глаза встретились, Джисон был уверен, что старший вот-вот отвернется, но нет. Минхо смотрел, не отрываясь. Ни одна эмоция не могла выдать того, о чём он думает, а на губах – лишь слабая улыбка. – Ты прекрасен, – и это прозвучало до невозможности искренне. Джисон мгновенно почувствовал, как ему в грудь вонзились острые кинжалы. Прекрасен. Без сомнений, без колебаний, уверенно. Он сказал это, не моргнув, не дрогнув. Минхо был героем, умеющим понять и признать свои эмоции, посмотреть в лицо своим чувствам и преодолеть их. Джисон был трусом, не способным и слова произнести. – Горячо, – выпалил он и понял, что сказал это вслух, только когда Минхо начал растерянно моргать. – Горячо? Джисон должен был что-то придумать. Ну, или… просто сказать правду. – Да, – ответил он, – Горячо. – Ого, это комплимент? – его губы расплылись в улыбке, – Я даже вспомнить не могу, когда в последний раз слышал от тебя комплименты. Он сиял. Он был до безумия красив. – Неправда. Это было… наверное, несколько месяцев назад. Джисон попытался легонько стукнуть его по плечу, но старший тут же схватил его за кулак. – Что? Боишься моей суперсилы? – с вызовом спросил Джисон. – Что с тобой? – спросил Минхо, отпуская его руку. – А что со мной? – Ты постоянно о чем-то... думаешь, – попытался уточнить он. – Хочешь сказать, обычно я не думаю? Минхо вдруг почувствовал странный дискомфорт, он нервничал, и это было ясно по тому, как он тут же начал заламывать пальцы. – Нет, я имею в виду…такое чувство, что в последнее время ты всё время о чём-то беспокоишься. – Последнее время – это сколько? – Ну… пару недель, с тех пор как… – Минхо сделал паузу, будто уже сожалел о том, чего еще не сказал. Воспоминания о том, как Чан сказал, что видел, как Минхо плачет, выходя из его квартиры, заполонили сознание. Так живо, что даже не пришлось закрывать глаза, чтобы увидеть картинку, – С нашего разговора у Чана, – наконец, выдохнул Минхо. Неуверенно. Значит, он тоже об этом думал. Значит, воспоминания об этом преследовали не только Джисона. – Я просто хотел узнать, ты в порядке? Всё хорошо? – в голосе старшего сквозила явная тревога. Джисон мог бы всё рассказать. Прямо здесь, прямо сейчас, в своей комнате, стены которой были завешаны плакатами с животными, которые он так любил в детстве, где были только он и Минхо. Он мог бы рассказать, о чём думал всё это время. Мог бы извиниться, мог бы сказать, что собирается измениться. Мог рассказать всю правду, попросить прощения, сказать, что вина за то, что он разрушил их отношения и сделал ему больно съедала его изнутри, сказать, что больше не хочет продолжать эту игру, что собирается отпустить свою прежнюю жизнь. Мог бы сказать Минхо, что любит его до дрожи. – Так и есть, я… – Джисон хотел продолжить, но внезапно почувствовал колючие шипы, застрявшие в горле; они не позволяли ему и слова сказать. Он был уверен, что ему есть, что сказать, но почему-то молчал. Минхо не стал давить на него, но внимательно слушал. Джисон его просто не заслуживал. Он никогда бы не заслужил такого, как Минхо. Джисон попробовал снова, сделав шаг ближе и, даже не подумав, взял его за руки. Тот поначалу никак не отреагировал, а затем поднял голову, уставившись на младшего с удивлением и смущением в глазах. – Ты прав, – сказал Джисон, – Я правда очень много думаю кое о чём в последнее время, это что-то новое для меня, и я… я не знаю, как с этим справиться. Хотелось бы знать раньше, когда я был моложе, потому что теперь мне кажется, что мне нужно полностью изменить себя, свою жизнь, и я… – он остановился, чувствуя, как внутри нарастает паника. – Джисон, сделай вдох, – Минхо крепко сжал его руки, словно пытаясь передать ему спокойствие через это, казалось бы, простое прикосновение, – Просто сделай вдох, – прошептал он. Слишком много. Слишком много всего он должен был сказать, но он и пошевелиться не мог. Минхо не сводил с него глаз. – Дыши, – сказал он, и Джисон вдохнул. У него закружилась голова. Он ненавидел себя за то, что так нервничает. Он выдохнул. – Минхо, я… – Джисон? Что