неправильно

Минхо был прав: Джисон был эгоистом. Джисон был эгоистом и в глубине души знал это. Просто не хотел признавать причину, и никогда не решился бы, потому что признание происхождения его определённо странного поведения означало бы подвергнуть опасности всю систему, построенную в его голове. Это означало бы сомнение в тех понятиях и моралях, с которыми ему всегда хотелось бороться, только вот сил на это не было. Это означало бы, наконец, срезать ядовитые корни и увидеть собственными глазами, что цветущее дерево, за которым он ухаживал так заботливо и кропотливо, на самом деле засохло, прогнило, оно уже было мертво. Признать свои ошибки и причины, стоящие за ними, означало бы разрушить совершенную реальность, которую он считал идеальной для себя, жизнь, которая, по его мнению, отлично подходила ему, измерение, к которому он с полной уверенностью мог бы сказать, что принадлежит. Всю свою жизнь он шел к тому, чтобы достичь этого – уверенности в себе, безупречного и неприступного места, где сомнения и переосмысления были бы под запретом, крепости, щита. Щита, который защитил бы его от внешнего мира – он нашел его, но вскоре защищать тот перестал. Джисон просто прятался за ним, отказываясь сражаться, отказываясь жить, отказываясь смотреть в лицо жалкому заблуждению своего собственного мирка, в который он сам себя и загнал. Он отводил глаза в сторону, притворяясь, что ничего не видит, он прятался, а тем, кто прячется, слава не положена. И все же, Джисон никогда не считал себя святым мучеником, бедной несчастной жертвой неумолимой идеологической системы. Повзрослев, Джисон получил шанс увидеть мир, столкнуться с иными видениями, мнениями, голосами. У него всегда был выбор, альтернативы, но выбор означал принятие чьей-то стороны, выбор мог вызвать изменения, неожиданные последствия, землетрясения, потери. А Джисон… Джисон не хотел никого разочаровывать, не хотел терять, и потому не хотел выбирать. Но не выбирать – тоже своего рода выбор, и рано или поздно он испытал бы непреодолимые последствия и безжалостный исход, которые вот-вот должны были на него обрушиться. Джисон привык думать, что окружающий его мир был самым свободным и честным местом, о котором только может мечтать человек. Его родители всегда заботились о нем. Они никогда не слышали его жалоб, и совсем не потому, что не хотели слушать – их просто не было, он никогда не жаловался. Они всегда были рядом, воспитывая его и относясь к нему так трепетно, что его ранняя жизнь казалась просто идеальной. Ему было девять, когда он обратился к ним с самой абсурдной просьбой, какую только мог сделать ребёнок, и даже тогда они согласились. Они кивнули, сказав «Конечно», когда он спросил, можно ли ему посмотреть на зебру. Слишком хорошо зная интерес своего сына к дикой природе, они поговорили с управляющим зоопарка, чтобы тот смог поближе познакомиться со своим самым любимым животным. Они даже не разозлились, когда в тот же день он ускользнул от них и остался в зоопарке на всю ночь, в надежде, что одна из зебр заговорит, как Марти из Мадагаскара. И когда наутро они все же нашли его, оказалось, что они провели всю ночь, в слезах ища его и думая, что его кто-то похитил. Они не стали кричать или ругаться, они просто крепко обняли его. Джисон до сих пор живо помнил, как отчаянно сжимала его в своих объятиях мать, как побледнело лицо отца при одной лишь мысли, что его сын где-то там, совсем один, в опасности, без своих любимых родителей. Они очень перепугались в тот день, ведь он был ребенком. Совсем ребенком. Джисон был уверен, что им на него не плевать. Он видел в них сильных и надежных людей, которые никогда бы его не бросили, которые всегда бы любили его, несмотря ни на что, независимо от того, насколько суровой вдруг могла оказаться ситуация. Его личные герои, боги, разве могли они сделать что-то неправильно? Но все изменилось, и ему не хотелось этого признавать. Все изменилось как раз-таки потому, что ему не хотелось этого признавать. Никому не было легко в подростковом возрасте, и Джисон не был исключением. Внезапно ему начало казаться, что они перестали считать его своим сыном, что он сам перестал им быть. Плохие оценки, привычка прогуливать занятия, вечные перепалки с учителями, медленный темп обучения, ни единого друга, кроме парня, продающего клубнику за школой. Джисон не знал, зачем он вообще этим занимался, но ему, как оказалось, просто хотелось заработать много денег и открыть собственный магазин с фруктами. Однажды он сказал: – Овощная промышленность коррумпирована, они пихают нам так называемые «зеленые», экологически чистые продукты, но все это ложь. Мы едим слишком много, наши вкусовые рецепторы работают плохо. Люди привыкают к этим продуктам, начинают гнаться за «эко»-этикетками, а компании только и делают, что наживаются на этом. Мы должны бороться с ними. Этот парень был единственным, с кем Джисон мог поговорить без постоянной мысли о том, что его не так поймут или попросту не примут, но вскоре его арестовали, потому что он не имел права заниматься продажей без разрешения властей. Вот так Джисон и потерял свой единственный шанс на социализацию, лишившись единственного контакта с другим человеческим созданием. С возрастом он начал замечать, что родители все больше и больше отдаляются от него. Разочарование, огорчение, апатия – вот что Джисон начал видеть в глазах тех, на кого научился смотреть снизу-вверх. Его отец, человек, с которым он мог поговорить обо всем на свете, внезапно стал вести себя отстраненно, холодно, смотрел с осуждением. Он перестал доверять Джисону. Когда тот говорил ему, что ему не нравится проводить время со своими одноклассниками, потому что они всегда смеются над его внешним видом и вечным заиканием, он лишь отмахивался, говоря, что все это вина Джисона, он слишком придирается. Когда он говорил ему, что старается учиться изо всех сил, делает всё, что может, чтобы добиться хороших оценок, но у него просто не получается, он не верил. Он говорил, что все это потому, что Джисон бездельник, чудик, с которым никто не хочет дружить, что во всём этом виноват только он. И он даже не извинился, когда через время, благодаря одному из учителей, Джисон узнал о том, что у него дислексия. Джисон помнил, как начал видеть мир по-другому, помнил, как ощутил себя иначе, когда, наконец, узнал, что вовсе не глуп, что его мозг просто работал немного по-другому, и помнил, как вел себя отец, которому даже не было стыдно за собственные слова. И пусть он перестал обвинять Джисона в его плохих оценках, он так и не извинился. Ни разу. Но это была лишь верхушка айсберга. Когда Джисон оказался в средней школе, ничего в общем-то не изменилось, кроме того, что он наконец смог разговаривать с людьми без своего обычного непрерывного бормотания чего-то себе под нос. У него не было настоящих друзей, но было несколько человек, с кем ему нравилось просто общаться. А потом в его жизни появился он. Один парень из его класса. Они быстро сблизились, и Джисон был уверен, что они стали настоящими друзьями, если бы не последовавшие за этим события. Джисон никогда не был героем, это уж точно. У него не было каких-то сверхсил, он не боролся с несправедливостью, он не был супергероем, которого любил и ценил весь город. Джисон никогда не вступался за других, просто потому, что не было возможности – он всегда был изгоем, находящимся далеко от гущи горячих событий. Можно подумать, что из-за этого он всегда был одиноким волком, но он себя таковым не чувствовал. Особенно, после того, что случилось с этим парнем. Как и Джисон, он был новичком. Переведясь в новую школу совсем недавно, он познавал новую жизнь, новую социальную контрактуру, продвигаемую системой обучения. Он был умен, остроумен, у него было хорошее чувство юмора, Джисон не чувствовал себя не в своей тарелке – для него, как для человека, которому неловко даже с собственной тенью, это было в новинку. Их дружба длилась недолго, всего пару недель, может быть, больше. А потом между ними кое-что произошло. Однажды тот появился в школе, одетый… ну, для большинства людей, не совсем подобающе. Он пришел, одетый в юбку, и даже не короткую. Она была синего цвета, совсем незаметная, непримечательная, но все же привлекающая внимание, потому что надел её, как-никак, парень. Джисон хорошо запомнил тот день, в своем сознании