Скользящий

В общем, смотри, Свет: фотки я тебе отобрал. Даже пронумеровал на всякий случай — от начала к концу. Тебе, скорее всего, половина не понадобится, но мало ли. Чтоб выбор был. Честно говоря, я собирался тебя нахрен послать, как и всех журналистов. И вообще, дурацкая идея с этой книжкой. Кто её читать-то будет, кого интересует хромой и заикающийся бывший фигурист? Так что, когда твоя затея провалится, вини Юльку, это она меня уговорила. Ну, в конце концов, с меня ведь не убудет? Всё равно делать особо нечего. Так что, если тебе захочется о чём-то расспросить поподробнее — звони, пиши. Ты, наверное, спрашивать не только меня будешь? Насчёт Юльки я даже не сомневаюсь, да и Гугл наверняка захочет воспоминаниями поделиться. Ему ж только повод дай рот раскрыть. Да, и я могу тебя с Русом свести, с пацанами. На льду, понятно, они меня практически не видели, зато могут много ржачного вспомнить про то, каким я был без коньков. Не знаю, захочет ли с тобой говорить Лебедев, но можешь попробовать связаться и с ним. Интересно, помнит ли он, как я к нему в первый раз ввалился. Тогда-то он даже и бровью не повёл — кремень, вселенское спокойствие… ну, ты знаешь Лебедева. А сейчас мне кажется, наверняка в глубине души он прихуел малость. Фотку, понятно, я сделал не в тот раз — уже месяца три спустя. Но там так всё и было: стол в полкомнаты, шкаф, шторы эти синие. Он их обычно занавешенными держал, но иногда раскрывал — и, Свет, какой же там был вид на реку охрененный. Я в первый раз думал, у него в кабинете наверняка должна быть стеклянная витрина с кубками. Нифига подобного. Не кабинет, блин, а логово буддиста-отшельника — ну, ты сама всё видишь. Короче, дело было в начале марта, как раз перед весенними каникулами. Мы с пацанами собирались оторваться по полной, но у матери моей были свои планы — и я рассчитывал их сорвать, пока не поздно…