происходит? Твоя мать тебя обыскалась. Скоро придут гости, и… ох. Я вижу, кое-кто уже пришел на помощь. Суа ворвалась в комнату, даже не постучав, и взглянула на старшего самым смертоносным на свете взглядом. Но Джисон этого даже не заметил, слишком разочаровавшись тем, что упустил свой, наверное, единственный шанс. – Минхо, эта рубашка тебе очень идет, – она выдавила из себя улыбку. – Ага, конечно, – старший даже не пытался ей подыгрывать, – Увидимся, Джисон. Он отпустил его руки, одарил последней улыбкой, в которой и улыбки-то никакой не было – только боль, и вышел из комнаты, не удостоив девушку взглядом. Он услышал, как она бормочет что-то себе под нос, но не обратил на это внимания. Джисон упустил свой шанс. – Джисон, идем! Твоя мама нас заждалась, и знаешь, что? Она подарила мне ожерелье твоей бабушки! На нем крест, но она сказала, что оно не совсем… христианское. Я правильно поняла, твоя бабушка как-то связана с вампирами..? – Не вампирами, – поправил её Джисон, – Её отец ненавидел комаров, потому что связывал их с вампирами. Вот почему на нём висит крестик… ну, знаешь, чтобы они никак не добрались до её души и всё такое. – О! Это… интересно, – она попыталась скрыть удивление фальшивым энтузиазмом, – Пойдём уже. – Д-да… да, пойдём, – ответил Джисон, и они уже спускались вниз по лестнице. Отдаленный звук болтовни и смех переполняли гостиную. Вокруг было так много лиц, что Джисон невольно задался вопросом, откуда родители вообще знают всех этих людей. Как только они вошли в комнату, девушка быстро схватила его за руку, будто он был ничем иным, как территорией, которую ей немедленно нужно было отметить. Джисон огляделся в надежде найти знакомые лица, среди которых, похоже, не было ни его родственников, ни друзей. Чанбин… Джисон был уверен, что он принес что-то покурить, потому что, как оказалось, он подсел на травку, пусть Джисон и говорил ему, что это плохая идея. Видимо, все остальные с ним. И Минхо тоже? Неужели после того, как Джисон упустил свой шанс признаться, он пошёл к ним? Интересно, он рассказал им об этом? Или решил промолчать? Джисон хотел уйти отсюда, оказаться рядом с друзьями, уплыть куда-подальше от этого океана людей, в котором вот-вот утонет. Ощущение руки Суа на его локте было подобно цепям, тянущим его ко дну. Его глаза лихорадочно бегали по комнате, анализируя каждую черту лиц незнакомцев, надеясь хоть в ком-то найти спасательный жилет, но тщетно. Он не мог продолжать находиться здесь, срочно нужно было что-то делать. Поначалу казалось, что он сможет игнорировать все эти эмоции, нарастающие внутри, продержаться хотя бы еще один день, но он просто не мог. – Сынок! – голос отца взорвал пузырь мыслей, в котором он себя запер. Слово, которое тут же привлекло его внимание. Сынок. Отец назвал его «сынок». Перед своими друзьями. Отец никогда не называл его сыном, будто бы тем самым пытаясь стереть связывающее их кровное родство. Но сейчас глаза мужчины сверкали, с улыбкой на губах он махал ему с другого конца комнаты с просьбой подойти. Сынок. Почему он назвал его так только сейчас? Джисон подошел ближе. Отец успешно развлекал своих друзей и коллег своими, несомненно, интересными историями. Стоя рядом с ними, Джисон вдруг почувствовал себя ребенком. Да и ростом он был ниже отца, и это была лишь одна из их противоположностей. Отец обнял его за плечи так внезапно, что Джисон вздрогнул. – Ребята, это мой сын и моя гордость, Джисон. Джисон, это мои коллеги. Ложь. Он звучал так неубедительно, что даже все эти люди вокруг, не имеющие ни малейшего представления о том, как обстоят дела на самом деле, явно поняли, что это ничто иное, как ложь. Отец им не гордился. Никогда не гордился. Джисон улыбнулся, вежливо помахал рукой, и мужчины, облаченные в потрепанные и устаревшие костюмы, представились, а он сделал вид, что помнит их. – Сейчас он учится в университете и изучает компьютерную инженерию. – Компьютерная инженерия? Звучит здорово! – сказал мужчина, – В один прекрасный день он превзойдет тебя и заберет твою