он мог пережить его заново, каждую его минуту. Бесконечная лента, доступная к просмотру в любую секунду. Оскорбления и грязные шуточки, адресованные парню, одетому в самую обычную одежду. Джисон все никак не мог понять, почему. Первая пощечина, глупая драка, холодная твердая земля, ручеек крови, струящийся из раны. Джисон ничего не сказал, даже его поза не была героичной. Он не чувствовал себя всемогущим героем, когда оказался между лицом своего друга и разъяренным кулаком, не чувствовал себя сверхчеловеком, когда сказал им прекратить издеваться над человеком из-за чего-то такого незначительного, как юбка. Он не чувствовал славу и честь, воспламеняющих душу, когда его лицо ударилось о тротуар, а из разбитой губы хлынула кровь. Пустота и печаль – вот, что он почувствовал, осознав, в каком мире живет, осознав, что какой бы прекрасной тебе ни казалась жизнь, там, снаружи, в обществе, всем на тебя плевать, у тебя нет свободы, ты заперт в клетке. Когда директор позвонил родителям, Джисону повезло, что в тот день трубку взяла только мама. Он и думать не хотел о реакции отца, узнай он, почему Джисон вообще ввязался в драку. Он помнил, как его мать плакала от страха, сидя в приемной больницы, ожидая сына, которому накладывали швы. Она плакала, не произносила и слова. Даже когда он попытался объяснить ей, почему решил выступить против несправедливости, свидетелем которой он стал, ответа не последовало. Только явное и глубокое разочарование в глазах. Они провели всю ночь, сидя на грязных ржавых стульях переполненного людьми отделения неотложной помощи, ожидая, когда врач залатает кровоточащую губу. Было за полночь, когда Джисон, наконец, опустился на кровать и прикрыл глаза. Ему не хотелось спать, он просто устал – тот день слишком вымотал его. Затем глубокий вдох, всхлип и шепот. Слова, после которых ему захотелось больше никогда не открывать глаза. – Почему ты не можешь просто стать… нормальным? – и эта печаль в голосе. Мать погладила его по волосам, и её искренний тон поразил его больше всего. Нормальным. Он должен стать нормальным. Потому что иначе он разобьет сердце собственной матери. Нормальный. Это стало ключевым словом всей его жизни после той ночи. Это стало импульсом, заставляющим его принимать решения. Это стало неведомой силой, которая подтолкнула его к выбору профессии во время поступления, пусть она ему никогда и не нравилась. Это стало параметром, который заставлял его так ценить присутствие хоть какой-то девушки рядом – оно успокаивало, давало стабильность, делало его нормальным. В тот день, когда медсестры и доктор аккуратно зашили его рану, Джисон сделал то же самое со своим сердцем. Заперев его в клетке в груди, он спрятал его в самой глубине своей души. Сердце, чувства, истинное «я» оказались забыты во имя столь желанной и необходимой «нормальности». Он больше не будет истекать кровью – обещание, которое он дал себе в ту ночь. Когда он пришел в школу, его друга там уже не было. Его больше никто не видел, ходили слухи, что он сменил школу. Он сбежал. Джисон не стал его искать. Даже в интернете, в социальных сетях. Он забыл о нем, ну, или просто сделал вид, что забыл. Школа была адом, но что-то в его голове толкало его вперёд, заставляло идти дальше, не отказываться от своих целей. Он хотел поступить в колледж. Шли годы, и он упорно трудился каждый день, пусть и результаты были не самыми лучшими, пусть и он предпочел бы выпить целый пакет просроченного молока, чем продолжать проводить ночи, уткнувшись в учебники. И после долгого времени физического и морального одиночества, Джисон оказался в выпускном классе. Он не был лучшим студентом на потоке, но в университет его всё же приняли. Счастье осветило лицо родителей, когда они узнали, что у него получилось. Мать почувствовала искреннюю радость, когда он сказал, что у него появились друзья, что он больше не одинок. Отец – облегчение, когда он сказал, что наконец нашел девушку. Джисон – что всё встало на свои места. Он был именно там, где должен был быть, окружённый всем, что подразумевало под собой понятие «нормальный». В глазах родителей он стал нормальным. Плевать, что отказался от себя, что отказался от всего, что ему было дорого, что все его увлечения они считали детскими и бесполезными. Пока он улыбался, пока не попадал в неприятности, пока не рушил семейный имидж в глазах окружающих, всё было хорошо. Он перестал прислушиваться к эху своего сердца, оказался пленником самого себя, прятался за фальшивыми масками, смотрел в разбитое зеркало собственной души и не видел отражения. Стремясь к тому, чтобы стать нормальным, жаждая признания, которого он никогда не смог бы получить, Джисон потерял себя. Он не видел ничего, даже собственной бледной тени, которой мог бы быть, он ничего не видел в этом зеркале, он жил не своей жизнью, все вокруг казалось далеким, будто он сам отдалился от собственной души, будто он плавился и растворялся в смеси лжи и кислоты. Он убивал себя – себя, настоящего, – и не собирался останавливаться. Он тонул в этой пучине вранья, хотелось сдаться, перестать задерживать дыхание, погрузиться под воду и наполнить легкие ложью, стены из которой он возвёл вокруг. Джисон почти отпустил поручни, держащие его на плаву, ослабил хватку реальности. Глаза уже были закрыты, но вдруг удача – спасение. Джисон уже смирился со своим бессмысленным существованием и ничего не сулящей судьбой, как вдруг в его жизни появился Минхо. Появился и спас. Схватив за руку, он помог ему выбраться на поверхность. Он стал другом, который принимал его таким, какой он есть, другом, который не считал его увлечения странными, другом, настоящим. Минхо слушал, он старался понять, он не осуждал, он заставлял смеяться, он не задавал вопросов, когда Джисон плакал, он крепко обнимал его, приберегая слова на попозже, когда Джисон будет готов говорить. Он не заставлял его меняться, делать то, чего ему не хотелось, он вдохновлял – благодаря ему Джисон становился лучше. Никогда, с тех самых пор как они впервые встретились, Минхо ничего не было нужно. Он был самым светлым человеком в его жизни, а Джисон этого не ценил. Минхо просто хотел быть рядом. Он хотел, чтобы Джисон был частью его жизни, и он, не колеблясь, всегда выбирал его. Вот почему он почти сразу познакомил его со своими друзьями – он хотел, чтобы Хан всегда был рядом с ним. И вскоре, сам того не заметив, Минхо не просто сделал его частью своей жизни – он сделал его своей жизнью. Джисон стал его миром. Кто-то мог бы подумать, что это был его выбор. Джисон не был виноват в том, что его друг влюбился в него, он и сам это не сразу заметил. Возможно, чуть позже. Когда сам Джисон понял, что влюблен. Процесс нельзя было назвать медленным. Его чувства не росли изо дня в день. То, что он чувствовал к Минхо, нельзя было назвать чем-то тонким, спокойным. Осознание не приходило постепенно, будто бабочка, будучи когда-то гусеницей, приобретающая свою форму. Осознание оказалось внезапным, жестоким, непонятным и пугающим. Все началось в тот вечер, на вечеринке. До последнего Джисон думал, что он давно получил все ответы, что в его голове всё разложено по полочкам. Что после долгих лет борьбы с самим собой и тем, что от него ожидали другие, он добился своего. Что нашел равновесие в этом обманчивом мире, что сам вокруг себя и создал. Что построил мост между тем, чего хотят другие, и тем, чего хочет сам. С одной стороны, его идеальная маска: студент колледжа, не самый популярный, но всё же уважаемый остальными, с девушкой, с родителями, которые им гордятся. С другой, он сам: его настоящие друзья, смирение с ориентацией, любовь к видео с животными на ютубе, глупые шутки без страха, что кто-то посчитает его идиотом, смех, слезы, ночи, проведённые у Чана, когда они ели невкусное мороженое, спали на полу и делились секретами, глядя в потолок, и Минхо. Тот, кто заставил его осознать реальность, в которой он мог стать свободным. Тот, кто дал ему повод быть самим собой. Тот, кто доверял ему. Тот, благодаря кому Джисон сам стал доверять себе. Тот, кто подарил ему любовь, поддержку, о которых Джисону и просить не пришлось. Минхо внезапно стал ключом, движущей силой. Минхо был его миром, вот только одним из. Джисон решил, что все свои миры он будет держать отдельно друг от друга, наивно полагая, что они никогда не столкнутся. Он делал все