***

Когда в просвете коридора в третий раз мелькают синеватые лампы под потолком катка, Тёма фыркает, пожимает плечами. Надо было всё-таки спросить дорогу, зря он на схему понадеялся. А теперь и спрашивать не у кого. Где-то сзади, в тёмных коридорах, бабка, наверное, до сих пор шуршит тряпкой и шваброй, но пойдёшь её искать — заблудишься окончательно, Тёма в этом даже не сомневается. А все, кто катались, наверное, уже разошлись. Тёма сначала голоса слышал и шаги, пока по коридорам бродил. Целая толпа вышла ему навстречу из раздевалки. А сейчас тихо, Тёмины шаги эхом по коридору разносятся — даже стрёмно как-то. Тёма вздёргивает подбородок, на ходу распрямляет плечи. Может, он вообще зря припёрся, может, Лебедева здесь нет давно. Хотя администраторша по телефону уверяла, что раньше восьми он не уходит. А сейчас… сейчас уже пятнадцать минут девятого. Коридор обрывается, Тёма неохотно выходит в синеватый свет, останавливается у бортика: на льду всё-таки кто-то есть. Высокий худой парень в чёрной водолазке и штанах скользит энергичным, размашистым шагом, всё быстрее, быстрее, отталкивается — и вылетает в прыжок, крутится, приземляется уверенно, будто один оборот скрутил в воздухе, а не четыре. И тут же — ещё один прыжок. И ещё. Тёма не сразу переводит дыхание. Фигура в чёрном проносится мимо бортика — Тёму обдаёт прохладной воздушной волной. Это ж охуеть какая скорость. Дома так никто не катался. В центре катка парень садится на одну ногу, вытягивая руки перед собой, и вращается. Тёма на вращениях обычно считал обороты, сбивался, и тренер недовольно твердил, что он теряет в скорости, а этого, похоже, количество оборотов вообще не беспокоит — да и разве может он сбиться? Вращаясь, он немного замедляется, меняет позу, и Тёма залипает на его руки. И когда он прыгал, и сейчас, когда рисует лезвием круги на льду, у него руки живые, чуткие. Кончики пальцев чуть согнуты, запястье расслаблено — будто он держит за горло кого-то невидимого, аккуратно, бережно, так, что совсем не больно, и в любой момент сожмёт на этом горле ладонь. Дорожку шагов парень скорее обозначает, чем выполняет в действительности, и неторопливо катится к бортику. Тёма машинально отступает в сторону, пока он наклоняется, надевает чехлы, берёт со скамьи куртку и накидывает на плечи. Вблизи он вовсе уж не так молод, парнем его не назовёшь. Вообще-то, такие морщинки на лбу и у переносицы обычно проглядывают у тех, кому под сорок. Но разве, блядь, в сорок так прыгают? Дверь у Тёмы за спиной легонько стукает, прикрываясь. Наверное, там раздевалка. Эх, надо было сразу у мужика этого спросить, как в кабинет пройти. Вдруг он в курсе. Ну ничего, Тёма столько времени уже даром потерял — ещё минут пятнадцать подождёт. Мужик выходит даже быстрее — уже в тёмных брюках и рубашке, волосы, кажется, влажные. Смотрит на Тёму вопросительно: — Ты ждёшь кого-то, что ли? — Вообще-то, да, — Тёма переступает с ноги на ногу. — Мне бы к тренеру Лебедеву, если он не ушёл ещё. Короткое поднятие бровей: — Ну, пошли тогда. Он направляется к боковой лестнице, Тёма по ней спускался совсем недавно. Он прибавляет шагу, следуя за широкой спиной. Мужик поднимается быстро, у Тёмы немного ноют коленки. — Круто катаетесь, — вырывается прежде, чем он успел бы подумать. — Спасибо. — Но вы ведь не выступаете уже? — Нет. Но навык предпочитаю не терять. Мужик сворачивает в коридор, останавливается перед второй по счёту дверью. Тёма наверняка здесь сегодня уже проходил, но надпись на табличке «В. Ю. Лебедев, тренер высшей квалификационной категории» бросается в глаза только сейчас. Из кармана брюк мужик достаёт карточку, прикладывает к двери — и дверь открывается. — Что стоишь, — он смотрит на подрастерявшегося Тёму, — проходи. И Тёма проходит. Ему кивают на стул с высокой спинкой, а сам хозяин кабинета проходит за стол, садится. Смотрит на Тёму выжидательно. — Итак? — Ну, — Тёма скрещивает ноги под стулом, вдыхает глубже, стараясь не волноваться. — Вы Валентин Юрьевич, верно? — Верно. — Я Тёма. Артём, то есть. Ткачёв. Завтра у вас просмотр должен быть. В группу к себе будете отбирать. Правильно? — Правильно, — Валентин Юрьевич слегка пожимает плечами. — Артём, я никакие вопросы о поступлении в группу не решаю до просмотра. Сначала я должен увидеть тебя на льду. — Ясно, — у Тёмы вырывается смешок — на нервах, наверное. — Только я — наоборот. Ну, то есть, я пришёл вас заранее попросить, чтобы вы меня не взяли. Чтоб вы вообще сказали, что мне фигурным катанием заниматься смысла нет. Брови чуть-чуть приподнимаются, чёрные, густые. — Неожиданно. Артём, если ты не хочешь у меня заниматься, зачем тебе приходить на просмотр? — Да это всё мама, — Тёма дёргает рукой, будто отмахиваясь. — Фигуриста из меня, блин, хочет сделать. Ей тренер на нашем катке сказал, что у меня, типа, способности, и