компанию. Не думал об этом, Джисон? Конечно, нет. Он ненавидел свою специальность всем сердцем, ненавидел его работу, ненавидел свой университет, но не мог сказать это вслух. Он не знал, что ответить, но отец оказался проворнее: – Моя компания – его компания. Она – его будущее. Оно давно прописано. Он улыбался. Улыбался, произнося собственному сыну смертный приговор. Его будущее уже прописано. Жаль, что Джисон не собирался его читать. – А это..? Черт. Суа. Джисон совершенно забыл о её присутствии. Все уставились на него, мужчины ждали ответа, а девушка, стоящая слева, ожидала официального представления. – Это Мин Суа, – наконец заговорил Джисон, – Моя девушка. «Ненадолго» добавил он мысленно. Она оживилась, и её лицо осветила сияющая улыбка. – Приятно познакомиться, – сказала она, взволнованная идеей становления частью их семьи. Они о чем-то говорили. Она рассказала им о своей специальности, своей жизни, своих мечтах. Они спросили, откуда она родом, и все были очень удивлены, когда услышали знакомое имя – её мать была влиятельной в бизнесе персоной. Как и его отец, все её полюбили. Все, кроме Джисона. Он просто не мог полюбить её. Извинившись, она вернулась на кухню, чтобы помочь его матери с закусками. А потом заговорил отец. – Она прелестна, правда? – и все с энтузиазмом закивали. – Ты собираешься жениться на ней? С потолка упала наковальня и раздавила его и без того покинутое жизнью тело. У него заплетался язык, тяжело билось сердце. Жениться. На ней. – Конечно, когда-нибудь он на ней женится, – отец будто чувствовал его и брал обстрел на себя, – Она будет отличной женой и спутницей по жизни. Мой сын, наконец-то, стал мужчиной. Я рад за него, – сказал он, крепче сжав его плечо. Джисон никогда не видел его таким счастливым. Его трясло от одной только мысли о женитьбе на той, кого никогда не любил. Брак, семейный бизнес, а потом, возможно, дети – существование, которого он хотел меньше всего на свете. Это неправильно. Неправильно, неправильно, неправильно. Он не мог больше притворяться счастливым идеальным сыночком, не мог притворяться, что всё в порядке. – Джисон, ты как? – спросил один из коллег отца. Джисона чуть не стошнило, – Какой-то ты молчаливый. – Да, я… – попытался он, но голова кружилась, а сердце билось с бешенной скоростью, будто участвуя в гонке, – Наверное, я слишком много выпил, – и он как можно скорее ушёл, отдалённо слыша их громкий смех. – Он прямо как ты, совсем не умеет пить! Только вот Джисон не выпил ни капли. Скользя сквозь толпу незнакомцев, он бродил по собственному дому, сдерживая слезы. Он убедил себя в том, что у него легко получилось нажать на паузу, оградить себя ото всей этой лжи и в последний раз сыграть свою роль. Но оказалось, что он переоценил свои актерские способности, недооценил это невероятное количество разрушительных эмоций, которые он держал внутри. Притворяться становилось все труднее и труднее. Он больше не мог этого выносить. Он шел прочь от этой гостиной, дающей ему яркое представление о том, как будет выглядеть его жизнь, если он продолжит жить во лжи. Золотая, ослепительная, сияющая клетка, готовая вот-вот поглотить его живьем. Жизнь, построенная на «правильной» версии самого себя. Жизнь, от которой хотелось избавиться. С него было достаточно. Он шёл, шёл и шёл, безуспешно пытаясь восстановить силы и энергию. Он не знал, куда идёт. Шагая по комнатам бессознательно, на автомате, он оказался в паре шагов от ванной. А затем до него донеслись голоса. Он сразу понял, чьи. Причмокивания, вздохи, поцелуи. Глухие звуки, тихий шепот. Беспечное хихиканье, смешки. Джисон ощутил отчаяние, какого никогда не испытывал раньше. Все то, что он сейчас слышит… все это могло быть его. Но нет. Он – по другую сторону. – Чанбин, хватит, – хихикал Феликс, – А что, если кто-нибудь войдет? Чанбин хмыкнул в знак протеста, не отрываясь от мочки его уха. Он слегка прикусил ее, дразня младшего, а затем переместился к губам и попытался поцеловать. – Эй! – остановил его младший, – Я серьёзно, нас могут застукать