возможное, чтобы жить между. Не оказаться втянутым лишь в один. В нем будто жили отдельные сущности, старающиеся держать баланс. Но в тот вечер всё начало расплываться, и фальшивое равновесие, которого он достиг, рухнуло вместе с жестоким осознанием: он влюбился. Одного поцелуя оказалось достаточно, чтобы он понял, почему его всё не покидало чувство, что внутри чего-то не хватает. Всю свою осознанную жизнь он чувствовал себя зомби без сознания и воли, пока не встретил этого человека на той грязной пустынной парковке. И когда их губы встретились, когда тела оказались непозволительно близко, а сердце, наконец, отреагировало, вырвавшись из клетки и разрушив все цепи, запиравшие его там, оно забилось, истекая кровью, пуская жизнь по венам. Густой туман рассеялся. Теперь Джисон ясно видел. Видел, что никогда раньше не чувствовал чего-то настолько сильного, будто все его чувства были в каком-то режиме ожидания. Его идеальный мир, в котором он мог быть самим собой, сменился серым, где он считал себя главным персонажем, а на деле был лишь пленником. Целовать Минхо означало открывать ощущение за ощущением – и он даже представить не мог, что способен почувствовать такое. Поцелуи казались настоящими. Джисон больше не прятался. Целуя его, он был свободен, он был жив. Он понял, что любит. Почти сразу же. Это и пугало. То, какими честными были его чувства. То, как быстро они всплыли на поверхность, как трудно стало их прятать. Они оказались настолько сильными, что быстро разрушили бетонную стену вокруг его неприступного форта. Джисон полюбил, но полюбить означало сделать выбор. А любить Минхо – выбор неверный. Он не мог позволить себе любить его. Даже если это было единственным его спасением. Но чувства к нему были настолько сильными, что не было сил сопротивляться. Джисон понял, что не может лишить себя их. Ему были нужны эти чувства. Ему был нужен Минхо. Он не знал, что делать. Любой выбор казался опасным, рискованным. Джисон не мог позволить своему каменному замку пасть. Поэтому он начал лгать. Именно поэтому Джисон, в своём вечном желании угождать всем, кроме себя самого, начал причинять боль единственному, кто любил его в любом смысле этого слова. Поэтому-то Минхо и был прав: Джисон был эгоистом. И знал это. Той ночью, после попытки подпортить машину старшего, после их стычки перед друзьями, после последовавшего спора, после признания, горько-сладким привкусом осевшего на языке, он вернулся домой поздно. Минхо молча ушёл, не попрощавшись, не сказав ни слова напоследок. Вернувшись домой, Джисон понял, что всё изменилось. И это можно было понять хотя бы потому, что от Минхо и сообщения не было. Каждый раз, когда они ссорились, пусть даже из-за глупостей, он всегда что-то писал: желал спокойной ночи или просто отправлял эмодзи (бывало, сердитый). Неважно, насколько серьёзной была ссора, под конец дня Минхо всегда давал о себе знать. Но не в этот раз. И Джисон не винил его. Он был не в силах повернуть время вспять, не мог предотвратить случившееся. Он, вместе со своим эгоистичным страхом, сам себя утащил на дно. Он прекрасно понимал, что Минхо – его единственный шанс наконец дышать, только вот Джисон для него – никак нет. Джисон душил его, забирая себе весь воздух; он любил его до смерти, но душил. Он был паразитом, вирусом в легких, он использовал его, использовал искренность чувств, которые старший к нему питал. Джисон знал, что Минхо чувствует то же, что и он, знал, что Минхо до самого конца будет рядом. Он пользовался его добротой и разрушил доверие. И всё ради чего? Ради того, что подумают другие. Потому что одно дело – страсть, запретная любовь, а другое – выбор, который ты делаешь в её пользу и сталкиваешься с последствиями. Джисон хотел позвонить, хотел кричать, хотел, чтобы собственный голос был таким же отчаянным, как и эмоции, разрушающие его изнутри. Он хотел извиниться, сказать, что ему жаль. И он знал, что Минхо простил бы. Всегда прощал. Но что потом? Джисон не мог дать ему то, чего он по-настоящему заслуживал, и не важно, насколько сильно он любил. Джисон делал бы больно, снова и снова, больнее и больнее. Он не мог оставаться рядом, он был не в силах показать ему свои чувства такими, какие они есть, просто потому что не умел этого делать. Хотелось бы знать, как, но страх внутри с каждым днем все больше превращался в агонию. Джисон не был готов любить. Вот почему он не хотел, чтобы Минхо прощал его. Прощение – слишком просто. Он не хотел давать ложную надежду. Он любил его, он делал больно, и пришло время остановиться. Да, он больше всего на свете желал услышать его голос, желал, чтобы тот в эту самую секунду оказался рядом, но. Он выключил телефон. Убрал его куда-подальше. Лежа на кровати, уставившись в потолок, он впервые за много месяцев сделал что-то не ради себя. Джисон не позвонил ему в тот вечер. Не говорил с ним и на следующий день, да и Минхо явно избегал любых встреч. Не злился, когда после единственные слова в его адрес были только из крайней необходимости. А потом Минхо всё больше и больше стал казаться лишь воспоминанием. Джисон перестал держаться на плаву. Сделав последний выдох, он погрузился под воду. Несколько недель. Месяц. Может, больше месяца. Столько времени потребовалось Минхо и Джисону, чтобы превратиться в незнакомцев. Они часто виделись, у них были общие друзья, глупо было надеяться, что они больше никогда не встретятся. Они даже не пытались игнорировать друг друга, оба решили, что будут вести себя так, будто ничего и не было. Они могли целый день провести в компании друг друга. И, стоит сказать, у Минхо отлично получилось забыть его. Он вёл себя решительно, на его лице не было ни капли сожаления. Он полностью вычеркнул Джисона из своей жизни, и вышло у него это хорошо: он спокойно говорил с младшим по самым незначительным поводам, типа спросить время или передать соль. Джисон, со своей стороны, подыгрывал ему. Да, было больно, но он думал об этом как о наказании за всё, что сделал. За ту боль, которую причинил старшему сам. Минхо имел полное право забыть Джисона, чего бы ему это ни стоило. Парни, конечно же, заметили, что между этими двумя что-то не так, что их отношения остыли, что они стали вести себя по-другому. Все были в курсе того, что произошло в тот вечер, но решили просто не говорить об этом. По крайней мере, не перед Минхо с Джисоном. То, что они молчали, только облегчило ситуацию. Отдалиться друг от друга стало легче. – Джисон, пожалуйста! – Зачем ты вообще согласился, если так занят? Почему я должен отдуваться? Джисон и не подозревал, что стал жертвой заговора, хорошо построенного плана. Он не знал, а вот Сынмин – да. Все ребята знали, ведь, как-никак, они этот план и придумали. – Джисон, это займёт две минуты! Я же не на войну тебя посылаю! – Но я все равно не хочу. Попроси его сходить в другой день, – сердито сказал Хан. – Нельзя, Джисон. Сегодня – последний день, – Сынмин не собирался принимать «Нет». – Последний день для чего? Попроси кого-то другого. Ты ведь понимаешь, я не могу, – под конец он перешёл на шепот, нервно оглядываясь по сторонам – в коридоре было полно людей. Сынмин играл с брелоком на рюкзаке, понимая, что еще чуть-чуть, и он сдастся. Пусть Джисон просто перестанет ныть и сделает, о чём просят… – Я понимаю, Джисон, но вы ведь взрослые люди. Пожалуйста. Ему нужно вернуть книгу, а последний день – сегодня. Просто сходи с ним в библиотеку, вот и всё. Это займёт пару минут. Я уже поспрашивал остальных, но никто не может. – Поэтому должен пойти я? – Да, пойти должен ты. Пожалуйста? – Сынмин опустил взгляд на свои наручные часы, нервно продолжая дергать ногой. – Ты в порядке? – спросил Джисон, заметив нескрываемое волнение. – Всё нормально, правда. Семейные проблемы. Не могу опоздать, – ответил он. Неубедительно, подумал Джисон, но решил не придавать этому значения. – Ладно, схожу, – сдался он. – Спасибо, Джисон. Ты лучший, – Сынмин быстро приобнял его и побежал по коридору к выходу. Он и ответить не успел, как вдруг услышал знакомый голос. – Куда делся Сынмин? Мы собирались пойти в библиотеку, – Минхо остановился на безопасном расстоянии, помахав в воздухе книгой, что держал в руках. Несколько минут. Простая просьба. Помощь другу. Другу, который давно превратился в незнакомца. Почему он вдруг почувствовал, что начинает нервничать? – Проблемы в семье. Минхо