что в пятницу как раз просмотр у Лебедева. А нафига мне это? На меня и так пацаны уже косятся: ты, Тёмыч, вроде нормальный пацан, а спорт у тебя какой-то пидорский. Да блин, я, вон, лучше тачками заниматься буду. Устроюсь куда-нибудь в сервис, или с ребятами сложимся, мастерскую откроем. И вообще, это всё нескоро, только после девятого класса. А мама почему-то вбила себе в голову, что, если я не стану спортсменом, то или сопьюсь, или на зону заеду. Но я ж не такой, как батя, я ж не собираюсь… Тёма осекается, понимая, что сказанул лишнего. Хмурится, смотрит на Лебедева. Тот наклоняет голову. — Хорошо. — Хорошо? — неуверенно переспрашивает Тёма. Он почему-то ожидал, что разговор выйдет тяжелее: расспросы всякие начнутся, уговоры, звонки маме, чего доброго. — Я скажу твоей матери, что тебе не имеет смысла заниматься фигурным катанием. Лебедев вытаскивает из ящика толстый блокнот, раскрывает, перелистывает. Тёме плохо видно, что там — вроде, схемы какие-то, стрелки. — Чё, серьёзно? — он сам не знает, что дёргает его за язык. — И врать не стрёмно? — А где ты видишь ложь? — Лебедев поднимает на него глаза — большие, тёмно-карие. Почти чёрные. — Профессиональный спорт требует выдержки, дисциплины, готовности отдавать ему все силы. Если в тебе этого нет, чемпионом ты не станешь. Ни мне, ни тебе незачем попусту тратить время. Опять блокнот к себе придвигает, щёлкает колпачком ручки. Что-то пишет. Тёма смотрит на него, пальцами похрустывает. Всё хорошо, всё просто охуенно, можно идти. Сразу к пацанам — похвастаться, что от катка навсегда избавился. Не, ну так-то, кататься было прикольно. Но одно дело — пару раз в неделю, чисто для себя, для удовольствия, а другое — вкалывать сутками. Группу Лебедева кое-кто казармой называет. Интересно, а все его ученики умеют четверные прыгать? — Вы катались здорово. — Спасибо. Ты говорил. — А меня могли бы так научить? Лебедев медленно поднимает голову, вглядывается в Тёмино лицо. Тёме хочется поёрзать, но он заставляет себя сидеть прямо. — Чем вызван твой вопрос? — Ну, — Тёма медлит, — так, как вы, я бы, наверное, хотел. А не как эти педики в колготках. Лебедев усмехается. Подпирает щёку ладонью, смотрит задумчиво. — А стоит мне время на тебя тратить, Артём? Тебя же вертит, как флюгер. Через неделю опять передумаешь. — Не передумаю, — тут же вырывается у Тёмы. Он так и сидит ровненько на краешке стула, как будто в позвоночник штырь железный загнали. Ждёт, что Лебедев скажет. Как будто ему прям пиздецки важно после всего, что наболтал, всё-таки выйти на лёд и прыгнуть четыре оборота так, как прыгает Лебедев — пружинисто отталкиваясь, раскручиваясь, не чувствуя земного притяжения. Лебедев аккуратно, не спеша дописывает в своём блокноте, закрывает его, кладёт сверху ручку. — Ладно, — поднимается, накидывает поверх рубашки спортивную куртку. — Пойдём. Коньков с собой нет? Тогда в зале покажешь мне, что умеешь. Лет тебе сколько? — Одиннадцать. — Так… Раз уже одиннадцать, думаю, тройной сальхов для тебя труда не составит. Тёма в этом совсем не уверен. Двойные прыжки — ещё куда ни шло, а тройные у него получаются через раз. Он неуверенно косится на Лебедева, и тот качает головой. — Смотри, Артём. Сегодня — лёгкая версия, знакомство. Ты показываешь свои возможности, я обозначаю, чего именно я от тебя требую. Если не годишься — выставляю тебя сразу. И ты сейчас можешь уйти, не стесняясь, если решишь, что моя система подготовки тебе не подходит. Сразу говорю, выдерживают не все. Тёма тихонько ухмыляется, первым выходя в коридор. Чтобы он, да не справился? Он всем покажет, и Лебедеву в первую очередь, что пацаны из Чертаново не бросают дела на полпути.

***

Если бы мне не хотелось так сильно это доказать, я бы, наверное, раз десять бросил. Особенно в первый год. С катка приезжал и в одиннадцать вечера, и в первом часу ночи. А ещё ж ведь школа наутро. Один плюс: мама быстро смирилась с тем, что я на домашку забил окончательно. Лебедев после первой же тренировки сказал, что техника у меня никуда не годится. Он мне всё заново ставил — особенно подходы к прыжкам. Ух, как меня это бесило… Но, Свет, если бы тогда я не поломал старого, привычного, не переучился — прыжок в четыре с половиной оборота я бы точно никогда не прыгнул. Ну, а к Лебедеву и к его методам я постепенно привык, притёрся как-то. У меня, кстати, часто спрашивали, особенно после больницы, был ли он диктатором. Не знаю. Если считается, что диктатор — это тот, кто орёт, ругается, швыряет в тебя коньками, то это совсем не про Лебедева. Если… В общем, Свет, глянь вторую фотку, она со сборов. Это были первые в моей жизни сборы, Лебедев нас повёз в Карелию. Белобрысого в шапочке узнаёшь? По-моему, Коробанов не так уж сильно изменился. А Юльки на фотки нет, но она тоже с нами была там, на базе. Там я с ней и познакомился…