в любой момент. Перестань. – И что? – дерзкий тон Чанбина был настолько смешон, что Джисон еле сдержался, чтобы ударить себя по лицу. – Это праздник его родителей, ты не можешь… – громкий (слишком громкий) стон сорвался с его губ, не дав закончить фразу. – Что не могу? – Вот это. Вот это не можешь… – голос Феликса дрогнул, он снова простонал, на этот раз тише. Тяжелое дыхание и звуки влажных поцелуев, доносящиеся до самого коридора, щелкнули переключатель в его голове, и Джисон, поняв, чем они там занимаются, решил развернуться и уйти, оставив друзей наедине. Плевать, что они делали это в его доме. Ему было плевать на всё. Он не успел и шага сделать, как вдруг услышал: – Я люблю тебя. – Я тоже тебя люблю. И говорили они так, будто любили всегда. Будто в этом не было никаких сомнений. И даже когда Джисон снова оказался в гостиной, эти слова продолжали преследовать его, наводя беспорядок в и без того беспокойной голове. Любовь. Чанбин и Феликс говорили о любви. Любовь. А знал ли он, что такое любовь? Любовь. Он стоял на месте, наблюдая за тем, как гости рассаживаются за столами. Ужин вот-вот должен был начаться. Любовь. Великое торжество, о котором так мечтали его родители, наконец, произошло. Любовь. Он оглядел комнату и увидел стол, за которым сидели его друзья и Суа. Значит, туда ему и нужно было идти. Любовь. – Джисон, ты в порядке? Ты что, призрака увидел? – Минхо появился из ниоткуда. Его нежная улыбка казалась единственной вещью, способной согреть его сердце. – Да, – кивнул Джисон, улыбаясь в ответ. – Тогда пойдем, – тот, схватив его за запястье, повёл к столу. Любовь. Джисон знал, что это такое. Минхо. Минхо – любовь. – Тост за молодоженов! – Но мы поженились много лет назад, – мать Джисона любезно рассмеялась, будто бы это не она заставила Джисона подготовить специальную речь, прямо как на свадьбу. – Да ладно тебе! – рассмеялась её подруга, – Мы воссоздаем вашу свадьбу, кто-то должен сказать пару слов! – Можно? – тихо спросил Джисон, вставая со своего места. На него смотрели все: друзья, мать, отец, гости. – Конечно, – старый школьный приятель матери, радостно улыбаясь, передал ему микрофон. Джисон все продумал. Он пришел к выводу, что конец неизбежен. Нельзя было «поставить жизнь на паузу». Нельзя было отталкивать собственные чувства ради благополучия тех, кому на тебя плевать, тем самым разрушая жизнь тех, кому ты дорог. Дрожь пробежала по спине, было страшно, но он решил, что больше не хочет жить в страхе. Все глаза были устремлены на него. У него был шанс. Шанс со всем покончить. У него была возможность вернуть себя. Он не мог её упустить. Конечно, он был напуган. Любой был бы. В глубине души ему просто хотелось убежать. Он не был храбрым, не был смелым, но всё же хотел жить жизнью, которую мог бы назвать своей. Поэтому он включил микрофон и заговорил. Сам, от своего сердца, свою правду. Правду, которую давно хотел сказать. – Мои родители познакомились, когда были совсем детьми, – Джисон вздрогнул. Он был уверен, что в глазах некоторых из гостей уже появились слёзы, – Они полюбили друг друга ещё когда учились в школе, и все ожидали от них этой подростковой истории: незапланированная беременность, драки, расставания, измены, а потом – хэппи энд: брак длиною в жизнь и счастливая семья. Они познакомились, когда им было шестнадцать, так они сказали мне. Им понадобились долгие годы, чтобы узнать друг друга, долгие годы вечного смеха, учебы, побегов со школы, совместных отработок, вечеринок и поездок на экскурсии. И все они прошли не даром: они поняли, что предназначены друг для друга. Не было места боли, отчаянию, слезам, их история была идеальна, как ни посмотри. Они доверяли друг другу, они любили. По-настоящему любили. Он выдохнул и огляделся. Гости будто задержали дыхание. Он продолжил. – И пока я рос, они каждый день показывали мне, что значит любить кого-то. Я вырос в этом доме, прекрасно зная, как выглядит любовь. Конечно, у них есть недостатки, и их много, пусть они и не хотят, чтобы я говорил о них, но они дали