моргнул. – Понятно. И наступила тишина. Вроде как, настал момент, чтобы сказать, что в библиотеку с ним пойдёт Джисон. Он не знал, зачем ему вдруг понадобилась компания, но раз уж пообещал, нужно идти. Было слишком тихо, несмотря на толпы студентов, снующих туда-сюда и громко разговаривающих. Были только они вдвоём. Впервые за долгое время. Джисон ненавидел себя за то, что не мог и слова произнести, будто ему вырвали голосовые связки. И что хуже всего: Минхо тоже нервничал. – Я могу пойти с тобой, – выпалил Джисон, – Сынмин сказал, что собирался пойти он, и ему стало стыдно, что у него не получилось, поэтому он попросил меня, – коротко объяснил он, чувствуя, как беспокойство давит на горло, – Я… я могу помочь. Минхо замер, и Джисону показалось (или нет), что он на мгновение напрягся. – Джисон, не беспокойся, я могу сам… Джисон. Прошла вечность с тех пор, как Минхо называл его по имени. И он ненавидел себя за то, как сильно соскучился по этому. Старший сделал паузу, видимо, осознав то же самое. Вечность. – Ладно, – он, казалось, передумал, – Спасибо. Путь до библиотеки казался слишком долгим. Наверное, отчасти из-за того, что Джисон всё старался не подходить слишком близко, несмотря на то, что вокруг было полно людей. Было странно остаться с ним наедине. Он отвык от этого и проклинал себя, когда мысль об этом напоминала о каждом мгновении, проведённом вместе. От самых глупых, как тот, когда им пришлось чистить туалет Чана от выброшенного туда пирога, до любимых – когда они вместе заснули, смотря какую-то документалку. На следующий день Джисон проснулся от запаха чего-то печёного. Он улыбнулся, подумав, что Минхо готовит ему завтрак, но оказалось, что тот в приступе срыва от надвигающегося экзамена сжёг все свои конспекты – решил, что всё равно никогда не сможет его сдать, так в чем был смысл хранить эту ненужную макулатуру. Они об этом так и не поговорили. – Знаю, тебе интересно, почему я сам не могу вернуть эту книгу, – голос Минхо прервал его путешествие по тропе воспоминаний, – Поэтому я сейчас скажу, но мне нужно, чтобы ты отнёсся к этому серьёзно. Джисон кивнул. – Библиотекарь меня ненавидит. – А он сам об этом знает? – спросил Джисон, решив, что, возможно, старшему просто кажется. – Конечно знает. Каждый раз, когда я возвращаю книгу, он улыбается, даёт мне документы на подпись, а на следующий день не разрешает взять больше одной книги, потому что, по его словам, «я все еще не вернул ту, что взял до этого». – На твоём месте я бы его побил. – Джисон, ему шестьдесят, – Минхо закатил глаза, сдерживая смех, а Джисон солгал бы, сказав, что не заметил. – Тогда я бы поколотил его тростью. – Он и без неё отлично ходит. – Это ненадолго. Минхо взглянул на него, и Джисон вспомнил, как тот всегда терпел его глупое поведение и никогда не осуждал его. Джисону умереть захотелось от осознания, насколько ему паршиво без него. Только вот сказать ему он об этом не сможет – Минхо без Джисона прекрасно живётся. Джисон уже принял решение – всё, что он будет делать – ради него. Он не собирался снова ставить своё благополучие прежде всего остального. Поэтому он молчал, и даже если Минхо и заметил внезапные перемены в его настроении, он сдержался от вопросов. Не хотел снова спотыкаться и падать. Не хотел ошибаться. Джисон понял это и принял. Они больше не друзья, они друг другу никто. Так они и добрались до библиотеки, идя поодаль друг от друга, но мысли их были ещё дальше. В библиотеке было тихо. Лишь океан голов, склонившихся над столами с лежащими на них диссертациями и научными работами. Время от времени из-за самого дальнего от входа стола доносился голос: молодая девушка губами тихо напевала какую-то мелодию, не осознавая, что её все слышат. Парень рядом снимал её на телефон, но она, казалось, не замечала. Крупинки пыли, щекотавшие нос, напомнили Джисону, почему он никогда туда не ходил. Студенты, делающие в тетрадках заметки и грызущие карандаши в руках, тихий шепот о теоремах и исторических фактах, скрипящие стулья и те, кто пришёл сюда просто поиграть в игру на телефоне, расслабиться и насладиться мирной атмосферой. Парни принялись ждать библиотекаря, но он долго не появлялся. Пару минут, четверть часа. Когда время ожидания перевалило за полчаса, они поняли, что что-то не так. – Минхо, не хочу давить, но… где он? – Думаешь, я знаю? – нервно ответил старший, – Господи, правда, где же он? Мне очень нужны эти книги, – он огляделся. – Может, придём в другой день? Завтра? – предложил Джисон – ему правда надоело ждать, а стоящая в воздухе пыль предвещала скорое проявление аллергии. Он чувствовал, что хочет чихнуть, но всё никак не получалось. – Библиотека работает только сегодня и будет закрыта всю неделю. Я не могу прийти завтра. Я так и знал, что провалю эту чертову аттестацию, – в неверии произнёс он, – Что же теперь делать… Прости, что заставил тебя пойти со мной. – Всё в порядке... стой, – Джисон остановился, наступив на что-то. Раздался треск. – Что? – нахмурился Минхо. Джисон присел на корточки, пытаясь понять, что только что раздавил. – Ну что там? – снова спросил старший. – Минхо. – Да? – Я думаю, что раскрыл преступление, – его глаза загорелись. – Какое ещё преступление? – Помнишь, ходили слухи, что кто-то подворовывает провизию? – Джисон, сжав в руке расколотую макаронину, пошёл дальше по коридору. – Джисон, о чём ты, черт возьми? – Минхо почувствовал, как начинает болеть голова, но всё же пошёл следом. – Его кабинет находится в задней части библиотеки, так? Рядом с аварийной дверью, которая ведёт на стоянку? – младший шёл быстро, преодолевая массивные книжные полки, переполненные знаниями. – Кажется, да. А что? Что ты задумал? – Увидишь. – Джисон, нет, – Минхо схватил его за запястье и остановил. Джисон, резко обернувшись, посмотрел на старшего, и вдруг защемило в груди – Минхо был слишком близко, и он бы солгал, сказав, что не скучает. Глаза в глаза, и такой уверенности Джисон в нём никогда не видел. Это был не тот Минхо, которого он знал раньше, не тот Минхо, который отводил глаза каждый раз, когда их взгляды встречались. Его взгляд был другим, Минхо был другим. – Я не собираюсь идти за тобой по пятам, куда тебе вздумается, без единого объяснения. Джисон понимал, что Минхо имел в виду, но его слова, казалось, легко могли быть отнесены к другой ситуации, случившейся в прошлом. Может быть, именно поэтому Джисон, вздохнув, сделал короткую паузу, и Минхо сразу же отпустил его руку, заметив дискомфорт в его поведении. – Я… просто скажи, что происходит, – повторил Минхо. – Кто-то, похоже, крадёт провизию – макароны, например. Заметил, что их перестали готовить по пятницам? – старший кивнул, но всё ещё не понимал, к чему он клонит, – Значит, их кто-то ворует, но никто пока не знает, кто, поэтому ничего не предпринимает, – он указал на половину макаронины в руке, – Я думаю, что это библиотекарь. Это плохо, потому что они продаются оптом, а на коробках написано «Не продавать отдельно!» – я сам видел, – а он явно собирается их продавать. Это преступление, Минхо! Мы поймаем его, – сказав это, он двинулся с места, но вдруг понял, что Минхо за ним не идёт, а затем услышал смех. Тихий, ведь правила библиотеки шуметь не позволяли, но достаточно громкий, чтобы услышал Джисон, – Что? Ты чего смеёшься? – То есть ты решил, что вор – библиотекарь. – Да. – Из-за куска макаронины. – Да, и это не совпадение. Я могу доказать, – Джисон снова попытался убедить его в правдивости своей теории. – Хорошо, – с улыбкой на губах сдался Минхо, – Докажите, что вы правы, офицер. И сердце Джисона на мгновение остановилось, когда он почувствовал его руку на своей спине. Всего несколько секунд, одно прикосновение, а по коже мурашки табуном. Он скучал по Минхо. Он безумно скучал, никогда не переставал и никогда не перестанет. По его нежной улыбке, когда Джисон делал глупости. По его взгляду, блуждающему по телу – он возбуждал, заставлял терять любую связь с реальностью. Джисону до боли хотелось, чтобы он снова был рядом, но признаться в этом не хватало смелости. Он не мог. Он должен был избавить его от бремени в лице себя, ведь правда… бремя – вот кем он был. Ядовитое бремя. Ему нужен был Минхо, но это не значило, что Минхо чувствовал то же самое. – Вот, – заявил старший, – Его кабинет. А вот аварийная дверь. Я всё ещё не вижу ничего подозрительного. – Бред какой-то. Я доверяю своей интуиции, я уверен, что что-то тут нечисто. Я никогда ему не доверял. – Ты приходишь сюда раз в год. – А может, именно поэтому я и хожу сюда так редко. Что, если зайти к нему в кабинет? – предложил он. – Что?! С ума сошёл? – такой реакции Джисон и ожидал. – Мин, успокойся! Если кто-то нас и увидит, то мы притворимся, что… – внезапно яркий луч солнца ослепил его, и он замолчал. Аварийная дверь была открыта, и Джисон услышал разговор двух мужчин – говорили они невнятно. Затем дверь открылась шире, и он увидел, как один из них передавал другому упаковку макарон, о которых он говорил несколько минут назад. Второй протянул ему стопку купюр, и Джисон понял, что ему придётся как-то доказать увиденное другим. И тогда в голову пришла идея. Фото. Нужно было сделать фото. Он быстро достал телефон из кармана и открыл камеру: одно фото, и целое преступление раскрыто. Слава богам, что даже под давлением его мозг работал быстро, только вот он забыл об одной маленькой детали – вспышка. Луч света, отразившись на лице библиотекаря, тут же привлёк его внимание, и Минхо, повернувшись, взглянул на Джисона с самым настоящим страхом в глазах. Черт, вспышка. Как можно было забыть про вспышку? – Вы что здесь делаете? Отдай телефон, мелкий ублюдок! – рявкнул мужчина, уронив купюры на землю. – Джисон, что делать? Ты спятил – фотографировать его? – прошептал Минхо, ускоренным шагом всё дальше удаляясь от места преступления. – Это доказательство! Ты ведь всё видел? Я не спятил, – ответил Джисон, чувствуя, как от адреналина дрожат руки. А потом добавил, – Беги. – Что? – Беги, Минхо. Быстро. – Черт, Джисон! – выругался старший, и уже через несколько секунд они бежали вдоль тех же книжных полок, мимо которых проходили до, стараясь как можно скорее добраться до выхода. – Почему мы все время убегаем? – задыхаясь, спросил Минхо, когда они оказались у выхода. Джисон рассмеялся. Не знал, почему, но рассмеялся. Не истерично, не с насмешкой, он просто… был счастлив. Они быстро преодолели выход и теперь их целью стали двери самого здания. Быстрым бегом преодолевая коридоры, Джисон чуть не сбил какого-то преподавателя с ног, а Минхо чуть не скинул пару студентов с лестницы. Они вместе врезались в парня-первокурсника, который, не замечая их, пытался запихнуть в рюкзак свои тетради, но всё же потерпел неудачу – столкновение выбило его из равновесия, и он упал на пол. Минхо быстро выкрикнул извинения, а Джисон, не удержавшись, рассмеялся. Впервые за долгое время он почувствовал себя живым. Задыхаясь от нехватки воздуха, они, поняв, что враг позади, остановились, пытаясь восстановить силы. Джисон, быстро вдыхая и выдыхая, осмелился взглянуть на старшего и заметил легкую улыбку на его губах. Он был красив, так естественно красив, что в который раз за этот день он почувствовал, как сильно ненавидит себя за то, что сделал с ним. Когда Минхо заметил его взгляд, он отвернулся. – И что ты собираешься делать с этой фотографией? – нарушил он странную атмосферу, повисшую в воздухе, – Шантажировать? – Нет, я бы так никогда не сделал, – ответил Джисон, – Мы заставим его уволиться, вот и всё. – Как? Джисон не мог спокойно мыслить, когда он смотрел на него вот так, улыбался с такой нежностью – Джисон этого не заслуживал. Он не мог улыбнуться ему так же ярко, так же искренне. За целый месяц пустоты внутри он разучился улыбаться. Он ничего не мог с собой поделать. Он не торопился отвечать на вопрос. – Покажем это директору, он узнает всю правду. Я ведь сказал, это преступление. – Ага, и его приговорят к пожизненному заключению, – с сарказмом ответил старший. – Это у тебя с ним проблемы, мог бы просто поблагодарить меня. – У меня не было никаких проблем. Мне просто нужны были книги, чтобы готовиться к экзамену, книги, которые я так и не взял, потому что ты решил поиграть в папарацци. – Ну же! Обещаю, когда его уволят, новый библиотекарь даст тебе всё, что только пожелаешь. – Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, Джисон. Было ясно, что он просто шутит, но только глупец не заметил бы горький подтекст. – Ты не голоден? – спросил вдруг Джисон. Он почувствовал, что тонкий пузырь неловкости, мешавший ему вести нормальный разговор впервые за месяц, взорвался и исчез. Минхо кивнул, пусть и был удивлён внезапной теме разговора, – О, отлично! – Отлично? – усмехнулся Минхо, – Зачем спросил? Джисон не знал, как ответить, потому что задал вопрос лишь для того, чтобы избежать дальнейших странностей. Минхо ждал, нужно было что-то ответить, и его рот сработал быстрее, чем мозг: – Не хочешь где-нибудь пообедать? Минхо широко раскрыл глаза. Джисон и подумать не мог, что когда-то ему будет неловко от обычного приглашения пообедать. Звать его куда-то казалось неправильным, особенно, после того, что он натворил, как поступил с ним, после того, как за месяц они едва ли обмолвились парой фраз. Он вот так просто приглашал его попить кофе, будто бы никогда и не предавал его дружбу и доверие. Хотелось, чтобы где-то над ними сейчас пролетело НЛО, чтобы оттуда вышли розовые человечки и похитили его, чтобы ему больше никогда не приходилось сталкиваться с позором и последствиями собственных ошибок. – Пообедать? – переспросил Минхо. НЛО поблизости не видно. Нельзя было солгать или отрицать сказанное. Потому он решил прикинуться дурачком. – Ну… да? Мы не разговаривали целую вечность! – попытка всё исправить только закапывала глубже, – Я имею в виду… нам нужно наверстать упущенное, если ты хочешь, конечно… Я заплачу! Ты ведь так и не взял свои книги, и это, отчасти, моя вина… – Отчасти? – Полностью. – Уже лучше. – Можем что-нибудь заказать и… поболтать? О… о чём угодно. Как в старые добрые времена, – о, эти отчаянные попытки сгладить вину, – Старые… старые времена. Минхо улыбнулся. Хороший знак. – Ну? Что? Что думаешь? – Джисон не знал, зачем настаивает, пусть и ясно дал себе понять, что не собирается вмешиваться в его жизнь, потому что не хочет больше доставлять ему неприятностей. Так или иначе, этот маленький шанс снова встретиться, просто поговорить, шанс взглянуть на него, шанс полюбоваться его красотой, не отводя взгляда, этот малейший шанс вернуть его, пусть и на несколько часов, казался скорее необходимостью, чем просто желанием. – Джисон, я бы с удовольствием. Хор. Он был уверен, что где-то позади запел хор. Ангельский хор. С удовольствием. Минхо сказал, что с удовольствием пообедает с ним. Джисон, внезапно приободрившись, уже собрался сказать, куда можно пойти, как вдруг энтузиазм угас – он увидел, как старший кому-то машет. – Ч-что… что ты… – заикаясь, пробормотал он, оглядываясь. – Джисон, – тот снова обратил на него внимание, – Я бы с удовольствием, но… я не могу. Имею в виду, не сейчас, – последние слова прозвучали так быстро, что даже показалось, что Минхо нервничает. Джисон не понимал, почему. – Но… кому ты машешь? – Джисон снова огляделся. – Джисон, у меня свидание. Свидание? – С ним, – уточнил старший, указав на высокого парня, облокотившегося на желтую машину. Отвратительный цвет, подумал Хан. Он поверить не мог. – Какой-то он старый… – всё, что он смог из себя выдавить. – Он не старый. Ему двадцать шесть. – Не старый? Да он же пенсионер. Где ты его откопал? В доме престарелых? – Джисон, мне двадцать два. – Да, а ему почти тридцать! – Нет! – Минхо, я не думаю… – Джисон внезапно замолк. Снова. Он снова делал это. Снова вмешивался в его жизнь. Заткнись, сказал он себе, просто не лезь, – Он симпатичный, – сказал он, в глубине души сожалея, что позволил себе взяться за старые дурные привычки. Старший, казалось, заметил и оценил его усилия. – Да, – он застенчиво улыбнулся. Он счастлив, подумал Джисон, ему идёт. Он не мог всё испортить. Без него ему было лучше. Неоспоримая истина, которую нельзя было игнорировать. Скрываться от реальности, где Минхо был намного счастливее без него, означало лгать самому себе, и это было настолько очевидно, что отрицать было всё равно, что отрицать принципы гравитации, всё равно, что ставить под сомнение важность воды для человечества, всё равно, что говорить, что Земля плоская, а у жирафов короткие шеи. Минхо было хорошо и без него. Джисон был просто помехой. – Я рад за тебя, – наконец, сказал он. – Он доцент. Я, конечно, больше не хожу на его занятия, но там мы и познакомились. Я собирался рассказать… – начал