мне, как ребенку, затем подростку, а теперь как взрослому, идеальное представление о том, что такое любовь. Благодаря их примеру я смог отличить её от других чувств, которые я испытывал всю свою жизнь. Я могу сказать, влюблен ли я в кого-то, просто посмотрев на этого человека. И да. Я был влюблен. Джисон замолчал. Нет. Отступать нельзя. Больше нельзя. – Я был влюблен и жил этой любовью. А любовь – это совсем не то, во что общество хочет, чтобы мы верили. Люди говорят, что любовь – это разрушение, опустошение, что любовь эгоистична, отчаянна, но это неправда. Это лишь искажённый образ, который ей дали люди, чтобы мы думали, что не заслуживаем счастья. Любовь чиста. Любить кого-то – это прекрасно. Любить кого-то не значит бояться потерять, любить означает знать, что не важно, что произойдёт в будущем, вы будете рядом. Я не думаю, что любовь – это боль, любовь – прекрасная штука. Я заметил, что каждый раз, когда мои родители возвращались домой после ночной прогулки, они всегда пели незнакомые мне песни, да так, что мне казалось, что они оглохли и совсем лишились слуха. Я понял, в чем дело, когда сам, возвращаясь домой, упал с лестницы, потому что настолько сильно смеялся над шуткой человека, с которым провёл тот вечер, что даже не заметил лишних ступенек. На следующий день я пошел в больницу и узнал, что сломал лодыжку. Но знаете, что? Мне было плевать, потому что я был счастлив. Я был влюблен. – Я такого не помню… – сказала себе под нос Суа. Человек, сидящий напротив, сидел с широко раскрытыми глазами и не мог пошевелиться. – Люди хотят, чтобы мы описывали любовь как непобедимый торнадо чувств, как неудержимый ураган отчаяния, и я тоже описывал её как таковую, но просто потому, что я не был к ней готов, потому что пытался ей противостоять. И вот тогда-то любовь и становится болью – когда люди пытаются с ней бороться. Когда люди не позволяют ей вмешиваться в свою жизнь. Я тоже совершил эту ошибку. Я превратил нечто столь захватывающее, как любовь, в бесконечный кошмар, потому что думал, что не справлюсь, думал, что недостоин её. Я сделал больно себе и, что самое главное, сделал больно человеку, которого я любил, человеку, который любил меня. Я сам всё усложнял, наивно веря, что это будет правильно. Вот почему, любя, мы делаем больно. Делаем больно себе, делаем больно дорогим нам людям. Но это не любовь. Любовь – это не чудовище, а вот люди – да. Любовь – это не учащенное сердцебиение, не сердечный приступ, не постоянное удушье, ведь любовь не подавляет. Любовь – это не клетка, не тюрьма, это свобода. Любовь – это жизнь. Мы любим, а когда любим – дышим. Он смотрел. Смотрел, не отрывая глаз. Джисон чувствовал, как его взгляд обжигает кожу. Он смотрел, но самое главное – слушал. И Джисон больше не дрожал. Ему больше не было страшно. Поэтому он сказал это. – Я дышу, потому что люблю его. Громоподобные, оглушительные звуки поперхнувшихся гостей, падающие на пол вилки, разбивающиеся стаканы. – Его? – воскликнула Суа. Барабанные перепонки, казалось, вот-вот лопнут, – Джисон? Кого – его? – Минхо? Ты куда? – голос Чана – единственное, что он услышал в этом хаосе. Минхо собирался уйти. Джисон не мог так просто его отпустить. Не обращая внимания на гражданскую войну, бушующую в доме, не обращая внимания на отца, выкрикивающего его имя со смесью гнева и удивления в голосе, не обращая внимания, на крики своей больше-не-девушки, требующей объяснений, Джисон побежал на улицу. Оказавшись снаружи, он вдруг почувствовал свободу. Впервые в жизни он чувствовал себя свободным. Он шел, нет, бежал, как свободный человек. – Минхо! Минхо, стой! – закричал он изо всех легких. Минхо уже был во дворе. Он будто не слышал, – Минхо, пожалуйста! – снова закричал он, и тут старший остановился. Он развернулся, и Джисон понял, что он дрожит. – Почему ты убегаешь? – запыхавшись, спросил он. – Зачем? Зачем ты сделал это, Джисон? – в ответ спросил Минхо, – Я думал, они не знают о твоей ориентации! – Они и не знали. – Тогда зачем ты сказал это? Почему именно сейчас? Почему