он с тенью вины в голосе, – Но… – Я понимаю, ты мне ничего не должен. Не нужно объясняться, правда, – заверил младший, чувствуя, как острый нож режет сердечно-сосудистую мышцу на крошечные кусочки. – Он мне нравится. Пока это просто интрижка, ничего серьёзного, но он мне нравится, – Минхо смотрел на тротуар, пытаясь избежать его взгляда. Джисон не лгал. Он правда был рад за него. – Думаю, мне пора, – вдруг сказал Минхо, глядя в сторону своего ухажера, ожидающего на другой стороне улицы, – Он заказал для нас столик в каком-то дорогом ресторане, так что… я должен идти. – Ты ведь сказал, это просто интрижка. – А почему бы и нет? – Интрижка со стариком. Берегись зубных протезов, когда будешь целовать его. Будет плохо, если они застрянут у тебя во рту, – Джисон не мог не пошутить. Минхо возмутился, но через секунду начал смеяться. – Был рад снова встретиться, – сказал Минхо, – Мы… нам и правда стоит сходить куда-нибудь вместе, например, выпить кофе. Ну, знаешь… наверстать упущенное. – Да, стоит, – Джисон улыбнулся. Они попрощались. Минхо ушёл, а Джисон стоял на месте, наблюдая за тем, как старший падает в объятия своего ухажёра, как мужчина нежно целует его в губы, как Минхо смущается, как тот берёт его за талию и, наклонившись ближе, что-то шепчет ему на ухо. Джисон отвёл взгляд. Это было уже слишком. Потому что он потерял его. Потому что потерял давным-давно, и вернуть не было ни единого шанса. Он потерял Минхо. И это была только его вина. Наступило принятие. Наверное, это заняло слишком много времени. После двух месяцев отрицания и тихих слёз, льющихся в подушку каждую ночь, Джисон принял необратимый поворот своей жизни. У него по-прежнему была девушка, которую он не любил, его отношения с Минхо не вернулись на круги своя – да, они были друзьями, но былой близости и след простыл – его не преследовал призрак того, какой могла бы быть его жизнь, будь он верен себе и людям, которых любил. По крайней мере, ему хотелось в это верить. Фасад, который он строил для себя всю свою осознанную жизнь. Он достиг цели, которую лелеял с той самой ночи, когда оказался в больнице. Он жил нормальной жизнью, как самый нормальный парень на свете. Он сделал это. Он не имел права скомпрометировать то, что строил так кропотливо, со вниманием относясь к каждой детали. Он воздвиг крепкий форт, укрепив его рвом и болотным крокодилом, защищающим совершенное творение. Минхо перестал ненавидеть его, родители чувствовали за него гордость, мать хорошо ладила с Суа – настолько, что уже успела подарить ей зонтик его бабушки, который та всю жизнь повсюду брала с собой, – отец был рад, что у сына появились серьёзные и стабильные отношения, не забывал и перед коллегами на работе им похвастаться. Раньше он такого никогда не делал. Его отец никогда раньше так много не улыбался. Равновесие на планете Земля пришло в норму, звёзды выровнялись, и факт небесных тел, тяготеющих и живущих на территории вечной Вселенной, был таким же неоспоримым, как и «нормальность» его теперешней жизни. Больше никаких сомнений, никаких прыжков в пустоту, никаких размышлений о том, что будет дальше, вся его жизнь была выкована по образцу, который подсовывало ему общество. Внезапно он понял, каким будет его будущее. Он получит диплом, женится на девушке, которую выбрали для него обстоятельства, найдёт работу, дом, возможно, заведёт детей, чтобы порадовать родителей внуками, которыми те будут хвастать всей округе. Никак иначе. Уверенность, безопасность, стабильность. Джисон больше не боялся будущего, потому что знал каждый его аспект. Так он и стал автором своей жизни. Легкой жизни, далёкой от трудностей встречи с собственным «я». Он больше не боялся. Возможно, это и правда был лучший его выбор, лучший из всех вариантов. Так почему же его тело цепенело от одной мысли об этом? Почему? Почему он постоянно чувствовал, что время движется, не переставая, а он – нет? Почему ему казалось, что он застрял на месте и задыхался, сам не зная, от чего? Почему ему казалось, что он живёт в теле совершенно другого человека? Почему он воспринимал себя не более, чем зрителем собственной жизни? Он блуждал по миру, не воплощая истинного смысла своего существования. Он был одурманен, опьянён идеей чего-то, чего, как ему казалось, он хотел, но храбрости, чтобы постоять за себя, не хватало. Он будто годами был героем шоу Трумана. У него не было сил вдаваться в подробности своих чувств. Он оказался пленником Карточного домика, созданного не кем иным, как им самим. Он перестал быть собой, превратившись в бледную тень себя прошлого. Пока кое-что не случилось. Пока он не понял, чего ему не хватало всё это время. Общепринятые убеждения заставили людей думать, что поворотные моменты в жизни – это феноменальные, легендарные события, полные скрытого смысла, что это мгновения, наполненные уникальностью и эпичностью. Поворотные моменты воспринимаются обществом как исключительные прозрения, вроде решения лететь куда-то в последнюю минуту, чтобы встретить любовь своей жизни на другом конце света, бег за поездом, билет в один конец в другую страну, без копейки в кармане, имея при себе одно лишь желание начать сначала. Смелые, экстремальные поступки – вот, что видят люди, когда общество просит представить их, как для них выглядит поворотный момент. Поворотным моментом Джисона оказалась жестяная банка. Бесполезная, никому не нужная банка от пива. Это был тёплый, прохладный день, который он проводил у Чана – совершенно обычная история. Лучи солнечного света просачивались сквозь зелёные занавески, которые старший, не подумав, купил и повесил в гостиной – выглядели они ужасно. Родители ещё утром попросили его на время пойти к кому-нибудь из своих друзей, потому что рабочие технического обслуживания собирались установить диджейский сет прямо в их гостиной. Видимо, такое важное событие, как годовщина их свадьбы, без него никак бы не обошлось. Они решили отпраздновать свой счастливый брак с размахом, возобновить свои клятвы и устроить большую вечеринку. Нет, не просто вечеринку. Заявление, декларацию их статуса. Список гостей кишел именами, которые Джисон видел впервые в жизни, мать заставляла его убирать сад перед крыльцом целых три дня, потому что садовник был в отпуске, а ко дню юбилея всё должно было выглядеть идеально. Все должны были видеть, каким светлым был их брак, какую любящую, безупречную семью они создали. Отец велел ему пригласить всех своих друзей и, конечно, не забыл упомянуть про Суа. Это был не праздник, это была выставка. Джисон и люди, которых он любил, были просто экспонатами. Все они согласились, не подозревая, что стали реквизитом для шоу. Итак, дом был оккупирован, а сам Джисон ждал наступления вечера, проводя время с ребятами, окружив себя пустыми и не совсем банками из-под пива. – Помочь прибраться не хотите? – спросил Чан, лавируя между пустыми бутылками, разбросанными по полу, пытаясь добраться до кресла. – Я не могу, – прокряхтел Чанбин, – Я мёртв, – а затем прикрыл глаза. – Ну же! Мне надоело каждый раз в одиночку за вами убираться. Чанбин никак не реагировал. – Ладно, с меня хватит. Это последний раз, когда я пускаю вас в свою квартиру. – Ты говорил так четыре дня назад, – рассмеялся Сынмин. Он лежал у дивана, положив голову Минхо на колени, а тот медленно водил пальцами по его волосам. Знакомая картина. Когда-то он делал то же самое Джисону, только вот теперь всё иначе, времена поменялись. Джисон быстро отвёл взгляд. – Значит, никто мне не поможет? Серьёзно? – никто не двигался, – Ладно, – последнее, что он сказал, прежде чем броситься на почти заснувшего Чанбина с поцелуями и объятиями. Тот, почувствовав на себе чужое не очень-то легкое тело, немедленно открыл глаза, делая всё, что было в его силах, чтобы скинуть с себя старшего. – Чан! Какого черта? – выкрикнул он. Пытаясь увернуться, он с грохотом упал на пол. – Ты ведь сказал, что ты мёртв. Я хотел воскресить тебя поцелуем. – Я не умер! – Чанбин, поднявшись на ноги, отступил назад, увеличив между ними расстояние. – Я не расслышал, тебе всё ещё нужен поцелуй? – Чан, улыбаясь, подошёл ближе. – Феликс? Ничего сказать не хочешь? – ах да, они всё же сошлись. Феликс пожал плечами и тихо засмеялся себе в рукав. – Целуй его, Чан. – Феликс! – всё, что успел выкрикнуть Со, побежав к двери. Быстро открыв её, он сбежал вниз по лестнице. Чан ринулся за ним со словами: – Будешь знать, как отказываться от помощи с уборкой! – Давайте приберёмся сами, – сказал Сынмин, и через несколько минут два пакета для мусора были заполнены пустыми банками, собранными одна за другой, – Феликс, не поможешь мне вынести их на улицу? – спросил Ким, указав на пакеты. Тот кивнул, и вскоре они оба вышли, а когда закрыли за собой дверь, Джисон понял, что не один. Минхо сидел в другом конце комнаты, но паниковать было нельзя. Всё в порядке. Ничего необычного. – На этот раз Чану не пришлось убирать всё одному, – заметил Минхо, оглядывая уже чистую гостиную. Джисон кивнул, и уже собирался ответить что-то смешное, чтобы разрядить обстановку, как вдруг – падение. Момент, когда всё изменилось, быстро и необратимо. Жестяная банка, оставленная на полу, всеми забытая. Хватило одного шага, чтобы поскользнуться и упасть. Будь они в кино, Минхо подхватил бы его на руки, но в реальности Джисон рухнул на жёсткий паркет. Минхо вскрикнул от неожиданности, надеясь, что младший ничего себе не сломал. Джисон почувствовал удар нижней частью спины, боль медленно расползалась по позвоночнику. Минхо бросился к нему. – Джисон, ты в порядке? – он сел рядом. – Думаю, одну банку они все-таки пропустили, – процедил он, стиснув зубы, сдерживая боль, чтобы не напугать старшего. – Больно? – допрос продолжился. – Нет, что ты! Ничего страшного, я в порядке. Смотри, сейчас я встану… – Джисон попытался подняться, но тщетно. – Подожди. Сейчас принесу лёд, – Минхо внезапно исчез из поля зрения. – Нет, Минхо! Не надо! Клянусь, всё в порядке! Я не хочу отморозить себе задницу! – Заткнись, – услышал он его голос из кухни, а затем открывающуюся дверь холодильника. Черт, худший день в его жизни, – Вот, возьми, – наконец, вернувшись, старший присел на корточки и протянул ему пакет со льдом. – Я не могу… будет слишком холодно… Минхо громко цокнул языком. – Что ты делаешь? Эй! – начал протестовать Джисон, когда тот попытался подсунуть пакет ему под задницу. Через пару секунд у него все-таки получилось, – Холодно! – вскрикнул младший. – Это лёд. От него так и так будет холодно. – Как скажешь, – проворчал он. Прошло немного времени, и он начал ощущать, как боль постепенно отступает, и это было ясно видно по выражению его лица. – Лучше? – Ага, – рассмеялся Джисон, – Гораздо лучше. – Мне кажется, это из-за меня. – Что? – Банка, на которой ты поскользнулся. По-моему, из неё пил я, – признался Минхо. – Значит, это тебя надо обвинить в покушении на убийство! – Джисон изобразил шок. – Я ведь не специально. – Я так не думаю, – ответил он, – Боже, как же холодно, у меня будто Санта Клаус в заднице поселился. Минхо рассмеялся. Пусть шутка и была совсем не смешной, он не переставал хохотать. Скорее всего, виной этому был алкоголь, циркулирующий в крови. Поэтому Джисон тоже рассмеялся, и не потому, что считал себя самым смешным человеком на свете, а просто потому, что смех Минхо был настолько прекрасен, что другого ему и не оставалось. – У меня голова идёт кругом. Я не могу, – глубоко вздохнул старший, успокоившись. – Не можешь что? – в груди, казалось, стало легче. – Не могу встать. – Тогда не вставай. – Тогда я опоздаю, – ответил Минхо. Его голова наклонилась опасно близко к его плечу. – Куда? На свидание со своим парнем? – спросил Джисон, не успев подумать. Черт. Как же мелочно и ревниво это прозвучало, – Я… я имел в виду… – снова попытался он, но Минхо его перебил. – Нет, я собирался зайти в супермаркет, пока он не закрылся. – О… значит, тебе нужно… встать и… – Он мне не парень, я ведь говорил. Джисон прекрасно знал, что Минхо не считал этого двадцатишестилетнего деда своим парнем, но его действия и характер их отношений говорили совсем о другом. Джисон вспомнил, как тот преподнёс Минхо огромный букет роз, каждая из которых символизировала дни, проведённые вместе. – Почему? Мне кажется, он тебе подходит, – Джисон не лгал. Парень казался очень милым. – Не знаю, – выдохнул Минхо, – Не чувствую, что мы уже приблизились к этой точке. – Это потому, что ты язык распускаешь, – пошутил Джисон. – Что я делаю? – Язык распускаешь. Ты целуешься слишком слюняво. Целовать тебя – все равно, что целовать ламу. – Сейчас же возьми свои слова обратно! – сказал старший, ударив его по плечу. – Нет. – Неправда! – Ладно, неправда. С языком всё в порядке. – Спасибо. – Зубы – вот в чём твоя проблема. Джисон решил продолжить испытывать его терпение. – Ты только что…? – Минхо, казалось, был готов драться. – Ага. – Я, может быть, и задеваю тебя зубами, но, в отличие от некоторых, хотя бы не кусаюсь. – Это было всего раз! – Джисон поверить не мог, что у Минхо хватило наглости вспомнить этот случай. – Я свой член неделю не чувствовал. – Я не нарочно! Это ты виноват, ты дернул меня за волосы. Это был инстинкт! – Да-да, помню, – сдался Минхо, – Ладно, ты не кусаешься. – Спасибо, – отшутился младший, – И вообще, мне даже понравилось. – Что? – Ну, когда ты… провёл по нему зубами, это было… ново, – казалось, лицо покраснело до состояния помидора. К счастью, Минхо не заметил. – Тогда попроси об этом Суа, – предложил он, – Ну… я имею в виду… Ах да, Суа, его девушка. Точно. – О, э-э… не думаю, что могу… – Джисон всей душой надеялся, что старший не заметит, как он смутился. – Почему? – удивился тот. – Мы… мы ничего такого не делаем, – признался он, заставив Минхо на пару секунд замолчать. – Мне казалось, вы очень близки. – Да, но… мы в этом плане остыли друг к другу, и… – Ты не хочешь заставлять её? – закончил за него Минхо. – Да, скажем так, – соврал он, потому что правду сказать не мог. Он не мог сказать, что с ней просто не получалось. Он не мог сказать, насколько неправильной казалась мысль о сексе с ней. Сказать о неловкости, которую он чувствовал каждый раз, когда она пыталась расстегнуть его ремень, непонимании, которое отражалось на её лице каждый раз, когда он просил перестать. Не мог сказать, что после Минхо у него не было никого. Потому что это было слишком. – Правильно, – ответил старший, – Значит, ты бережёшь себя для более важного момента. – Вряд ли, я уже давно провалил эту миссию, – и было очевидно, на что он намекает. – Я заметил, – Минхо безуспешно попытался скрыть улыбку, – Кстати, пора бы убрать лёд. – Да ладно? А я успел привыкнуть! – воскликнул он, но не стал сопротивляться, когда Минхо отложил пакет в сторону. – Ну, что? Как ты себя чувствуешь? – М-м, кажется, лучше. Попробую-ка я… – сказал он, отвернувшись, и поёрзал, – Да, теперь я хотя бы могу шевелить своей задницей, – и в тот самый момент, когда он развернулся, понял, что лицо Минхо находится настолько близко, что сердце вдруг пропустило удар. Минхо, замерев, смотрел ему прямо в глаза, – Что? – его голос дрогнул. Минхо не ответил. Джисон, не в силах выдержать его напряженного взгляда, опустил глаза. На губы. Разум гадал, какие же они на вкус, спустя столько времени. Они всё такие же или… выдают вкус того, кому дозволено их целовать. Ярость. Джисон внезапно почувствовал ярость, ревность, собственничество при мысли о том, что кто-то другой теперь целует эти губы. Он никогда не чувствовал чего-то подобного. Он никогда не думал об этом, даже в голову не приходило. Зависть – вот, что он чувствовал. Он судорожно сглотнул, пытаясь отогнать эти мысли, и прикрыл глаза, бессознательно прижавшись лбом ко лбу старшего. Минхо не вздрогнул, не отстранился, не оттолкнул. Он был так близко. Джисон чувствовал, как его дыхание щекочет кожу, чувствовал, как собственное сердцебиение отдаёт в ушах. Близко, близко, близко. Так близко, что ещё чуть-чуть, и сократить это мизерное расстояние и поцеловать его. Снова поцеловать его. Снова дышать. Никто из них, казалось, не решался двинуться с места. Они были околдованы, были под чарами, которые даже не пытались снять. Казалось, время остановилось, будто так было всегда. Будто всегда были только они, и никого больше. Джисон, чьи глаза по-прежнему были закрыты, почувствовал, как старший медленно провел ладонью по его щеке. В голове помутнело, и он решился. Он потянулся вперед, чтобы поцеловать. Минхо остановил его, но руку не убрал. – Я не могу, – прошептал он, и одно конкретное воспоминание внезапно всплыло в памяти, – Не могу. – Он не твой парень, – отчаянно пытался Джисон. Внутри бушевала буря смешанных чувств. – Я не могу, Джисон, и ты это знаешь. Джисон