на глазах у всех? О боже, Джисон, прости меня, – казалось, у него медленно начинался нервный срыв. – Прости? За что, Минхо? – младший смотрел на него с широко раскрытыми глазами. Меньше всего на свете он ожидал от него извинений, – Ты ничего не сделал. За что ты извиняешься? – Зачем ты это сделал? – Потому что захотел. Почему ты спрашиваешь? Минхо ходил кругами, и Джисон серьёзно решил, что он сходит с ума. – Минхо? – Джи, я знаю, насколько трудно признаться в этом. Я не хотел… я не хотел, чтобы для тебя это произошло вот так. Я… я не знаю… это момент, который ты запоминаешь на всю свою жизнь, и… если ты делаешь это так бездумно, не будучи уверенным на сто процентов… Джисон, я… – за всё это время он ни разу не выдохнул. – Минхо, пожалуйста, хватит. Я так решил. Я был готов, я сделал это для себя. Ты тут не при чём, клянусь. – Значит… ты сделал это не из-за меня? – Нет. – Ладно, – Минхо с облегчением вздохнул. Наступило молчание, пока он сам же его не нарушил. – Так… ты говорил обо мне? – осторожно спросил он. Джисон кивнул. – Не подумай, я знаю, что у тебя есть парень или типа того. Я сказал это не для того, чтобы увести тебя. Я просто хотел сказать правду, а ты – часть моей правды. Я вообще не думаю, что когда-то смогу вернуть тебя, и… – Я понял, – перебил его Минхо. Он выглядел... разочарованно? – Понял? – Ага. – Круто. – Думаю, мне пора домой. Я не хочу возвращаться туда, потому что уверен, что твоя подружка меня убьет. – Бывшая подружка, – поправил его младший. Минхо рассмеялся. – Знаешь, она никогда мне не нравилась. – Знаю. – Тогда… пока, Джисон. Увидимся. Почувствовав желание взглянуть на него напоследок, он обернулся. Но как только увидел, как Минхо приближается к воротам, понял, что снова обманывает себя. Что не может позволить ему уйти. Он должен сделать последний шаг. Он не боялся отказа, гораздо больше он боялся упустить последний шанс. – Минхо! – выкрикнул он, – Я… Вода. Его прервала вода. Минхо обернулся. Дождь? На него обрушился сильный проливной дождь, намочив тело с головы до ног. Несколько секунд, и всё кончилось. Нет, это был не дождь. Волосы промокли насквозь, костюм – до нитки. Ороситель. Джисон совершенно забыл о садовом оросителе. Но. Даже промокнув до костей, он не собирался отступать. – Я люблю тебя, Минхо, – продолжил он, – И я докажу тебе это. Я хочу, чтобы ты знал, что я сожалею обо всём, что натворил. Я вел себя как осёл. Прошу, дай мне еще один шанс. Я больше никогда не сделаю тебе больно. Обещаю. – Что ты только что сказал? – Минхо медленно подошел ближе. Теперь они стояли в нескольких сантиметрах друг от друга. Минхо, удивлённый, но хотя бы сухой, и Джисон, не понимающий, дрожит он от неожиданного душа или из-за взгляда старшего, устремлённого на него. – Я сказал: «Дай мне шанс», – повторил Джисон. – Нет, до этого. – Что я осёл? Минхо рассмеялся. – Нет, ты сказал… – Что люблю тебя, – закончил за него Джисон, – Я сказал, что люблю тебя, – выдохнул он, – Ты… И Минхо поцеловал его. Потому что Минхо тоже любил. Поэтому Джисону было плевать, когда родители перестали с ним разговаривать. Ему было плевать, когда атмосфера в доме стала настолько невыносимой, что пришлось съехать. Ему было плевать, когда Суа сказала своим родителям, что Джисон погиб в автокатастрофе только потому, что не хотела, чтобы они знали, что он бросил её ради парня. Джисону было плевать на испортившиеся с близкими отношения, когда они с Минхо съехались, а старший купил в новую квартиру ковер отвратительной расцветки. Джисон не чувствовал себя неудачником, когда бросил университет. И когда мама плакала, умоляя его вернуться домой, он тоже плакал. А когда отец попытался убедить его, что отношения с Минхо – это неправильно, он бросил трубку. Он смеялся, находясь в кругу своих лучших друзей. Он ощущал все эмоции, которые так долго прятал внутри. Он не мог поверить, что в самом деле чуть не позволил себе всю жизнь прожить пустой оболочкой. Потому что теперь он был жив. Он любил Минхо. Он дышал. Он, наконец, дышал. Дышал, потому что любил.