знал. Слишком хорошо знал. Вот почему он хотел, чтобы Минхо ненавидел его, вот почему хотел, чтобы игнорировал, почему хотел, чтобы никогда не прощал. Искушение было слишком сильным, но Джисон знал, что тоже не может. Больше не может. Минхо поцеловал его в кончик носа. Привязанность, чистая привязанность. Он встал и направился к двери, оставив его на полу. – Скажи, ты ещё чувствуешь что-то? – вопрос, оборвавший все связи между его рациональными и иррациональными эмоциями, – Хоть что-нибудь? Рука Минхо, тянувшаяся к дверной ручке замерла. – Пока, Джисон. И он ушёл. Джисон не пошёл за ним. Не встал, не закричал, не сделал никаких героических жестов. Он не пытался вернуть его, потому что знал, что не сможет сдержать обещание. Минхо заслужил свободу, заслужил, чтобы его любили по-настоящему, а Джисон этого ему дать не мог. Даже если бы захотел. Дверь снова открылась, и он обернулся, чтобы посмотреть, кто это. Может быть, Минхо вернулся? Может, собрался сказать, что всё ещё любит? Слишком эгоистично ждать чего-то подобного, когда он не мог предложить ему ничего, кроме боли. Эгоист. Он настоящий эгоист. Но пришёл не Минхо. Минхо не вернулся. – Джисон, что произошло? – Чан. Джисон оглянулся, немного смущённый обеспокоенным тоном, с которым говорил старший. – Что? – спросил он, наконец, поднявшись на ноги. – Скажи мне, что у меня просто галлюцинации, и это не Минхо сейчас плакал, стоя на лестнице. Плакал? Минхо плакал? Джисону убить себя хотелось. Почему каждый раз, когда он пытался всё исправить, получалось только хуже? Почему он каждый раз делал ему больно? В голове царил полный хаос, а зрение начало расплываться из-за слез, которые он пытался сдержать. Он упал на диван, стоящий позади. Минхо больно. Ему всё ещё было больно, а Джисон ничего не мог с этим поделать. Бессилие – только это он и чувствовал, уставившись в какую-то неясную точку перед собой. Чан сразу замолчал, увидев, что друг находится на грани нервного срыва. Он сел рядом, положив руку на плечо, Джисон взглянул на него, но будто бы смотрел сквозь. Он чувствовал, что весь мир вокруг не существует, лишь пустынный след и страдания, настолько сильные, что уничтожают всё вокруг. Всё, что он чувствовал, это его боль, всё, что он мог слышать, это звуки его рыданий, бросающих его тело в самые неконтролируемые конвульсии, которые он когда-либо испытывал. Все, что он чувствовал, – это отчаяние и уверенность в том, что выбора нет. Никаких шансов избавиться от этой невыносимой боли. Ничего, у Джисона не осталось ничего. Чан не пытался успокоить его, просто крепко обнимал, пока и слёз не осталось. Всхлипы прекратились. По спине пробежала дрожь. Ему вдруг стало холодно, или, быть может, это было отражение пустоты, которую он ощущал внутри. Руки Чана по-прежнему покоились на его плечах, и он был рад, что друг оказался рядом. Он поднял на него глаза. – Значит, мне не показалось. – Нет, – ответил Джисон, вытирая щеки. – Джисон, я не дурак. Мы не дураки, – осторожно начал Чан. – Ты о чём? – Мы делаем вид, что всё по-прежнему, но все мы знаем, что происходит между вами. Вы поругались прямо на наших глазах, так что мы, как-никак, всё поняли. Может, и не в деталях. Может, у меня и нет точной картины того, что произошло. Может, я и не знаю всего, но… я хочу задать тебе один вопрос, – Чан казался серьёзным. Джисон кивнул, – Как ты сам себя ощущаешь? Что это ещё за вопрос? – С чего ты вдруг спрашиваешь? – Не важно, просто скажи: как ты себя ощущаешь? Ты доволен тем человеком, которым являешься? – настаивал он, но Джисон по-прежнему не понимал, что от него хотят. – Я… – попытался он, но его снова прервали. – Ладно, неважно. Не отвечай. Я просто скажу, как есть. – Ладно… – Слушай. В этом мире мы одни. Пусть мы боремся с одиночеством, пусть одиночество воспринимается как проблема, которую нужно исправить, пусть человек – социальное существо, и мы не можем жить и выживать сами по себе, мы одни. Прежде чем ты что-то скажешь, дай мне закончить, – Джисон открыл рот, но Чан жестом попросил его подождать, – Каждый из нас, на этой земле, так или иначе, боится одиночества. Это естественно, в этом нет ничего плохого. Точно так же нет ничего плохого в желании быть частью чего-то, потому что всем нам нужна компания, нам нужно говорить, нам нужна эта тупая болтовня ни о чём, нам нужен смех, споры, потому что все мы – люди, а люди должны чувствовать себя людьми. В этом тоже нет ничего плохого, нет ничего эгоистичного. Всем нам хочется, чтобы общество нас приняло, все мы ищем одобрения со стороны тех, кто нас окружает. И даже так: пусть мы и не можем существовать друг без друга, в конце концов каждый из нас сам по себе. Даже если кто-то спит рядом с тобой, даже если кто-то готовит для тебя ужин, даже если тебе есть с кем провести вечер, ты один. И когда ты засыпаешь, когда ты остаёшься наедине со своими мыслями, душой и ничем больше, никто и ничто не может вторгнуться внутрь тебя. Только ты. Даже если ты думаешь, что можешь пустить кого-то себе в голову, это не так. У тебя есть ты и только ты. – Чан, это очень интересная мысль, но… – Я сказал: «Дай мне закончить», так что заткнись, спасибо, – перебил его Чан, – Ладно, о чём я говорил? Ах, да. В конце концов, ты один. Ты рад, когда люди вокруг восхищаются тобой и принимают тебя, но что, если ты – это не ты? Я долго наблюдал за тобой, Джисон. Я наблюдал за вами обоими и, как я сказал, я не знаю подробностей, но просто скажи: ты счастлив? Тебе нравится то, что ты видишь в зеркале? В какой-то момент любой из нас остается один. В какой-то момент всё, что у тебя останется, – это ты сам. Трудно дышать, трудно идти дальше, когда теряешь себя. Я понимаю, мысль о том, что когда-то тебя все оставят, пугает. Понимаю, что страшно осознавать, что люди, которых ты всем сердцем любишь до глубины души, когда-нибудь покинут тебя; что все они бросят тебя, как только ты покажешь свою истинную личность, свои настоящие мысли. Ты готов избавиться от всего этого ради них? Готов позволить человеку внутри себя умереть, просто потому, что не хочешь, чтобы тебя бросили? Готов отказаться от себя? Ты сможешь это вынести? Сможешь жить с мыслью об этом? Тебе не нужны другие, Джисон. Тебе нужен ты. Признай это, и тогда всё вокруг станет намного проще. Даже если тебе будет больно, даже если мир рухнет, ты останешься собой. Ты научишься отличать тех, кто любит тебя за то, кто ты есть, от тех, кто любит твою маску. Ты должен любить тех, кто принимает тебя. Придёт время, и ты не упадёшь, не сделаешь ошибку, потому что научишься рассчитывать на самого себя. Это твоя жизнь, Джисон. Не моя, не моего соседа, даже не Божья. Она твоя, и ты не можешь жертвовать ей, иначе навредишь себе или еще хуже: тем, кому ты не безразличен. Не позволяй страху взять над собой контроль. Прими себя таким, какой ты есть. Просто не сопротивляйся. И тогда одиночество больше никогда не будет угрозой. Прозрение. Да, Джисон боялся остаться один, боялся одиночества, и даже не осознавал, что первым, кто его бросил, оказался он сам. Он никогда не понимал, что был архитектором собственной боли. Банка, на которой он поскользнулся, Минхо, слова Чана. Все это привело к одному единственному выводу: его страхом всегда был он сам. Он не надеялся, что щелчок, и он вдруг перестанет бояться, нет. Речь Чана была ключом к прозрению. И это было только начало. Страхи никуда не исчезли, но Джисон вдруг понял, что может бросить им вызов. Он не знал, как, не знал, когда, но знал, что должен. Все это время он пытался задушить, разорвать и уничтожить собственное сердце, потому что решил: не хочешь чувствовать боль – не чувствуй вообще ничего. Потому что думал, что будет правильно остаться в той крепости, построенной на мечтах, от которых он отказался. Пришла пора освободиться. Освободить своё сердце, свой разум, свою душу. – Я просто прислушаюсь к себе, – Джисон резко встал, удивив Чана такой внезапной реакцией. – Что ты собираешься сделать? Джисон, ты слышишь меня? – Последую зову своего сердца. Он энергично вышел из комнаты, будто это не он только что около получаса не мог перестать плакать. – Зову своего сердца, – повторил Чан, – Я провожу философский дискурс, говоря о теории Аристотеля о человеческой природе, а он вот так подрывается и уходит, так ничего и не объяснив, – он вздохнул, – Хватит с меня мотивационных речей.